Anchor

После того дня в бухте в воздухе повисло новое чувство — неотвратимость. Оно было похоже на тихий, но настойчивый звук, который слышишь, когда прикладываешь ухо к морской раковине. Отдаленный гул приближающегося будущего.   Их счастье не исчезло. Оно стало острее, насыщеннее, словно они пытались вдохнуть в каждый момент весь возможный воздух, зная, что скоро придется задержать дыхание. Их прикосновения стали более жаждующими, разговоры — более глубокими, молчание — более осознанным.   Как-то вечером Джей принес в мастерскую небольшую карту звездного неба Южного полушария. —Смотри, — он указал на причудливые созвездия, невидимые с Корфу. — Южный Крест. Кентавр. Вот это я буду видеть через пару месяцев. Совсем другое небо.   Чонвон смотрел на незнакомые узоры, и ему казалось, что Джей говорит о другом измерении, куда ему нет хода. —А ты будешь смотреть на них и вспоминать это небо? — спросил он, глядя в окно на знакомые очертания Большой Медведицы.   — Я буду смотреть на них и вспоминать тебя, — поправил его Джей мягко, но твердо. — Все небеса для меня теперь делятся на «до» и «после». До тебя и после.   Они сидели на полу, прислонившись спиной к прохладной каменной стене, их плечи и бедра соприкасались по всей длине. Карта лежала между ними, как предсказание.   — Расскажи мне, каким ты был в моем возрасте, — попросил Чонвон внезапно. Ему захотелось знать все, заполнить все пробелы, вписать себя в те годы жизни Джея, где его не было.   Джей усмехнулся, и в его глазах заплясали огоньки. —Амбициозным. Глупым. Я был уверен, что покорю весь мир. Поступал в художественную академию в Сеуле. — Он сделал паузу, и его взгляд стал отсутствующим. — Но потом жизнь внесла коррективы. Семье были нужны деньги, стабильность. Работа на флоте казалась надежным выходом. Я думал, что это ненадолго. А оказалось — навсегда. Научило смотреть на горизонт, а не под ноги.   Он говорил об этом без сожаления, с легкой, привычной грустью, как о давно принятом факте. —Иногда я думаю, что мог бы стать неплохим художником. А иногда думаю, что именно море сделало меня тем, кто я есть.   — Я рад, что ты смотришь на горизонт, — прошептал Чонвон. — Иначе бы ты не увидел этот остров.   Джей повернулся к нему, его лицо было серьезным. —Ты самое важное, что я когда-либо видел на своем горизонте, Чонвон-и.   Он поцеловал его, и в этом поцелуе была вся горечь предстоящего расставания и вся сладость настоящего момента. Чонвон впивался в него пальцами, словно боялся, что его унесет ветром, который уже чувствовался в воздухе, предвестник осени и перемен.   Позже, когда они лежали в темноте, слушая, как за стеной шумит море, Джей сказал в тишину: —Осталось восемнадцать дней.   Он не смотрел на него, глядя в потолок. —Я начинаю отсчет. Не потому, что хочу уехать. А потому, что хочу ценить каждый из оставшихся.   Чонвон закрыл глаза. Восемнадцать дней. Это звучало одновременно как целая вечность и как одно мгновение. Он прижался губами к плечу Джея, к теплой коже, которая пахла солнцем и морем, и попытался запечатлеть это ощущение в памяти навсегда. Он понял, что любовь — это не только счастье. Это еще и боль от осознания, что ничто не длится вечно. И эта боль была неотъемлемой частью того счастья, которое он испытывал сейчас, заставляя его чувствовать себя по-настоящему живым.