Волнение. Ожидание. Любовь.

      И это было так глупо, так странно, просто до боли абсурдно, ведь он видит не Керри перед собой, точнее, не этого человека, который уже давно легенда рока, проживший немало лет, имеющий всё, даже жену с детьми, а того, молодого, если не сказать что маленького, играющего с Джонни в одной группе, однозначно раньше, чем был совершён налёт Джонни на башню Арасаки, наверное, это года десятые, точно десятые, на шее — на шее Керри висят медальоны Сильверхенда, и у него ещё короткие волосы, он ещё тащится по нему, по своему, блядь, другу, который переспал, сука, с каждым в этой группе. Тупо, сука, как же тупо! Почему это вообще всплыло перед глазами? Какого, блядь, чёрта воспоминания Джонни пробились к нему так сильно? Какого, блядь чёрта они всплыли сейчас? Какого, блядь чёрта он видит это всё? Почему именно сейчас? Зачем? Почему? Как это, сука, контролировать?

Не сейчас. Всё потом. Всё неважно.

      Ближе, намного ближе, теплее, жарче, блядь до талого, до непристойного, до откровения в перерыве на слёзы на кухне посреди ночи, до очередного кошмара, до кромешной тьмы и страха, страха за себя, за человека рядом, страха человека рядом во всём его естестве. Пот, духи, стоны — мысли заполняет ненужный поток вопросов, не заданных ранее, не заданных вообще, ни сейчас, ни в будущем, ни при каких обстоятельствах, незачем спрашивать — ответы и без того известны, они там, внутри, где-то в очертаниях черепной коробки, кривой и неправильно спаянной, решения, выходящие из которой являются конвенциально неправильными, стереотипно непризнанными. Да и хуй с ними со всеми. Где они вообще? В своей квартире или в гримёрке перед очередным концертом, где Джонни запер дверь на ключ? Что, сука, происходит?       Резко, до тошноты доходит запах. Проклятый, старый, пыльный запах гримёрки, въевшийся в стены, в ковёр, в потёртый диван — запах пота, дешёвого пива и лака для волос, который Керри тогда так любил. Он прямо в ноздрях, физически, вот тут, в самой глубине черепа, будто только вдохнул полной грудью, относительно возможного раскрытия грудной клетки, возможности дышать в целом. Кажется, он вдыхает так глубоко и наяву. И ладони липкие от чего-то — то ли от пива, то ли от конденсата со стакана, а может, это просто нервы, та гребанная, знакомая до дрожи влажность кожи, знакомая ему самому, но вряд ли присущая хозяину воспоминаний о десятых годах.       Он смотрит на Керри. Не на того, в настоящем, а на этого — с горящими, наивными глазами, с этой чёртовой самоуверенностью, с которой натягивает гитару на шею, и медальоны Сильверхенда холодно стучат о гриф. И он знает, знает до скрежета в зубах, что сейчас Керри обернётся, улыбнётся своей фирменной, немного кривой улыбкой и скажет что-то пафосное и дурацкое, знает и то, что после концерта позовёт Альт и забудет о Керри нахер, играть интересно, а настоящие мотивы не ясны. И он, блядь, уже ждёт этих слов, они уже на языке, на его, на языке Керри, на чьём угодно, они уже висят в воздухе, смешиваясь с запахом и предвкушением. А потом — резкий толчок. Не в памяти. В реальности. В теле. Где-то здесь и сейчас чьи-то пальцы впиваются ему в плечо, в самое мясо, через кожу, и голос, не его, другой, пробивается сквозь этот шум в голове.       — Эй. Эй, ты меня слышишь?       Слышит? Да он, блядь слышит, как у него в ушах кровь стучит и сердце грозится остаться где-то поперёк горла в попытках вырваться наружу. Слышит, как хрустят кости в шее, когда он резко поворачивается, пытаясь понять, где он, кто он, чьё это тело, которое сейчас дрожит мелкой, противной дрожью. Прошлое навалилось плитой, придавило, отобрало воздух, чужое, мать его за ногу прошлое! И самое пиздецовое, что он не может понять — что реальнее: эта комната, этот голос, это тело... Или тот липкий пол гримёрки под ногами и обещание на сцене, которое они давали друг другу тогда, до всего, до всех предательств, до всей этой ебнувшейся жизни.       Рука тянется к украшениям на шее партнёра, тем самым жетонам перед глазами и обычными цепями наяву. Срывает их нахер. Металл летит в стену, отскакивает, падает на пол, под тумбу, а лучше бы в окно и навсегда, лучше бы он сам, лучше бы никогда не знать, не брать этот заказ, не терять никого, не терять себя. Лучше бы, лучше бы, лучше бы...

      НАХУЙ ИДИТЕ! ВСЕ, БЛЯДЬ, НАХУЙ!

      Толчок. Первый. Третий. Дальше глубже, дальше сильнее, дальше плевать, дальше забыться, дальше прогнать эти мысли, прогнать воспоминания, обрывки, всё, всё своё существо сжечь до тла и нахуй, нахуй всех, нахуй себя, нахуй, сука, нахуй! Кожа покрывается потом до неприличия сильно, сил меньше у обоих, но, когда это волновало? Кожа горячая, дорогие духи, эти самые, сладкие, приторные, въевшиеся во всю одежду — точно Керри. Керри... Горячий, всегда подтянутый, с золотым хромом, с неописуемым стилем; такой живой и неповторимый, конченный и пизданутый, умеющий любить и принимающий любовь, до си боящийся. Керри... С короткими тёмными волосами, без татуировок, в своей любимой жилетке, на рассвете становления группы; волнующийся и всегда считающий себя вторым, всегда считающий, что не способен ни на что без фронтмена, всегда Керри, которого знает Сильверхенд, всегда в его памяти резкими обрывками, всегда непредсказуемо, всегда только так — до желания застрелиться прямо на месте, до желания не видеть чужих флешбэков, до желания не знать их прошлого, до желания не думать о природе их взаимоотношений, до желания не чувствовать это. Что «это»? Наверное, ревность, притупленную и неоправданную, потому что всё было слишком давно, когда его не было и в помине, когда его матери не было на этом свете, и на нём ведь белым клином свет не сошёлся же, чтобы его так беречь и разгадывать, о чём думает.       — Ви, блядь, ало!       Точно. Толчки прекратились — он подвис, вжался лицом в чужую шею и замер, дыша даже не загнанно, а будто потерянно и панически, до рваных вдохов и выдохов, до абсолютной сбивчатости дыхания, до невозможности дышать вообще, до полного отрицания кислорода, до вдыхаемого только лишь запаха пота и духов, до этого голоса-крика, до руки, хватающей за волосы и поднимающей голову, дабы заглянуть в глаза.       Кажись, он пугает его до желания ударить или показать всевозможным психотерапевтам. Но странно одно — Джонни молчит, а страшно другое — он не понимает, чьи эти чувства: его или Джонни. Есть ли Джонни в его голове вообще?       Керри. Прямо здесь. Дышит ему в лицо, глаза дикие, злые. А может, не злые. Может, напуганные. Хуй его знает, что там у этого долбоёба в башке творится. Всегда как загадка, как ёбанная шарада, которую хрен разгадаешь, води на передачи для самых умных и то один хер не поймут природу Керри. Но это он так только защищается, утверждая себе, что Керри сложный, нихуя он блядь не сложный, это он в край, поехавший головой с чужим сознанием и набором памяти, как блюрей дисков.       — Ты где, а? — он снова вырывает его из потока мыслей, картинок, этого блядского кино в голове. — Где, блядь?       А где он? В пизде какой-то под названием «прошлое». В пыльной гримёрке. В-десятых, блядь, годах. В моменте, который ему не принадлежит, который выдрали из чужой башки и воткнули прямо ему в глаза, как проклятый слайд на старой презентации, на неработающей аппаратуре, всё больше и больше напоминающей его самого.       — Я.. – голос срывается, хрипит. Сухой язык, губы потрескались. Говорить трудно. — Я тут.       — Тут, – передразнивает Керри, и его пальцы впиваются в его плечи, трясут, не сильно, но достаточно, чтобы мир качнулся и сузился до одного лица. — А я, блядь, кто? Скажи. Скажи, сука, кто я?       Молчание. Смешно то блядь как. Гудит в ушах. Белый шум. В этом шуме тонет всё: и прошлое, и настоящее, и этот ебнувшийся город за окном. Остаётся только лицо перед ним. Изрезанное жизнью, морщинами, дерзкое и уставшее. Не то, что в памяти. Совсем не то.       — Керри, — выдыхает он. И имя обжигает нутро, как кислотой.       — Керри, — повторяет тот, и его хватка ослабевает. Руки опускаются. Он отступает на шаг, и между ними возникает провал. Метра два пустоты, может и больше. — А ты кто?       Вот же жёсткий, блядь, вопрос. Прямо в яблочко. В самое нутро, в ту самую кривую, неправильно спаянную черепную коробку. Он не успел понять тот момент, когда они оказались стоя посреди комнаты, почему не в кровати?       Откуда брюки? Почему в руках зажигалка без сигареты? Что сука происходит? Насколько воспоминания бьют перед глазами, раз он не осознаёт всей сути реальности?

Как от этого избавиться?

      Кто он? Обломок. Призрак. Чужой в своём же теле. Чужая память в своей башке. Чужая боль, которая острее собственной.       — Я.. — начинает он и снова спотыкается. Голова пустая. Мысли разбежались, как тараканы от света и снова как в десятых годах в ебучей квартире в Пасифике, да что за ублюдское бинго?       Керри смотрит на него. Пристально. Так, будто пытается прочесть текст, написанный на незнакомом языке, по ощущениям на эльфском, не меньше. Потом резко, почти отрывисто, поворачивается, хватает с тумбочки пачку сигарет, достаёт одну, закуривает, затягивается так, будто это не никотин, а воздух после долгого удушья, после выброса адреналина, после резкого желания жить.       — Ёбнулось всё у тебя в башке, да? — выдыхает он струйкой дыма. Дым клубится, заволакивает его лицо, делает его призрачным. — Опять.       Он не отвечает. Слизывает с губ капельку пота. Солёную. Как кровь. Как слёзы. Какая разница.       Керр протягивает ему сигарету. Молча. Жест какой-то обречённый. Рука не дрожит. Твёрдая. Почти что хирург на операции, да и то некоторые бы позавидовали. Он берёт. Пальцы сами сжимаются вокруг фильтра. Затягивается. Дым обжигает лёгкие, выжигает изнутри тот затхлый запах гримёрки, запах прошлого. На секунду прочищает мозг и затыкает всю вакханалию. Ненадолго. Возвращается шум ещё стремительнее, ещё опаснее, ещё сильнее. Хочется достать пистолет из тумбы и пустить себе пулю в лоб.       — Контролируй, блядь, — тихо говорит рокер, глядя в окно, в ночь. — Или съедешь окончательно. Мне новую дурку искать неохота.       Грубо. Резко. По-чёрному. Почти как в старые, добрые. Чужие, блядь, добрые. Но в его глазах, в том, как он стоит: плечи напряжены, спина прямая, — читается что-то другое. Не забота. Хуй там. Скорее... привычка. Проклятая, блядь, привычка тащить этот воз.       Так ему хочется думать. Так ему хочется отвергать чужое волнение. Так ему хочется верить в свою обиду и ревность к прошлому, ревность прошлого к настоящему. Что твою мать происходит?       Он затягивается снова. Глубоко. Пока лёгкие не заболят от дыма, а не от этой пиздецовой какофонии внутри.

      Контролировать. Да, хуй там, а не контролировать.

      Мир сужается до одной точки — чужого лица из зала, лица Альт Каннингем. Сука. Сука... Сука! Она подходит ближе, смотрит с каким-то диким испугом, с неестественным, нет, не мёртвым, просто не присущим ей, не своим испугом.       — Блядь, иди нахер! Отъебись от меня! — резко, как дробь, вылетают слова из уст наёмника. Он жмётся к стене, сильнее, желая стать с поверхностью одним целым.       Чужое лицо надвигается, ближе, плотнее, хватает его за плечо и трясёт, сильно, непривычно сильно для девушки, непривычно сильно для неё. Он зажмуривается. Нет. Нет, блядь. Её нет. Она умерла. Из-за Джонни. Её нет, её нет, ЕЁ НЕТ.       — Я сказал, отъебись! — он делает резкий, отмашистый взмах рукой, чтобы отшвырнуть видение и схватить оружие с тумбы.       Кулак проходит насквозь. Сквозь плечо, сквозь образ, сквозь саму память. Воздух свистит. Он теряет равновесие, спотыкается, падает на колени. Пол. Холодный, линолеумный, реальный. Схватить пистолет не удалось, а вот скинуть что-то с тумбы очень даже. Перед глазами — ботинки Керри. Не сдвинулся с места. Стоит. Курит. Смотрит поверх его головы, в туманное окно. Выдержка, блядь, стальная. Или просто похуизм. Или Ви просто не видит его лица.       — Говорил же, — голос Керри звучит плоско, слишком плоско, как-то по-театральному, как-то наигранно. — Говорил, кончай тащить этот хлам в башке. Он тебя сожрёт.       Он не про Альт. Он про Джонни. Про прошлое. Про всё это дерьмо, что копилось годами.       Винсент сидит на полу, дышит рвано, как загнанный в угол мальстрёмом. Руки трясутся. Зажигалка отлетела куда-то под диван. В глазах рябит. Призрак Альт растаял. Осталось только чувство стыда. Горячего, унизительного.       — Она... её нет, — вырывается у него хрип, вместо чего-то внятного.       Рокер наконец опускает на него взгляд. Сверху вниз. С сигаретой в уголке рта.       — Кого? — коротко бросает он. — Альт? Давно. Или ты про того долбоёба в своей голове? Того, что смотрит на меня, как на кусок мяса, который он когда-то упустил?       Молчание. Тяжёлое, как свинец. Дышать невозможно — лёгкие пробивает горечь и жар, каждый вдох доставляет боль, каждый выдох приближает к гипоксии.       — Он... он тут? — он сам не понимает, о ком спрашивает. О Джонни? О своём собственном ебнувшемся отражении? О ком? О том, что осталось от себя? О том, что сейчас он представляет из себя?

О КОМ? СУКА, ДА О КОМ РЕЧЬ?

      Керри усмехается. Сухо, беззвучно. Только уголок рта дёргается. Так обыденно и привычно.       — А хуй его знает. Мне не видно. — Он делает последнюю затяжку, тушит о стенку пепельницы. — Вставай с пола. Хватит валяться.       И снова этот тон. Не терпящий возражений. Привыкший командовать. И в этом — единственная и до ужаса глупая опора. В этой, блядь, грубости. В этом чёрством, прожжённом никотином и цинизмом куске реальности, который зовётся Керри Евродином. В его уникальности, в его текстах, в его голосе, в его крике, в его манере, в нём всём.       Винс упирается ладонями в пол, отталкивается, поднимается, ноги ватные, мир плывёт. В целом — всё по классике, состояние не из новых, явно не из новых, новым был бы спокойный просмотр непонятного ситкома дома, ни о чём не беспокоясь и без всей работы, без ночных звонков и без ссор с Керри по какой-нибудь хуйне.       — Будешь пить? — Керр уже достаёт из мини-бара бутылку виски. Без этикетки. Дорогую. Быстрый же сука.       Он кивает. Не потому, что хочет, а потому, что это — следующий шаг, действие, движение вперёд, сквозь дым воспоминаний, сквозь призраков, сквозь эту ебучую, рваную боль, сквозь что-то, что связывало. Что-то «новое», ограниченное рамками сегодняшнего дня. Страх не покидает. Он не доверяет себе, своей памяти, своим глазам. Он не знает, что делал, он знает отрывки прошлого, прошлого Джонни, прошлого, в котором его быть не должно.       Керри наливает, немного, без льда, протягивает бокал, рука всё такая же твёрдая, не дрогнет кажись и под дудом пистолета. Интересная реакция организма на стресс — натянутый как струна, как оловянный солдатик, без грамма своей привычной истерии, а Ви, наоборот, Ви всегда хуярит и трясёт так, будто это конвульсии или агония, а не ебучий кортизол.       — На, — бросает он, протягивая ему бокал. — Прочистит башку, или, наоборот, ёбнет так, что вообще ничего не вспомнишь. Пятьдесят на пятьдесят.              Ви берёт стопку. Пальцы сжимаются вокруг хрусталя. Бокал холодный, тяжёлый, реальный, даже слишком ощутимый и он пытается вцепиться в это ощущение: в тяжесть, в холод, в то, что не может быть призраком, в то, что стопроцентно будет правдой. Наверное будет. Должно быть.       Запах виски бьёт в нос — терпкий, дымный, настоящий. Он залпом опрокидывает стопку в горло. Огонь, жгучий, очищающий, распространяется по пищеводу, греет изнутри, выжигая остатки той липкой, посторонней паники. На секунду. Всё и всегда на секунду, не дольше; в целом, к определению «на секунду» он привык слишком рано, слишком давно, ведь в экстренных ситуациях у тебя нет времени разбираться и мусолить что-то, любой выбор всегда на секунду, на эту самую блядскую секунду, которую он ищет, за которой гонится, которая растягивается лишь в словах Керри, лишь в его музыке, лишь в собственной тишине в голове.       — Ещё, — хрипит Ви, протягивая пустую стопку.       Керри смотрит на него оценивающе. Молча. Наливает ещё. Больше. До краёв. Присматривается к нему, присматривает за ним. Вдруг что, вдруг ебанёт до невозможности.       Вторая порция обжигает сильнее. Голова начинает гудеть, белый шум в ушах приглушается, заменяясь гулом алкоголя. Это лучше. Гораздо лучше, чем тот пиздец, что творился секунду назад. Всё стало определённо тише, всё находящееся в стенках черепной коробки; посторонние звуки, наоборот, обрели неясный характер, громкий и даже противный, вязкий.       — Так, — Керри откидывается на спинку кресла, ставит свой стакан на стол с глухим стуком. — Ты сейчас здесь. Со мной. В моей, блядь, квартире. В две тысячи семьдесят седьмом. Понял?       Винсент кивает. Слишком резко. Мир снова плывёт. Головокружение — меньшая проблема. Лишь бы не повторилось. Лишь бы не эти карие глаза снова.       — Понял? — Керр бьёт ладонью по столешнице. Резко. Громко. Обращая на себя внимание. — Языком шевели, Ви. Я не телепат.       — Понял, — выходит сиплый, чужой голос.       — Кто я?       — Керри Евродин.       — А ты?       Вот опять. Этот ёбаный вопрос. Он замирает, стакан зажат в руке так, что костяшки белеют. Он ненавидит этот вопрос. Он не знает правильный ответ. Он не знает ответ вообще.       Кто он? Ви. Винсент. Тело. Сосуд. Солянка из обломков. Чужая память, которая кричит в его черепе громче, чем его собственная. Хуёвый друг. Хуёвый партнёр. Параноик. Убийца. Чужие решения, ставшие собственными. Само ненависть с оправданиями и без. Долгое перечисление каждого неправильного действия и слова. Очередной страх потерять.       — Ви, — выдавливает он наконец, размыкая губы и давая челюстям небольшую передышку, потому что они всегда зажаты, всегда напряжены. — Я... Ви.       Керри смотрит на него долго. Потом отводит взгляд, делает ещё один глоток. Вроде расслабляется. Больше Ви не чудит, не зависает, не смотрит ошарашенными глазами по пять рублей и не шлёт нахер без разбора — всё встало на круги своя, вроде как. Проблема никуда не исчезла, и всё-таки что-то было нужно делать с этими выпадами, кто знает, чем это закончится, особенно беря в расчёт то, что это, блядь, наёмник, у которого в голове жил, ну или паразитировал, Джонни, мать его, Сильверхенд.       — Всё будет норм, — говорит Ви, поднимаясь с пола. Ноги всё ещё ватные, но держат, выпалить это пришлось под тягостью чужого взгляда, готового кажись прям так залезть в душу, без ножа и прочего оборудования.       — Норм, — передразнивает его Керри, усмехаясь. — У тебя вообще в жизни ничего не «норм», одно сплошное «пиздец».       С этим не поспоришь. Ви молча подходит к мини-бару, наливает себе ещё. Третью. Или четвёртую. Он уже сбился со счёта. Рука не дрожит. Внутри горит. Горит так, что начинаешь чувствовать контуры собственного тела, а не тот хаос, что творится в ебучей коробке, в которой заперт мозг, ну хоть не размазан по стене. Чувствовать пространство, чувствовать чужой взгляд на себе, дорисовывать картинку, придумывать себе что-то по поводу кого-либо, придавать лишнее значение и переворачивать всю информацию с ног на голову, думать о любви и ласке, о смысле жизни и своём предназначении — влезать в очередную какофонию в своей голове, которая прерывается лишь при очередном взгляде в глаза.       — Ты вообще спать будешь? Или опять до утра пялиться в потолок собираешься, как привидение?       — Похуй, — отрезает Винс, делая глоток. — Высплюсь в гробу.       — Ага, — Керр фыркает. — Ты туда меня раньше загонишь, если не прекратишь этот пиздец. Пойдём, блядь, спать.       Это не предложение. Это приказ, всё в стиле Керри — неоспоримо и не требуя отлагательств. И в какой момент он превратился в послушного пёсика? Ви хочет огрызнуться, сказать, что сам разберётся, но сил нет. Одна пустота. И усталость, которая валит с ног. Он молча следует за ним в спальню. Тот падает на свою половину кровати, спиной к нему, демонстративно накрывается одеялом. Значит, разговор окончен. Всё. Точка. Ви стоит посреди комнаты, не в силах двинуться. Смотрит на его спину. На знакомый контур плеч. На затылок, где коротко стрижены волосы, не те, не из воспоминаний — современные, настоящие. Он раздевается, гасит свет и проваливается на свой край матраса. Темнота наступает мгновенно, густая, почти осязаемая. В ушах снова начинает звенеть. Тихий, высокий звук, на грани слуха. Как комары. Или как голоса из прошлого. Он зажмуривается, вжимается в подушку, будто пытаясь задушиться, но во всяком случае — просто заткнуть этот гул, выводящий из себя.

Контролировать. Надо контролировать.

      — Перестань зубами скрипеть, я слышу, — рядом ворочается Керри.       Ви не отвечает. Старается дышать ровнее. Глубже. Мысленно считает вдохи и выдохи. Иногда это помогает. Иногда — нет. Через некоторое время до него доносится ровное, тяжёлое дыхание. Керри спит. Или делает вид. С ним никогда не угадаешь. Ви лежит и смотрит в потолок, который едва проступает в темноте. Он здесь. В этой комнате. В этом теле. В две тысячи семьдесят седьмом. С Керри Евродином, который спит меньше чем в метре от него. Так близко и так далеко одновременно, странное чувство, ублюдское такое, будто Керри никогда не был его, будто он всегда отдавал себя Джонни, но не ему, будто он здесь просто стал свидетелем, невольным участником этакого тройничка сознаний. Если бы Керр это услышал — убил бы его к херам и явно обиделся, не разговаривая вообще. Хорошо, что его мысли он в конце концов не слышит.       Он поворачивается на бок, лицом к спине рокера, тянется рукой, почти касается его плеча, но останавливается в сантиметре. Боится. Боится спугнуть этот хрупкий миг тишины. Боится, что его пальцы пройдут насквозь. Боится, что это снова галлюцинация. Но нет. Он чувствует исходящее от тела тепло. Слышит его дыхание. Чувствует запах его духов, смешанный с запахом постельного белья. Это Керри. Его, блядь, партнёр. Ну ахуеть просто. Осознание доходит кажись только сейчас, это его сука партнёр, его мужик, его рокер, его домашнее тепло, его истерика, его кусок волнения, это блядь его, всё его. Не Джонни, а его.       Сжимает веки, пытаясь выдавить эти образы, снова возникающие перед глазами — пыльную гримёрку, молодого Керри с его ещё не потухшими глазами, обещания, данные на ветер, который давно развеял их пепел по всему Найт-Сити. Но они въелись в сетчатку, как радиация в землю. Он чувствует липкий пол под босыми ногами, которых здесь и сейчас нет, слышит дребезжащий рифф, который Керри наигрывал на раздолбанной гитаре, чувствует кислый привкус дешёвого пива и зависти на языке. Зависти к тому, кто был рядом с Керри тогда, в его личные десятые, до всех падений, взлётов и предательств, до всего виданного и невиданного дерьма.       Он лежит и не дышит. Слушает, как бьётся сердце. Не его. Или его? Громко, глухо, как молот об крышку гроба. Этот стук смешивается с ритмом в ушах — отдачей бас-бочки из того самого проклятого клуба, из прошлого, которое не его. Два ритма. Три. Наслаиваются, спотыкаются друг о друга. Он хочет закричать, чтобы они замолчали, но сжимает челюсти до хруста. Тепло от спины Керри — единственный якорь. Единственное, что пока не двоится в восприятии. Он фокусируется на нём, как прицеле. Проводит мысленную линию от затылка до лопаток, пытаясь ухватиться за реальность очертаний, но тут же из темноты выплывает другое — худые, юношеские плечи в залитой неоном гримёрке, напряжённые перед выходом на сцену. Он моргает, прогоняя видение, впивается взглядом в знакомый контур здесь и сейчас.

«Ты сейчас здесь. Со мной. В моей, блядь, квартире. В две тысячи семьдесят седьмом. Понял?»

Конечно понял.

      Мысль звучит как ебанная мантра, но рассыпается, едва достигнув сознания, под напором чужого восторга. Восторга от того, что Сильверхенд, блядь, Сильверхенд стоит за кулисами и хлопает Керри по плечу. Чужая улыбка растягивает его губы. Он чувствует её, как ожог. Привкус крови — он прикусил щеку изнутри, пытаясь вернуть себе своё лицо, свой рот.       — Тихо, — шепчет он в подушку, одними губами. — Нахуй, тихо.       Но оно не слушается. Память, как прорвавшая канализацию струя, хлещет грязной пеной. Вот Керри, пьяный и сияющий, залезает на стол в баре и орёт песню, которую только что сочинил. Вот он же, истеря, бьёт кулаком по стене, когда их первый альбом провалился. И ещё куча воспоминаний, куча раз, когда Керр перевязывает Джонни или смотрит на Бестию или Альт с лёгкой завистью.       Резкий поворот. Керри ворочается, его локоть задевает Винсента по ребру. Боль. Острая, реальная. Спасительная.       — Ты опять не спишь, — голос Керри сонный, но в нём нет удивления. Сплошная усталая констатация.       Молчание. Что он может ответить? «Да, я не сплю, потому что в моей голове идёт ретроспектива жизни человека, которого я никогда не знал, и я чувствую его боль острее, чем свою»?       — Включи какой-нибудь дешёвый боевик, — бормочет рокер, утыкаясь лицом в подушку. — Или выпей снотворное. Только хватит так дышать, ощущение будто сейчас задохнёшься.       Жестоко. Но по-своему — заботливо. Это их язык. Язык шипов и колкостей, за которыми прячутся клыки и раны. Ви медленно, как робот, поднимается с кровати. Ноги сами несут его на кухню. Он не включает свет. Отбрасывает тень на холодный кафель, а из угла на него смотрит другая тень — высокая, в потертом бронежилете, с гитарой за спиной. Он не оборачивается. Знает, что там никого нет. Знает, что это обман.       Он наливает стакан воды. Рука всё-таки дрожит. Вода расплёскивается на пальцы. Холодная. Мокрая. Настоящая. Он пьёт большими глотками, давясь, пытаясь смыть ком в горле. Но он не смывается. Из спальни доносится ровное дыхание. Керри снова спит. Ему всё равно. Или он делает вид. Ви прислоняется лбом к дверному косяку. Давит на него, пока не появится боль. Мир сужается до точки боли во лбу. До звука дыхания. До вкуса воды.

«Ты сейчас здесь. Со мной. В моей, блядь, квартире. В две тысячи семьдесят седьмом. Понял?»

Конечно понял.

      И тут, сквозь шум в ушах, пробивается новый звук. Тихий, настойчивый. Вибрация и иконка вызова перед глазами. Чёрт бы побрал эти «полочные» импланты, с телефоном в этом плане всегда было проще по одной причине — у него всегда был отключен звук и порою связь.       Но всё же. Звонок. В три часа ночи. Это не может быть ничего хорошего. Ничего нормального. Фиксер. Проблема. Угроза. Ещё один слой дерьма на этот и без того перегруженный день. Ви не двигается. Просто стоит в темноте, смотрит на иконку, ещё неясно кому принадлежащую.

Ответить? Или послать нахуй?

      Имя не читается — глаза залиты адреналином и чужими воспоминаниями. Глоток воды застревает в горле. Он давится, кашляет, и звук такой громкий, такой реальный в ночной тишине, что на секунду пробивает стену гула в голове. В спальне затихает дыхание — Керри замер. Прислушивается. Иконка мигает. Назойливо. Заёбисто до изнеможения. Палец сам тянется принять вызов. Инстинкт. Рефлекс собаки Павлова, выдрессированной улицей. Но другой импульс, липкий и чужой, останавливает его — это Джонни. Его паранойя. Его вечное бегство. То, что от него осталось в памяти.       — Блядь, — тишину разрывает сиплый шёпот. Его собственный голос.       Иконка гаснет. Звонок оборвался. Тишина обрушивается обратно, давящая, густая. И тут же его телефон, валяющийся не пойми где и не пойми сколько, взрывается оглушительной мелодией — дерзкой, панковской, знакомой до тошноты. Это рингтон, который Керри влупил ему в прошлом месяце в отместку за что-то. Из спальни доносится сдавленный смешок. Потом яростный шёпот Ви:       — Ты конченный, Евродин!       Дверь распахивается, и в проёме возникает силуэт Керри. Он не включает свет, стоит, опёршись о косяк, и Ви чувствует его ухмылку в темноте.       — А ты последний ебанат, готовый сорваться не пойми куда посреди ночи. Оно тебе вообще надо, а?       — Иди нахуй.       — Уже иду, — Керри разворачивается, чтобы уйти, но тут же оборачивается. — А, и выключи эту поебень. Мешает спать.       Дверь захлопывается. Ви остаётся один в темноте, под аккомпанемент истеричного гитарного рифа. Иконка снова мигает. Тот же номер. Упрямый, как долбление по клавишам, в-десятых. Он с силой швыряет стакан в раковину. Стекло бьётся с оглушительным грохотом. Ну да, им же нахер не нужна посуда! Хобби в их доме такое странное — бить всё, а потом выбирать новое. Осколки разлетаются во все стороны. Он не двигается, стоит, тяжело дыша, чувствуя, как осколок впивается в его босую ногу. Ещё одна боль. Его боль. Палец дёргается в воздухе. Он принимает вызов.       — Алло, — его голос чужд самому себе, низкий, пробитый агрессией на весь этот день и никотином.       — Ви. Есть работа. Срочно. Встреча через час. Старая промзона, доки. Будешь?       Он не отвечает. Смотрит на тёмный силуэт в дверном проёме спальни. Керри не ушёл. Он стоит и слушает. Сука, на него просто нельзя смотреть, каждый раз взгляд превращается в залипание и чуть ли не раздевание глазами. Да что у него блядь в голове творится?       — Ви?       — Да, — выдавливает он. — Буду.       Соединение рвётся. Тишина. Только прерывистое дыхание и далёкий вой города. Лучше уж так, так спокойней, так можно спокойно привести мысли в порядок. Заскочить под утро к Вику, поболтать, может купить какое-нибудь успокоительное.       — Опять нужно украсть у кого-то данные? — в его голосе нет ни злости, ни насмешки. Только плоская, бесконечная усталость.       Ви молча проходит мимо него в спальню, к разбросанной по полу одежде. Начинает одеваться. Движения резкие, отточенные до безупречности. Тайник, кобура, оружие, патроны, бронежилет. Оденется меньше чем за минуту, хотя в армии никогда не был и этих привычек напяливать на себя всё пока горит спичка не знает.       — Тебе когда-нибудь надоест? — рокер не уходит, стоит в дверях, наблюдая.       Винс щёлкает застёжкой на бронежилете. Звук чёткий, металлический. Керр уходит в спальню, оставляя его одного. Тот замирает на секунду, чувствуя, как что-то чужое и яростное поднимается в груди. Желание догнать его. Хуй знает зачем. Он открывает дверь. Холодный воздух коридора бьёт в лицо.       — Ви.       Он останавливается. Не поворачивается. Ждёт. Долгая пауза. Слышно, как Керри закуривает, щёлкая зажигалкой. Даже, наверное, слишком долгая.       — Если тебя там грохнут, я на твои похороны не пойду. Понял?       — Понял, — Ви стоит секунду. Потом кивает. Тихо, смиренно, зная, что Керри не просто придёт на похороны, а организует их, даже если это будут похороны в стиле: «И так, сжигаем тело этого мудака!», но такого конечно не будет.       Он натягивает куртку, проверяет обойму пистолета. Металл холодный и знакомый. Реальный. Единственное, что не предаёт. Никогда не предаёт. Он выходит из квартиры, не оглядываясь. Дверь закрывается с тихим щелчком, отсекая его от тепла, от запаха духов, от курящего в соседней комнате человека. В лифте он прислоняется лбом к холодной стенке. Делать так, конечно, не стоит, мало ли кто обоссал этот лифт, но ему уже плевать.

«Ты сейчас здесь. Со мной. В моей, блядь, квартире. В две тысячи семьдесят седьмом. Понял?»

Конечно понял.

      Но когда лифт достигает первого этажа и двери с шипением разъезжаются, его встречает не ночь Найт-Сити, а слепящее неоновое солнце. И он слышит не вой города, а оглушительный рёв толпы, скандирующей одно имя.       Сильверхенд. Джонни Сильверхенд.

СУКА! ДА СГОРИ ТЫ УЖЕ БЛЯДЬ В АДУ! ОТЪЕБИСЬ ТОЛЬКО!

      Он делает тяжёлый вздох, зовёт мысленно Джонни, но тот не появляется. Вот же сука. Шагает он по памяти, всё же свой район знает слишком хорошо, лучше, чем свою квартиру. Шаг, второй, десятый, гараж, мотоцикл, ветер, осознание — Джонни больше нет в его голове, он где-то там, вместо с Альт бродит по цифровому пространству. Это его чувства. Это его мысли. Это его желания и страхи. Чужие только обрывки воспоминаний и обрывки собственной личности — Джонни считай вырезали из него, а ведь он уже привык, они буквально существовали сознание к сознанию; естественно Ви ищет его, неосознанно, в проигрывающих флешбэках, в своих словах и действиях. Наверное, стоит признаться хотя бы себе — он привязался к нему так же, как привязывались все, может даже начал считать его своим другом, Джонни его таковым считал точно, он знает, он слышал это своими ушами. И всё-таки странно.

Твою мать, доки.

      Он тормозит чуть поодаль нужного места и осматривается, сканируя всё что только можно и нельзя. Глаза выхватывают размытые неоном силуэты кранов, провалы пустых окон, ржавые громадины цехов. Ни души. Слишком тихо. Город не умеет молчать, он всегда дышит, скрипит, поёт металлом. Эта тишина — ложь. Приманка. Так было всегда. В Найт-Сити не бывает тихо, как не бывает и хорошего конца.       Свист пули рассекает воздух в сантиметре от виска, прежде чем доносится хлопок выстрела. Инстинкт, выдолбленный сотней перестрелок, швыряет его за груду покрышек. Тело работает само: пистолет в руке, палец на спуске, спина прижата к прохладной резине. Опять. Сука, опять. Как же его заебало то, что его принимают за малолетнего идиота и стараются то кинуть, то голову отрезать целой толпой.       Выстрел. Короткий, точный. Крик. Первый.       Его окружают. Он это чувствует — шевеление в тенях, отсветы на стволах. Дыхание города, враждебное и плотское, вливающиеся в лёгкие. Запах ржавчины, машинного масла и страха. Его страха. Чужого. Неважно. Похер чьего, главное, что заставляет держать дуло ровно и палить в чужие головы-мишени, как в детстве по банкам. Он делает рывок, не назад, к отступлению, а вперёд, в самый эпицентр пиздеца. Сквозь завесу свинца. Ещё выстрел. Ещё одно тело на асфальте. Пуля задевает руку — горячий укол, потом влажное тепло, растекающееся по рукаву. Его боль. Его кровь. Он добегает до укрытия, разворачивается, чтобы сделать следующий бросок, и замирает. Прямо перед ним, прислонившись к стене, стоит Керри. Не настоящий, конечно. Галлюцинация. Наглая, детализированная до последней пряжки на куртке. Он курит, смотрит на Винсента с тем самым знакомым сочетанием брезгливости и тоски. Как же всё надоело.       Ви отшатывается, задевая плечом выступ. Боль пронзает с новой силой, возвращая в реальность. Он моргает — и Керри нет. Только стена, испещрённая граффити, чьими-то осколками жизни и памяти, старыми мечтами и признаниями в любви, старыми мыслями и чувствами. Силуэт исчезает полностью, но ярость остаётся. Ярость на них, на себя, на этот ебаный город, на призраков, которые не дают просто умереть в тишине. С рыком он выходит из-за укрытия, больше не целясь, просто стреляя как последний умалишённый без инстинкта самосохранения.       Тишина возвращается и становится оглушающей, снова ни писка, ни вдоха, просто ничего. В ушах звон. Он стоит, тяжело дыша, среди тел. Дым от пороха щиплет ноздри. Он подносит дрожащую руку ко рту, пытаясь закурить. Не выходит. Зажигалка выскальзывает из пальцев. Из уст вырывается мат, приходится поднимать и пытаться снова. Он смотрит на свою окровавленную руку, потом на разбросанные вокруг трупы. Работа сделана. Оплату переведут.       Дрожь в пальцах не унимается. Закуривает наконец, затягивается до хрипа. Дым жжёт лёгкие, но это хоть какое-то чувство, кроме всепроникающей пустоты и ощущения что у тебя отняли часть рассудка и тебя самого. Перед глазами вибрирует уведомление. Оплата. Цифры на счёте увеличиваются. Ещё одна куча трупов, ещё один шаг в никуда. Он плюёт на окровавленный асфальт и направляется к мотоциклу. По пути пинает отстрелянную гильзу. Она с сухим позвякиванием укатывается под тело одного из наёмников: глаза остекленевшие, рот приоткрыт в вечном удивлении — ещё один лузер, мечтавший о славе в Найт-Сити.

Добро пожаловать в клуб, ублюдок.

      Он заводит мотоцикл и рёв двигателя заглушает всё — и звон в ушах, и навязчивые мысли, и призрачные голоса, и всё что оставалось внутри под понятием «Я». На секунду. Потом всё возвращается, но уже приглушённое, как назойливый шум за стеной, где-то там, где у соседа играет старая мелодрама, ненавистная, снятая только порно ради и называемая искусством, которое не дано понять простому смертному. Он даёт газу, вылетает из доков, подставляя лицо ледяному ветру, он бы напялил очки, чтобы ветер не резал глаза, только вот глазным имплантам на ветер плевать. Ахуеть дожил, глаза и те не свои. Скорость. Ещё один наркотик. Почти такой же действенный, как пуля в стволе. Город проносится мимо — размытые неоновые полосы, гигантские голограммы, вечно спешащие куда-то толпы. Он не видит их. Он видит отражение в витринах — бледное, искажённое лицо с пустыми глазами. Чьё оно? Его? Джонни? Какого хуя это вообще важно?       Он сворачивает в переулок, глушит двигатель. Тишина обрушивается, как удар. Сейчас четыре утра. Самый мёртвый час. Он сидит в седле, не в силах сдвинуться с места. Тело ноет, рука горит. Надо к Вику. Зашить, вколоть обезболивающего, промыть мозги от этой всей хуйни. Но ноги не слушаются. Кажется, если он сейчас сойдёт с этого железного коня, его смоет волной этого пиздеца, который копился годами. Да и Вик спит, жалко старика будить, и без того все нервы на него дебилушку потратил.       Он снова заводит мотоцикл и снова город проносится мимо — размытая неоновая акварель, пятна рекламы, тени в переулках. Он просто мчится, позволяя скорости и риску стать единственными мыслями. Врежется — и хуй с ним. Сделает лихой вираж на красный, едва избежав столкновения с грузовиком, — и адреналин на секунду перебивает внутреннюю дрожь. Это его наркотик. Единственный, который всегда работает.       В итоге он оказывается на набережной. Где-то там, вдали, тлеет его район, его «дом». А прямо перед ним — бесконечная, равнодушная тьма океана. Он глушит двигатель, и тишина наваливается с новой силой, давящая, живая, подозрительная до усрачки, а потом он замечает позади себя погоню ментов за бандой и выдыхает — всё, как всегда. Ви достаёт пачку, но она пуста. Скомкав её, швыряет в сторону и просто сидит, положив голову на руль, слушая, как остывает металл. Зубы снова сцепляются. Челюсть сводит от напряжения. Он пытается дышать, как нормальный человек, но получается рвано и глупо. В горле ком. Слазит, перемещается на бетонные плиты.       — На, сука, — голос. Реальный. Не в голове. Сбоку.       Ви дёргается, рука сама тянется к кобуре, но замирает на полпути. В метре от него, прислонившись к своему мотоциклу стоит Керри. В том же, в чём был дома — в чёрных штанах и растянутой футболке. Накинута лишь косуха. В руке — зажжённая сигарета и новая пачка.       — Как нашёл? — хрипит Ви, рассматривая голубые глаза с отражающимся в них рассветом.       — По трекеру, ёбана. Думал, кольцо так, чисто для красоты? — Керри бросает пачку ему на колени.       — Ты серьёзно? У меня в кольце трекер? — он возмущённо выдыхает дым, то и дело бросая на него испепеляющий взгляд. — А чё не ошейник сразу?       — Кури и не пизди.       И Ви медленно, будто парализованный, берёт пачку, достаёт одну. Руки всё ещё трясутся. Керри протягивает зажигалку. Пламя выхватывает из темноты его лицо — уставшее, заострённое. В глазах нет ни жалости, ни раздражения. Просто усталость. Та же, что и у него. Он закуривает. Дым на этот раз не жжёт, а обволакивает, как старое одеяло. Гадкое, но привычное утешение.       — Зачем приехал? — спрашивает наёмник, глядя в темноту.       — Не спится, блядь. Когда ты шаришься по помойкам, всегда не спится, — Керр отталкивается от мотоцикла и подходит ближе, садится на бетонный парапет рядом. Бросает взгляд на кровавые пальцы, держащие сигарету. — Руку покажи.       — Сама заживёт.       — Покажи, я сказал.       Винсент нехотя протягивает раненую руку. Евродин, бурча что-то невнятное про «идиота» и «самоубийцу», достаёт из внутреннего кармана косухи мини аптечку. Движения резкие, но пальцы удивительно точные. Он быстро обрабатывает царапину антисептиком — Ви шипит от боли, — и накладывает пластырь с гелем. И нашёл же его, приехал к нему, ещё и аптечку притащил.       — В следующий раз голову принеси, я её тоже пришью, — цедит Керри, заканчивая.       — Очень смешно.       — Поехали домой. Холодно, блядь.       — Да, — тихо говорит Винс. — Поехали.       Он заводит мотоцикл, Керри садится на свой, они не смотрят друг на друга. Два рыка двигателей разрывают тишину мыса. Перед тем как тронуться, Ви на секунду ловит его взгляд. Ничего особенного. Никакой сентиментальности. Просто взгляд, но отчего-то он кажется таким тёплым, что хочется по-дурному улыбнуться, извиниться, притащить букет невъебических размеров и порадовать его, увидеть его улыбку. Он первым выезжает на трассу, давая газу. Керри — за ним, в паре метров. Он не оглядывается, но в зеркале заднего вида то и дело выхватывает его фары. Постоянные. Не отстающие.       На душе становится аж до противного тепло, потому что он понимает и не может больше отрицать чужое волнение и чувства, не может их отрицать и твердить, что они направлены не на него, попросту не может отрицать того, что Евродин ведёт себя с ним абсолютно иначе — так, как не вёл себя даже с Джонни. Таких глаз не видел даже Джонни. Таких слов не слышал даже Джонни. Это слышал только он, только он видел, как спадает эта маска и как Керри переключается на абсолютно другой тон и манеру речи, перестаёт орать и одной своей персоной привлекать внимание, видел, как он зажимается и боится, как он волнуется и смотрит в глаза, как пытается скрыть это волнение в себе, пытается отрицать его и предпочитает не знать лишнего о работе наёмником — лишь бы не терять, лишь бы не думать о потере, лишь бы не проживать это.       И всё же, Керри — хороший актёр, Ви бы сказал, что он лучший из тех, кого он знает. Это замечание в голове слишком ярко контрастирует с чужими воспоминаниями, где Евродин ещё не умел решать проблем, не умел скрывать своих эмоций и был в целом незрелым, что вполне было нормальным для его возраста. Избавиться от смотрящих карие глаза из прошлого за весь день так и не удалось, хотя попыток было много, да притом самых разных. До чего же заразна и противна чужая память, до чего же хочется либо не знать этого, либо иметь обладателя этих воспоминаний в своей ебучей голове, чтобы не было этой полумерки, ему нужна всегда крайность — либо всё, либо ничего и никак иначе.       Город мелькает кадрами чужого кино. Вот поворот, где когда-то Сильверхенд вломил какому-то ублюдку за похабный комментарий в адрес Альт. А вот крыша, с которой молодой Керри, пьяный в стельку, орал в ночь тексты ещё не написанных песен. Эти картинки встают перед глазами без его ведома, чужие, навязчивые, как шум в ушах после взрыва. Он резко сворачивает в переулок, срезая путь, пытаясь физически уйти от призраков. Фары Керри повторяют его манёвр без колебаний. Не хватает только крика Керри, что он ебанат и так резко люди не поворачивают. Родной район, квартира Керри, стук дверей лифта и наконец входная дверь.       Дверь закрывается. Керри уже скинул косуху и топает на кухню, доставать из холодильника воду, ну или чё покрепче, запой у него практически не прекращается и удивительно в этом то, что крыша поплыла у Ви, а не у него. Ви же стоит в прихожей, как пришибленный, не зная, что делать с этим внезапным затишьем, с этой нормальностью, которая давит хуже любой перестрелки. С этой мнимой спокойностью в голосе Керри, которая хуже любого крика.       — Руку ещё раз покажи, — командует Керр, возвращаясь с бутылкой. Он ставит её на стол и подходит близко. Слишком близко. Берет его за запястье, смотрит на свой же пластырь, уже просочившийся кровью. — Ага, «сама заживёт». Раздолбай блядь.       Он тащит его за собой в ванную, включает свет. Яркий, слепящий. В зеркале — два измождённых лица. Его, с ввалившимися глазами и синяками под ними. И Керри — с каменным, невозмутимым выражением, но с тем самым напряжением в уголках губ, которое Ви научился читать. Озабоченность. Досада. Что-то ещё, более глубокое, что он боится назвать.

Волнение. Ожидание. Любовь.

      Керри срывает старый пластырь, Ви шипит сквозь зубы. Он моет рану его же рукой, направляя её под струю воды, движения жёсткие, без церемоний. Щиплет. Больно. Но это его боль. Его рука. Его ванная. Его Керри, который сейчас ворчит, копаясь в аптечке. Его и только его.       — Надо было тебе на шее табличку вешать: «Осторожно, ебнутый на всю голову». Может, эти ублюдки хоть предупреждение прочитали бы перед тем, как нанимать.       — А ты бы что написал на своей? — выдыхает Ви, опираясь о раковину. — «Осторожно, губу раскатал, сейчас начнёт ныть»?       Керри резко оборачивается, и в его глазах на секунду вспыхивает тот самый огонь, знакомый по сцене, по старым клипам, по их первым встречам и по той ночи на яхте; тот самый родной огонь, который заставляет Керри рвать и метать и отчего-то он это любит и скверно верит в эту спокойную новую жизнь, хотя Керр правда старается, но Ви верит что совсем скоро он взорвётся и отхватывать придётся за всевозможные грехи в рамках чужой фантазии.       — На своей я бы написал: «Терпеть не могу возиться с идиотами, которые сами лезут в мясорубку». Держи.       Он протягивает таблетку — обезболивающее, сильное. Ви берет её и закидывает в рот без воды, проглатывает сухую. Горький привкус растекается по языку, и он морщит лицо от этого вкуса, противно аж до дрожи. Керри снова берет его руку, начинает бинтовать. Пальцы, недавно сжимавшие медиатор, затягивавшие струны до звенящего натяжения, теперь аккуратно, почти нежно, накладывают повязку. Это противоречие сводит Ви с ума. В нём живут два Керри. Тот, что орёт в микрофон и может разнести комнату в щепки в припадке ярости. И этот — молчаливый, собранный, перевязывающий его раны в четыре утра.       — Контролируй, блядь, — снова говорит Керри, но теперь это не упрёк, а что-то вроде ритуала, заклинания против тьмы, которая их обоих пожирает. Идиотизм, а не вера. — Или съедешь окончательно.       — А тебе не кажется, что уже поздно? — голос Ви звучит хрипло и глухо. Он смотрит на их отражение в зеркале. Керри затягивает узел, больно. Ви вздрагивает.       — Мне кажется, что ты — единственный урод, который способен вломиться в мой дом, в мою жизнь и в мою башку с таким треском, что аж стены трясутся, — говорит Евродин, не глядя на него. — И если ты думаешь, что я позволю тебе так просто сдохнуть и оставить мне этот бардак разгребать одному, то ты, блядь, сильно ошибаешься. Пошли спать, утром разберёмся со всей этой хуйнёй.       — Уже утро, Керри.       — Ну так блядь, значит днём!       И Керр утаскивает его в спальню, заставляет лечь с собой и даже поглаживает по голове, помогая успокоиться. Ох уж этот Ви и его беды с башкой.