Глупая авантюра

Дом матери встретил его запахом дыма, сушёной рыбы и ещё чего-то кисловатого — то ли старого дерева, то ли горестных мыслей, въевшихся в стены за долгие годы. Женщина — мать, как понял Джонни — втолкнула его внутрь, не переставая ворчать. Он не слушал. Слова текли мимо, разбиваясь о шум в голове. Она дала ему миску с какой-то похлёбкой — тёплой, мутной, с кусочками чего-то, что отдалённо напоминало рыбу. Он ел механически, не чувствуя вкуса. Потом она заставила его лечь. Циновка на полу оказалась жёсткой, пахла сыростью и солью. Мать накрыла его рваным одеялом, проворчала что-то ещё и ушла в другой угол хижины, где тоже легла, тяжело вздыхая и скрипя суставами. Джонни лежал, глядя в потолок. Глаза привыкли к темноте. Луна ещё не взошла, и в хижине было черно, как в закрытом гробу. Только тонкая полоска света пробивалась сквозь щель в ставне, да ветер тихо посвистывал в щелях. Укус на шее ныл ровно, убаюкивающе. Как напоминание. «Ты здесь. Ты чужой. Ты должен.» Мысли путались. Глаза слипались. Тело, чужое и непривычное, ныло от усталости. И Джонни провалился в сон. Шаги. Сначала он их только слышал. Гулкие, громкие, они разносились по коридору, отражаясь от стен, множась, теряя направление. Джонни бежал. Грудь разрывало от нехватки воздуха. Лёгкие горели, как будто он вдыхал не воздух, а мелкое стекло. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь в висках глухими, болезненными ударами. Вдох. Выдох. Не хватает. Ещё. Ещё! Перед глазами всё плыло. Стены коридора были красными. Не просто красными — цвета запёкшейся крови, старой, тёмной, с коричневатыми подтёками. Или бархата? Джонни не мог понять. Руки скользили по стенам, когда он пытался опереться, чтобы не упасть. Где он? Куда бежит? Сзади — шаги. Ритмичные, неторопливые. Тот, кто шёл за ним, не спешил. Он знал, что Джонни никуда не денется. Коридор петлял, раздваивался, снова сходился в одну линию. Лабиринт. Красный лабиринт без выхода. Джонни сворачивал, бежал, падал, поднимался и снова бежал. Воздуха не хватало катастрофически. Грудная клетка ходила ходуном, рёбра, казалось, вот-вот треснут. Вдох. Хриплый, рваный. Выдох. Со свистом. Он выскочил в круглую комнату. Посередине стоял стул. На стуле сидел человек. Лица не видно — в тени. Только очертания. И красная рубашка. Две верхние пуговицы расстёгнуты. — Не опаздывай, Джонни, — сказал человек. Голос Кенши. Спокойный, бархатный. — Вторая часть игры. В руке Кенши появился пистолет. Чёрный, тяжёлый, с длинным стволом. Он поднял его, целясь прямо в лицо Джонни. — Нет, — выдохнул Джонни. Голос не слушался. — Нет, стой. Я сделаю. Я сделаю всё. Кенши усмехнулся. Белые зубы блеснули в темноте. — Я знаю. Щелчок. Взведённый курок прозвучал как выстрел сам по себе — громкий, отчётливый, необратимый. А потом был удар. Джонни подорвался на кровати. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас проломит грудную клетку. Воздух рвался наружу с хрипами и свистом. Он хватал ртом темноту, не в силах надышаться. Руки дрожали, вцепившись в рваное одеяло. Пот заливал лицо, капал с подбородка на грубую ткань рубахи. Кошмар. Это был просто кошмар. Но ощущение — оно осталось. Тяжесть в груди. Звук шагов, всё ещё отдающийся в ушах. Щелчок курка, который, казалось, прозвучал наяву. Джонни замер, прислушиваясь к тишине. Тишина была плотной, как вата. Ни шагов, ни голосов. Только его собственное дыхание, постепенно успокаивающееся, и где-то далеко — шум прибоя, такой же ровный и вечный, как само время. Он поднял голову. Лунный свет пробивался сквозь щель в ставне. Тонкий, серебристый луч падал на земляной пол, выхватывая из темноты пучок соломы, край грубой циновки, тень от старого кувшина в углу. Всё остальное тонуло в черноте, но этот луч был как якорь — реальность, за которую можно уцепиться. Джонни перевёл взгляд на свою руку. Чужая рука. Тонкая, в цыпках, с въевшейся грязью под ногтями. Она дрожала. Он здесь. Он в прошлом. Он — Джонносукэ, сын рыбака. И Кенши ждёт там, в будущем, с пистолетом в руке. Укус на шее пульсировал — тихо, ровно, как секундная стрелка. Отсчитывая время. Джонни откинулся назад, на жёсткую циновку, и уставился в потолок, который тонул во тьме. Спать больше не хотелось. Лунный свет медленно полз по полу, меняя очертания теней. Где-то в деревне залаяла собака. Ей ответила другая. Потом всё стихло. Джонни лежал, глядя в темноту, и слушал, как бьётся сердце. Чужое сердце в чужом теле, в чужом времени. Кошмар не отпускал. Он висел в углах комнаты, прятался в тенях, ждал, когда Джонни снова закроет глаза. — Два года, — прошептал он в темноту. — Всего два года. Где-то далеко, у подножия горы, ухнула сова. Джонни смотрел в окно. Точнее, в щель между ставнями, через которую пробивался лунный свет. Он придвинулся ближе, почти касаясь носом шершавого дерева, и раздвинул створки шире. Ночь распахнулась перед ним. Луна висела низко, огромная, неестественно яркая. Она заливала долину холодным, синеватым светом, делая знакомые днём предметы чужими, почти потусторонними. Крыши хижин блестели, покрытые росой или инеем — издалека не разобрать. Тропинка, днём серая и грязная, сейчас светилась серебром, уходя в темноту. Но главное — гора. Она возвышалась над деревней, чёрная, массивная, как спящий зверь. Лунный свет не мог пробить её тьму — она оставалась плотной, непроницаемой, только у самого подножия серебрилась полоска тумана, стелющегося по земле. И озеро. Джонни только сейчас его заметил — маленькое, круглое, как глаз, оно лежало у подножия горы, отражая луну. Отражение дрожало, расплывалось — ветер, наверное, гнал лёгкую рябь. Красиво. Жутко красиво. Джонни постоял, вглядываясь в этот пейзаж. Где-то там, в той горе, спрятан клинок. «Коготь Раху». Смешное название. И пугающее. Сон больше не шёл. Кошмар висел в углах комнаты, и возвращаться в циновку не хотелось. Джонни натянул грубую рубаху, нащупал верёвку, служившую поясом, и бесшумно выскользнул наружу. Воздух обжёг лёгкие. Холодный, чистый, пахнущий сыростью и прелыми листьями. Джонни поёжился, обхватил себя руками и пошёл куда глаза глядят. Ноги сами вынесли его на тропинку. Луна освещала путь так щедро, что можно было разглядеть каждый камешек, каждую травинку. Деревня спала. Ни огонька, ни звука. Только где-то далеко скрипела несмазанная петля — ритмично, как маятник. Джонни брёл, не думая ни о чём. Просто двигался, чтобы унять дрожь в руках и тяжесть в груди после кошмара. Тропинка виляла между хижинами, уходила вверх, к подножию горы. И тут он увидел свет. Огонёк горел в окне небольшого строения, прилепившегося к склону. Храм. Тот самый, куда его сегодня тянул пастырь. Джонни узнал покатую крышу, потемневшие от времени стены. В маленьком окошке под самой крышей мерцало тёплое, живое пламя — свеча. Пастырь не спал. Сидел там, в темноте, с одной свечой. Молился? Думал? Ждал? Джонни замер, глядя на этот огонёк. В голове пронеслось: он никогда не заходил в такие места. Не то чтобы был убеждённым атеистом — просто не думал об этом. Слава, деньги, тусовки — в его мире не было места для тихих свечей и стариков, говорящих о душе. Может, зайти? Поговорить? Пастырь сегодня смотрел на него так, будто видел насквозь. Может, он знает что-то? Может... Джонни мотнул головой. Нет. Не сейчас. Слишком поздно. Слишком странно. Он чужой здесь, в чужом теле, с чужой меткой. Пастырь, конечно, добрый, но кто знает, что он сделает, если узнает правду? Джонни развернулся, собираясь уходить. — Джонносукэ. Голос был тихим, но в ночной тишине прозвучал как удар колокола. Джонни вздрогнул, замер, медленно повернулся. Пастырь стоял в дверях храма. В одной руке он держал свечу, пламя которой почти не колыхалось на ветру — странно, неестественно. Тень от его фигуры падала длинная, уходящая далеко в темноту. Светлые, почти белые глаза смотрели прямо на Джонни. — Заходи, — сказал пастырь. Это не было приглашением. Это было утверждение. — Я ждал тебя. Джонни замер на мгновение, глядя в эти светлые, почти прозрачные глаза. Слова пастыря — «я ждал тебя» — повисли в воздухе, тяжёлые и странные, как всё в этом проклятом месте. — Вы... ждали? — переспросил Джонни, чувствуя, как укус на шее пульсирует сильнее. Пастырь не ответил. Просто посторонился, пропуская внутрь, и жестом пригласил войти. Джонни шагнул через порог. Внутри оказалось темно, только свеча в руке пастыря да ещё несколько огоньков у алтаря разгоняли мрак. Запах ударил в нос сразу — сырость, старое дерево, ладан и ещё что-то неуловимое, древнее, как сама эта земля. Джонни поёжился — здесь было холоднее, чем снаружи, хотя ветер не задувал. Он огляделся. Деревянные стены, тёмные от времени, местами покрытые резьбой — сложные узоры, драконы, рыбы, какие-то символы, значения которых он не понимал. Высокий потолок терялся в темноте, только балки угадывались тяжёлыми тенями. Вдоль стен — грубые скамьи, стёртые множеством тел. Впереди, у дальней стены — алтарь, накрытый тёмной тканью, на нём горели свечи. — Красиво, — сказал Джонни, и голос его прозвучал глухо. — Место... очень атмосферное. Пастырь поставил свечу на ближайшую скамью и кивнул, принимая комплимент. — Этому храму почти сто лет, — начал он, голос его тек медленно, как смола. — Его строил мой учитель. А до него — учитель его учителя. Каждое бревно здесь выбрано вручную, каждый стёс сделан с молитвой. Джонни слушал вполуха. Он медленно двигался вдоль стен, разглядывая детали. Книги — несколько штук, тяжёлые, в потрескавшихся переплётах, лежали на полке. Он осторожно провёл пальцем по корешку. Пыль. Много пыли. Свечи в подсвечниках — восковые, оплывшие. Рядом — стопка новых, ещё не зажжённых. Благовония в глиняных плошках, тонкие палочки, воткнутые в пепел. И тут его взгляд упал на одну вещь. Маленькая, из тёмного дерева, искусно вырезанная лодка. В ней сидел человечек — рыбак, судя по одежде и позе. Но вместо удочки он держал в руках тонкую палочку благовония. Та медленно тлела, выпуская тонкую струйку дыма. Джонни замер, разглядывая фигурку. Было в ней что-то... успокаивающее. Рыбак, застывший в вечном ожидании, но вместо рыбы ловящий дым. — Нравится? — голос пастыря прозвучал совсем рядом. Джонни вздрогнул, обернулся. Пастырь стоял в двух шагах, сложив руки на груди. Светлые глаза смотрели на фигурку, потом на Джонни. — Её сделал мой учитель, — продолжил пастырь. — В последний год своей жизни. Он говорил, что человек подобен рыбаку в лодке посреди бескрайнего моря. Мы закидываем сети, ловим рыбу, радуемся улову, горюем, когда сети пусты. Но главное — уметь ждать. И уметь видеть красоту в самом ожидании. Он замолчал. Тишина в храме стала плотной, почти осязаемой. Джонни не знал, что сказать. Он переминался с ноги на ногу, чувствуя себя неловко. Зачем он вообще сюда пришёл? Что ему здесь нужно? Пастырь смотрел на него. Долго, внимательно. А потом его губы тронула лёгкая улыбка. — Ты пришёл не просто так, Джонносукэ, — сказал пастырь, и в голосе его появилась новая нота — тихая, но твёрдая. — Я чувствую это. Джонни сглотнул. Горло пересохло. — Откуда вы... — Я вижу не глазами, — перебил пастырь. — Я вижу душу. Твоя душа... она особенная Он шагнул ближе. Свет свечи упал на его лицо, и Джонни увидел, что глаза пастыря не просто светлые — они почти белые, с едва заметным зрачком. Слепой? Или видящий больше, чем зрячие? — Ты ищешь что-то, — сказал пастырь. Это не было вопросом. — Я прав? Джонни молчал. Сердце колотилось где-то в горле. — Я знаю, что ты хочешь стать моим учеником, — сказал он. Джонни замер. Челюсть чуть не отвисла. Он хотел было возразить, сказать, что он вообще-то актёр из другого времени, что ему нужен клинок, что он здесь совсем не за этим... Но пастырь смотрел на него с таким спокойным пониманием, с такой мягкой уверенностью, что слова застряли в горле. Учеником? Он? Серьёзно? А потом до Джонни дошло. Это же выход. Прикрытие. Способ легально находиться рядом с храмом, с пастырем, который наверняка знает про гору и про всё остальное. Ученик — идеальная роль. Никто не спросит лишнего. Облегчение накрыло его тёплой волной. — Ах, да-да! — выдохнул Джонни, и голос его прозвучал почти радостно. — Да. Именно. Я хочу стать вашим учеником. Как вы догадались? Пастырь улыбнулся шире — мягко, по-отечески. — Ты пришёл сюда ночью, — сказал он. — Не для того, чтобы просить милостыню или молиться о богатстве. Ты пришёл, потому что ищешь. А ищущие всегда приходят ко мне. Иногда они сами не знают, что ищут. Но ты... ты знаешь. Ты хочешь научиться. Хочешь понять. Джонни часто закивал, чувствуя, как внутри разрастается странное, почти истерическое облегчение. — Да. Именно. Понимание. Я за этим. Пастырь положил руку ему на плечо. Прикосновение было тёплым, успокаивающим. — Тогда оставайся, — сказал он. — Будешь приходить ко мне каждый день. Помогать по хозяйству, слушать, учиться. А когда придёт время — я покажу тебе то, что нужно. Джонни сглотнул. Последняя фраза прозвучала слишком многозначительно. Но он отогнал мысль. — Спасибо, — сказал он искренне. — Правда, спасибо. Пастырь кивнул, отпуская его плечо. — Иди спать, Джонносукэ, — сказал он. — Завтра будет трудный день. Первый день твоего ученичества. Джонни поклонился — неловко, по-городскому, но пастырь, кажется, не заметил — и вышел из храма. Ночной воздух обжёг лицо, приводя в чувство. Луна всё так же висела над горой, озеро всё так же блестело внизу. Джонни выдохнул. Дрожащими руками провёл по лицу. — Ученик, — прошептал он. — Я, блять, ученик. Укус на шее пульсировал ровно, как метроном. Два года. У него есть два года, чтобы стать идеальным учеником. И найти клинок. Он побрёл обратно к дому матери, и лунная дорога стелилась под его босые ноги серебром.