Anchor

Обратный отсчет превратился в их личный ритуал. Каждое утро, просыпаясь и встречая взгляд Джея, Чонвон мысленно отмечал: еще один день. Они перестали прятаться, перестали притворяться. Их связь стала очевидной для всех: для матери Чонвона, смотревшей на них с тихой, немного грустной нежностью; для соседей, перешептывавшихся за их спинами. Но им было всё равно. У них не было времени на чужие мнения. Однажды днем Чонвон работал над финальным обжигом пары пиал. Это были те самые, что он начал после того, как Джей нарисовал его портрет. Он решил покрыть их, бело-бежевой глазурью, которая должна была напоминать цвет песка в их бухте. Джей сидел рядом, наблюдая, как Чонвон осторожно помещает хрупкие изделия в жерло печи. Воздух вокруг уже потрескивал от жара. —Они точно не треснут? — спросил Джей, и в его голосе прозвучала непривычная нота тревоги. — Если всё сделать правильно, они станут только прочнее, — ответил Чонвон, больше убеждая себя. — Огонь не разрушает. Он завершает. Он захлопнул дверцу печи, и они остались сидеть на полу, прислушиваясь к нарастающему гулу внутри. Запах горячей глины и раскаленного воздуха висел в мастерской, как предвестие. — Я получил подтверждение рейса, — тихо, почти беззвучно, сказал Джей, глядя на оранжевые язычки пламени, видные в смотровое окошко. — Третье сентября. Билеты высылают завтра. Слова повисли в раскаленном воздухе, тяжелые и неумолимые. Чонвон почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. До этого момента дата отъезда была абстракцией, просто числом в календаре. Теперь же она обрела плоть — в виде билетов, маршрута, официальной бумаги. — Значит, у нас осталось семнадцать дней, — прошептал он, не в силах вымолвить это громко. — Семнадцать дней, — подтвердил Джей. — Давай не будем об этом думать, — Чонвон дотронулся до его руки. — У нас есть сегодня. Но избежать реальности было уже невозможно. Она просочилась в их идеальный мир, как холодный сквозняк, и поселилась в нем, напоминая о себе с каждым тиканьем часов. Вечером они снова поднялись на холм, но на этот раз небо было затянуто облаками, и звезд не было видно. Они сидели, прижавшись друг к другу для тепла, и слушали, как ветер гуляет в ветвях оливковых деревьев. — Я напишу тебе, — сказал Джей внезапно, ломая тягостное молчание. — Из каждого порта. Буду отправлять открытки, письма… если ты захочешь. — Я буду ждать каждое из них, — тут же ответил Чонвон. Ему хотелось кричать, что он не хочет писем, он хочет, чтобы Джей остался. Но он знал, что это бесполезно. Это было бы как просить океан перестать быть соленым. — Ты же обещал научить меня всем созвездиям Южного полушария. Так что готовь длинные письма. Джей горько усмехнулся. —Я научу тебя всему, что знаю. Даже если для этого понадобится целая жизнь. Они замолчали. Фраза «целая жизнь» висела в воздухе, такая же недостижимая, как скрытые за облаками звезды. Когда они вернулись домой, печь уже остывала. Чонвон с замиранием сердца открыл дверцу. Пиалы лежали там, целые и невредимые. Бирюзовая глазурь застыла ровным, сияющим слоем, словно капля моря, пойманная и обращенная в камень. Но когда он достал их и поднес к свету, он увидел едва заметную, тонкую как волосок трещинку, шедшую от края одной из пиал вниз. Она не портила её, не делала хрупкой, но была видна при близком рассмотрении. Несовершенство. След от жара и напряжения.