Глупая авантюра

Прошло два года. Джонни Кейдж научился жить так, будто некоторые воспоминания лучше держать на расстоянии вытянутой руки. Не отрицать — нет. Просто не смотреть прямо. Не задерживать взгляд на зеркалах дольше пары секунд. Не думать о красном свете. Не вспоминать, как воздух может становиться плотным, как стекло. Он был в порядке. По всем внешним параметрам — более чем. Фильмы выходили один за другим. Интервью, съёмки, шутки в камеру. Он снова стал тем самым Джонни Кейджем — громким, дерзким, самоуверенным. Тем, кого любили за улыбку и уверенность, а не за дрожь в пальцах, которая иногда появлялась без причины. Иногда по ночам он просыпался резко, с ощущением, будто кто-то стоит слишком близко. Иногда в отражении он видел движение, которого не было. Но он справлялся. — Ты расслабился, — сказал менеджер по телефону. — И это плохо. Есть пробы. Зайди, посиди пять минут — и свободен. Джонни усмехнулся, глядя на город из окна машины. — Я не расслабился, я стабилен. Это называется «профессионализм». — Это называется «приди и сделай», — отрезал менеджер. Здание для кастинга находилось в центре. Ничего примечательного: бетон, стекло, серые стены. Джонни припарковался, захлопнул дверь и на секунду задержался, глядя на своё отражение в затемнённом стекле машины. Соберись, Кейдж. Просто пробы. Он вошёл внутрь. Коридоры были тихими. Слишком. Ни болтовни, ни суеты. Его шаги звучали громче, чем должны были. Свет — ровный, белый, без теней. Комната для кастинга оказалась в конце коридора. Дверь была приоткрыта. — Алло? — протянул Джонни, толкнув её плечом. — Я по поводу рол— Он замер. Кенши сидел за столом. Не как дух. Не как демон. Как человек. Чёрный костюм сидел на нём безупречно, словно был продолжением тела. Руки спокойно сложены, спина прямая. Взгляд — тот самый. Холодный, цепкий, узнаваемый до боли под рёбрами. Мир сжался в точку. — …Нет, — выдохнул Джонни. Он развернулся мгновенно, инстинкт сработал раньше разума. ХЛОП. Дверь захлопнулась за его спиной с окончательным звуком. Щёлкнул замок. Джонни не успел обернуться. Его прижали к стене. Рука сомкнулась на горле — уверенно, без спешки. Не больно. Хуже. Так, как держат то, что уже принадлежит. Кенши был слишком близко. Его дыхание касалось кожи. — Вторая часть, — сказал он спокойно, почти лениво. — Ты ведь не правда думал, что я исчез? Джонни схватил его за запястье, зло, яростно, пальцы вцепились до побелевших костяшек. — Отпусти, — прохрипел он. — Ты… ты сломал мне жизнь, понял?! Кенши посмотрел на него чуть внимательнее. Как на что-то интересное. — Ты стал богаче, — заметил он. — Известнее. Увереннее. Другой рукой он сдвинул рубашку Джонни, обнажая кожу у ключицы. След от укуса был бледным, почти незаметным. Но Кенши видел его. Он провёл пальцами по коже — не больно. Слишком интимно. Джонни дёрнулся. — Не трогай. — Связь осталась, — тихо сказал Кенши. — Ты носишь её в себе. Даже когда забываешь обо мне. Их взгляды сцепились. Между ними было слишком много воздуха. И одновременно — его не было вовсе. — Это был трюк, — зло выдохнул Джонни. — Контакт. Иллюзия. Кенши усмехнулся. — Безделушка. Но действенная. Рука с горла исчезла. Давление ушло, оставив после себя жар. — Если ты откажешься, — продолжил Кенши уже деловым тоном, — ты потеряешь всё. Деньги. Контракты. Лицо, которое люди любят. Он наклонился ближе. — Ты ведь дорожишь этим? Джонни молчал. Злость кипела. И что-то ещё. Что-то опасное, липкое, тянущее. — Чёрт, — он цыкнул, отвернулся. — Ненавижу, что ты это знаешь. — Значит, согласен. Это был не вопрос. Щёлк. Джонни моргнул — и оказался сидящим на стуле. Перед ним — стол. Напротив — Кенши. Между ними — чёрный чемодан. Кенши открыл его. Деньги выглядели слишком реальными. — И что теперь? — усмехнулся Джонни, откидываясь на спинку. — Контракт? Кровь? Душа мелким шрифтом? Кенши закрыл чемодан и подтолкнул его к нему. — Всему своё время. Их пальцы на секунду соприкоснулись. И этого было достаточно. Джонни забрал чемодан. — Ты знаешь, — сказал он тихо, — однажды я найду способ тебя переиграть. Кенши наклонился ближе, его улыбка была опасной и… почти довольной. — Жду с нетерпением, Джонни Кейдж. И искра между ними вспыхнула — не как начало, а как обещание катастрофы. Чемодан стоял между ними, как граница. И как приманка. Джонни не открывал его сразу. Он откинулся на спинку стула, вытянул ноги, скрестил щиколотки — поза была слишком расслабленной, чтобы быть честной. Пальцы одной руки лениво постукивали по подлокотнику. Кенши наблюдал. Не моргал. — Значит, — протянул Джонни, — ты вот так просто заявляешься на кастинг, пугаешь до чёртиков… и суёшь мне деньги. Он наклонился вперёд, щёлкнул замками и приоткрыл чемодан. Купюры смотрели на него ровно, без эмоций. — Это что, компенсация за моральный ущерб? Или аванс? Кенши слегка повернул голову. Свет лампы скользнул по его лицу, зацепился за скулу. — Это напоминание, — сказал он. — О том, что ты выиграл только один раунд. Джонни усмехнулся и закрыл чемодан обратно. — Я выжил, — произнёс он медленно. — В моём мире это считается победой. — В твоём мире, — повторил Кенши. Его голос был спокоен, но в нём слышалось что-то острое. — Ты всё ещё живёшь так, будто мир ограничивается съёмочной площадкой. Он чуть подался вперёд. Локти легли на стол, пальцы сомкнулись. — А он нет. Джонни провёл языком по губам, задержался на секунду, потом прищурился. — Ладно. Допустим. Вторая часть игры, — он сделал в воздухе кавычки. — Какие правила? Снова бегать? Или ты придумал что-то поинтереснее? Кенши не ответил сразу. Его взгляд скользнул к шее Джонни. Туда, где под воротником прятался след. — Ты носишь метку, — сказал он наконец. — Это не безделушка. Это якорь. Он медленно вытянул руку и положил ладонь на стол. Не касаясь Джонни — но достаточно близко, чтобы тот чувствовал тепло. — Через неё я вижу тебя. Чувствую. Иногда… слышу. Джонни замер. Улыбка не исчезла, но стала жёстче. — Звучит незаконно, — хмыкнул он. — Ты в курсе, что за такое в моём мире подают в суд? — Подай, — спокойно ответил Кенши. — Я приду. Молчание растянулось. В нём было слишком много воздуха и слишком мало пространства. — Ты так и не ответил, — сказал Джонни тише. — Что будет, если я скажу «нет». Кенши медленно выпрямился. — Ты начнёшь забывать, — произнёс он. — Сначала мелочи. Лица. Реплики. Потом — предложения, которые «почему-то» перестанут приходить. Контракты будут срываться. Деньги — утекать. Люди — отворачиваться. Он сделал паузу. — А потом ты проснёшься однажды и поймёшь, что снова стоишь на краю. Только в этот раз — без зеркал. И без выбора. Джонни стиснул зубы. Пальцы непроизвольно сжались на ручке чемодана. — Ты шантажируешь меня, — сказал он. — Я предлагаю тебе продолжение, — мягко поправил Кенши. — Ты ведь всегда любил сиквелы. Джонни фыркнул. Нервно. Зло. — Ты больной. — Возможно, — уголок губ Кенши дрогнул. — Но ты сидишь здесь. Они смотрели друг на друга долго. Слишком долго для обычного разговора. Взгляд Кенши был тяжёлым, тянущим, как глубина. Взгляд Джонни — упрямым, искристым, живым. — И что ты хочешь взамен? — наконец спросил он. Кенши чуть наклонился, опираясь на стол. — Твоё участие. — Он понизил голос. — Твоё внимание. Твою готовность не бежать. Джонни медленно выдохнул. — Чёрт, — пробормотал он и потер лицо ладонью. Потом снова посмотрел на Кенши. — Ты же понимаешь, что я возненавижу тебя за это. Кенши улыбнулся уже открыто. — Ненависть — тоже форма связи. Джонни цокнул языком, покачал головой, потом снова взялся за чемодан и подтянул его к себе. — Ладно, демон, — сказал он. — Ты выиграл этот раунд. Он поднял взгляд. — Но если это игра… я тоже буду играть. Глаза Кенши вспыхнули. Не ярко — глубоко. — Именно этого я и ждал, Джонни Кейдж. И где-то между словами, взглядами и недосказанностью стало ясно: это была не сделка. Это было начало. Падение было долгим. Джонни не мог понять, где верх, где низ. Вокруг была только чернота — густая, вязкая, холодная. Иногда её прорезали вспышки: чьи-то лица, обрывки слов, силуэты. Но стоило попытаться ухватиться за них взглядом — они рассыпались в пыль. А потом — удар. Не физический, нет. Просто осознание. Он есть. Он здесь. Он дышит. И кто-то трясёт его за плечо. — ...твою мать, открывай глаза! Ты слышишь меня, остолоп?! Голос был скрипучим, злым и очень громким. Джонни попытался сфокусировать зрение. Всё плыло, распадалось на цветные пятна. Но голос не унимался. — Я кому говорю?! Глаза открой, дармоед! Уронил мой товар и притворяется мёртвым! А ну вставай! Чьи-то сухие, цепкие пальцы впились ему в плечо, встряхнули с такой силой, что зубы клацнули. Джонни заморгал, прогоняя туман. Надо ним склонился старик. Маленький, сморщенный, как печёное яблоко. Редкие седые волосы торчали в разные стороны. Одет в какое-то тряпьё, подпоясанное верёвкой. Но самое главное — лицо. Перекошенное от злости, с выпученными глазами и ртом, полным кривых жёлтых зубов. — Ты! — заорал старик, тыча пальцем куда-то в сторону. — Смотри, что наделал! Мои мандарины! В грязи! Кто заплатит?! Джонни проследил за его пальцем. На земле, в серой жиже, валялось несколько оранжевых шариков. Мандарины. Самые настоящие мандарины. Рядом — перевёрнутая корзина. — Я... что? — голос вырвался хриплым, чужим. Джонни попытался встать, но ноги подкосились, и он снова плюхнулся в грязь. — Я не... Я только что... — Только что уронил мою корзину! — взвизгнул старик. — Я весь день торгую, а ты берёшь и всё портишь! Кто мне вернёт деньги?! Ты?! У тебя есть деньги, оборванец?! Джонни уставился на свои руки. Грязные, исцарапанные, с обломанными ногтями. Одежда — грубая серая тряпка, перехваченная верёвкой. Ноги босые. — Я... — начал он, но в голове было пусто. Толпа вокруг начала собираться. Люди в такой же грубой одежде, с такими же тёмными, обветренными лицами, останавливались и глазели. Кто-то ухмылялся, кто-то качал головой. Джонни услышал обрывки шёпота: — ...Джонносукэ опять... — ...вечно он как неприкаянный... — ...мать его, наверное, с ума сходит... Джонносукэ. Это они про него? Это его имя? — Я заплачу. Голос был спокойным, ровным, без тени эмоций. И он шёл откуда-то сверху и сбоку. Тёплая, но твёрдая ладонь легла Джонни на плечо. Мягко, но властно. Джонни повернул голову. Рядом стоял мужчина. Высокий, в тёмной, чистой одежде, подпоясанной верёвкой. Длинные седые волосы обрамляли худое, аскетичное лицо с глубоко посаженными глазами. Глаза были светлыми — почти белыми, выцветшими, но они смотрели внутрь. В самую суть. — Я случайно толкнул этого юношу, — сказал мужчина, обращаясь к старику. Голос тек медленно, как подземная вода. — Он не удержался на ногах. Прошу прощения за неловкость. Он протянул старику несколько маленьких монеток. Те блеснули на ладони тусклым серебром. Старик мигом забыл про злость. Лицо его расплылось в масляной улыбке, жёлтые зубы показались наружу. — О, господин пастырь! Да что вы, не стоило! Я же не знал, что это вы! — залебезил он, быстро сгребая монеты в горсть. — Если бы я знал, что это ваших рук дело, я бы и слова не сказал! Берите мои мандарины, сколько захотите! — Извиняться нужно не передо мной, — пастырь чуть повернул голову в сторону Джонни. Взгляд светлых глаз скользнул по его лицу, задержался на мгновение дольше, чем следовало. — А перед ним. Старик обернулся к Джонни. Улыбка стала натянутой, но всё такой же угодливой. — Ну, Джонносукэ, ты уж прости старика! Разорался я зря, сам виноват, не доглядел. Бывай здоров, парень! Джонни открыл рот, чтобы хоть что-то сказать, но в этот момент чья-то рука вцепилась ему в локоть, как клешня краба. — Джонносукэ! Резкий, женский голос, полный тревоги и злости одновременно. Джонни дёрнулся, повернулся. Пожилая женщина, худая, жилистая, с тёмным лицом, изрезанным морщинами, стояла рядом и тянула его за руку. Глаза её были красными — то ли от слёз, то ли от бессонницы. Одежда — такая же серая и грубая, как у всех, но чище. — Где ты ходишь?! — запричитала она. — Я всё утро тебя ищу! По берегу бегала, у соседей спрашивала! Думала, утонул уже, ирод! А ты тут стоишь, как пень! Пошли домой немедленно! — Я... — снова попытался Джонни, но женщина уже тащила его прочь, не слушая. — Никакого стыда нет! Мать чуть с ума не сошла, а он на базаре глазеет! Пошли, пошли, я тебе уши дома надеру! Джонни, спотыкаясь на босых ногах, позволил увлечь себя в толпу. На мгновение он обернулся. Пастырь стоял на том же месте. Светлые глаза смотрели прямо на него. Ни улыбки, ни приветствия. Просто взгляд. И в этом взгляде было знание. Он знает. Он понял, кто я. Но толпа сомкнулась, заслоняя фигуру в тёмном. Женщина тащила его всё дальше, бормоча проклятия и причитания. Запахи — рыбы, дыма, грязных тел — били в нос. Серое небо давило сверху. Укус на шее пульсировал, набирая силу. Гора вдалеке смотрела ему в спину. Он здесь. Он Джонносукэ. Сын рыбака. И у него есть два года. Или нет. Время — штука хитрая. Где-то там, в будущем, Кенши ждёт. Джонни не мог открыть глаза. Не мог пошевелиться. Но он чувствовал. Чувствовал, как его протаскивают сквозь что-то вязкое, холодное, как кисель из времени и чужих снов. Иногда вспышками прорывались образы: Лицо старухи с проваленным ртом, шепчущей проклятия. Поле, залитое кровью, и вороны, сидящие на сломанных копьях. Чьи-то руки, тонкие и сильные, затягивающие узел на верёвке. Глаза Кенши. Смотрящие прямо на него из темноты. Не угрожающе. Выжидающе. А потом всё оборвалось. Джонни впечатался в собственное тело. Не в своё — в чужое. Оно было меньше, легче, и каждое его движение отзывалось непривычной ломотой в суставах. Грудную клетку сдавило, лёгкие обожгло ледяным воздухом. Он вдохнул — и чуть не задохнулся. Запах. Боже, этот запах. Рыба. Тухлая, свежая, вяленая — все оттенки сразу, въевшиеся в воздух, в дерево, в кожу. К нему примешивался запах водорослей, ила и человеческого пота, не знающего дезодорантов. Джонни закашлялся, выплёвывая что-то солёное и липкое. Он открыл глаза. Надо ним было небо. Серое, низкое, предрассветное. Тяжёлые тучи ползли так медленно, что казалось, они застыли. Холодный ветер трепал его волосы — чужие волосы, жёсткие и спутанные. Джонни сел. Руки упёрлись в мокрый песок. Пальцы — тоньше, чем он привык, с обломанными ногтями и въевшейся грязью — дрожали. Он посмотрел вниз. Одежда. Грубая, серая ткань, перехваченная верёвкой на поясе. Штаны закатаны до колен, ноги босые, в цыпках и ссадинах. — Твою мать, — выдохнул он. Голос был чужим. Выше, моложе. В горле першило от солёного ветра. Джонни поднял голову и огляделся. Деревня просыпалась у подножия горы, чья вершина тонула в облаках. Серые, покосившиеся хижины с крышами из тростника жались друг к другу вдоль узких улочек, залитых грязью. Дальше, у самой воды, темнели лодки — вытащенные на берег, перевёрнутые вверх дном, похожие на скелеты огромных рыб. Гора нависала над всем этим. Она была не просто высокой — она была присутствием. Тёмная, молчаливая, поросшая густым лесом у подножия и голыми скалами выше. Там, в облаках, что-то скрывалось. Джонни почувствовал, как укус на шее слабо, но настойчиво запульсировал. Тёплой, тревожной точкой. Он посмотрел на гору. Пульс участился. — Джонносукэ! Он вздрогнул. Резко обернулся. К нему, ковыляя по песку, спешил старик. Маленький, сморщенный, с редкой седой бородёнкой и глазами, выцветшими до бледно-голубого. На нём была такая же грубая одежда, только грязнее. Он размахивал рукой, в которой сжимал деревянный посох. — Джонносукэ, балбес ты этакий! — голос старика был скрипучим, но не злым. — Опять заснул на берегу? Простынешь ведь! Иродово отродье, сколько раз говорить — после шторма сырость до костей пробирает! Джонни смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Старик подошёл, навис над ним, вгляделся в лицо. — Чего вылупился? Лунатик, что ли? А ну, вставай давай. Пастырь с утра тебя искал. Говорит, заходил вчера, а тебя нет. Ты где шлялся? — Я... — голос сорвался. Джонни сглотнул. — Я... не помню. — Не помнит он! — старик фыркнул, но без злобы. — Ладно, вставай, рыбацкое отродье. Ноги небось отлежал? Шевелись давай. Холодно. Он протянул руку — узловатую, тёмную от солнца и ветра. Джонни машинально взялся за неё и позволил себя поднять. Ноги действительно затекли, и он едва не рухнул обратно. Старик подхватил его под локоть. — Экий ты несуразный сегодня, — проворчал он, но в голосе прорезалось беспокойство. — Ступай к пастырю. Может, отпоёт тебя, раз уж умом тронулся. А я скажу твоей матери, что ты жив, не утоп. Она там с утра места себе не находит. Мать. У Джонни сжалось сердце. Он не думал об этом. Он будет жить чужую жизнь. Спать в чужой постели. Есть чужую еду. И кто-то будет ждать его, называя сыном. — Где... где пастырь? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — В храме, где ж ещё, — старик махнул рукой в сторону деревни. — Вон, за теми крышами, у подножия тропы. Не видишь, что ли? Ослеп совсем? Джонни посмотрел. За хижинами, ближе к горе, виднелось небольшое строение — потемневшее дерево, покатая крыша. Рядом начиналась тропа, уходящая в лес. — Вижу, — сказал он. — Ну и дуй тогда, — старик хлопнул его по спине, отчего Джонни качнулся вперёд. — Да не стой столбом, дуй, говорю! Я матери скажу, чтоб не ждала к обеду, раз ты у пастыря. Он заковылял прочь, бормоча что-то про молодёжь, которая совсем страх потеряла и на берегу мёрзнет как ненормальная. Джонни остался один. Ветер донёс запах дыма — где-то в деревне уже топили печи. Залаяла собака. Где-то заплакал ребёнок. Жизнь просыпалась, обычная, грубая, настоящая. Он поднёс руку к шее. Укус под пальцами был тёплым. Не горячим, как во время приступа, а именно тёплым — как напоминание. Ты здесь не просто так. У тебя есть цель. Ты должен найти клинок. Джонни глубоко вздохнул, чувствуя, как лёгкие наполняются солёным, рыбным, чужим воздухом. Потом развернулся и, пошатываясь на непривычно босых ногах, побрёл в сторону храма. Серое небо давило на плечи. Гора молчала, но он чувствовал её взгляд. И где-то там, в будущем, которое для него сейчас было далёким прошлым, Кенши ждал. Улыбался. Считал время. Джонни вошёл в деревню, и грязь зачавкала под ногами. Храм оказался маленьким и тёмным. Внутри пахло ладаном, сухими травами и старостью. Сквозь узкое окно под крышей пробивался серый свет, ложился полосой на земляной пол. Пастырь стоял спиной к двери, разглядывая что-то на грубом деревянном алтаре. Он был высок, сутул, одет в тёмное, подпоясан верёвкой. Седая борода доставала почти до пояса. — Заходи, Джонносукэ, — сказал он, не оборачиваясь. Голос был низким, спокойным, как журчание подземной воды. — Я ждал тебя. Джонни перешагнул порог. Внутри было теплее, чем снаружи, но сырость всё равно пробирала до костей. — Откуда вы знаете, что это я? Пастырь медленно повернулся. И Джонни похолодел. Глаза старика были почти белыми — выцветшими до такой степени, что зрачок едва угадывался. Но они смотрели. Не на его лицо — на что-то другое. На метку. — Я вижу не глазами, мальчик, — тихо сказал пастырь. — Я вижу то, что оставляет след. А ты... на тебе след. Чужой. Древний. Джонни молчал, чувствуя, как укус на шее запульсировал сильнее. Пастырь подошёл ближе, остановился в шаге. — Тот, кто послал тебя... он требует плату, — это был не вопрос. Утверждение. — Он всегда требует плату. И тот, кто носит его метку, всегда платит. — Я знаю, — выдавил Джонни. Пастырь кивнул, словно ожидал этого ответа. Он отвернулся, снова уставившись на алтарь. — Иди, Джонносукэ. Твоя мать ждёт. Джонни постоял ещё мгновение, глядя на сгорбленную спину старика. Потом развернулся и вышел наружу. Серое небо над деревней начало светлеть. Где-то за горизонтом вставало солнце, но сюда, в эту долину под тенью горы, его лучи пробивались с трудом. Укус на шее тихо пульсировал, отсчитывая время. Два года. У него есть два года. Или нет. Время в прошлом текло иначе. Кто знает, сколько дней, месяцев, лет пройдёт здесь, пока там, в особняке с чучелами, Кенши допьёт свой бокал. Джонни глубоко вздохнул и побрёл искать дом, где его ждала чужая мать. Игра началась.