Anchor

Первое письмо пришло через три недели. Конверт был шершавым, с итальянскими марками. Почерк Джея — размашистый и уверенный.   «Дорогой Чонвон, мы в Неаполе. Погода отвратительная, идет дождь. Я стою на палубе и смотрю на Везувий, но вижу только наш холм на Корфу. Каждый порт теперь кажется мне лишь эхом того места…»   Чонвон читал и перечитывал каждое письмо, пока бумага не истончалась на сгибах. Они приходили с разной периодичностью: из Барселоны, из Лиссабона, из Дакара. Джей описывал небо Южного полушария, новых людей, скучную работу. Но между строк в каждом предложении была тоска по нему. По их лету.   «…Я купил себе глины в одном порту. Попытался что-то слепить. Получилось ужасно. Ты бы посмеялся. Я понял, что мое дело — смотреть на горизонт, а создавать красоту — это твой удел…»   Чонвон отвечал на каждое письмо. Длинные, подробные послания, в которых он рассказывал об учебе в Афинах, о новых работах, о том, как их скульптура стоит под деревом и пережила зиму. Он послал ему одну из тех самых, бежевых пиал, тщательно упаковав ее. Джей в ответ написал, что пьет из нее каждое утро кофе, и это самое дорогое, что у него есть.   Потом письма стали приходить реже. Из Буэнос-Айреса, из Кейптауна. Интервалы растянулись до месяца, потом до двух. В последнем письме, датированном почти год назад, было всего несколько строк.   «Чонвон, прости за молчание. Рейсы стали сложнее, график сумасшедший. Не волнуйся. Я в порядке. Я всегда думаю о тебе. Твое время все еще тикает у меня в груди. Твой Джей».   И все. Больше ничего. Сначала Чонвон списывал на задержки почты. Потом начал волноваться. Он писал снова и снова, на все адреса, которые у него были. Ответа не было. Тишина. Глухая, оглушительная, как после шторма. Джей исчез в том самом океане, который был его домом, оставив после себя лишь пачку пожелтевших писем и леденящий душу страх.   Прошел еще год. Надежда медленно угасала, превращаясь в привычную, тупую боль. Чонвон закончил академию, переехал в небольшую студию в Афинах. Он продолжал заниматься керамикой, но его работы уже не были прежними. Они стали темнее, строже. В каждой угадывалась тоска по чему-то утраченному.   Он научился улыбаться, говорить о пустяках, жить дальше. Но по ночам он иногда просыпался с одним именем на губах, которое растворялось в тишине, не находя ответа. Однажды вечером он взял в руки карманные часы — тот самый подарок. Он не заводил их больше года. Стрелки замерли на без четверти семь. Он сжал холодный металл в ладони, словно пытаясь ощутить в нем чье-то давнее тепло, но чувствовал лишь гладкую, безжизненную поверхность.