Не засыпай

На даче пахнет сыростью, алкоголем и, как ни странно, химикатами. Жить здесь — значит заранее подписать себе приговор, попрощаться с лёгкими, а в долгосрочной перспективе — и с жизнью. На веранде, скрытой лесом и окружённой табором одинаковых, уставших домишек, царит хаос: странные котлы, неработающие печки; треснутые колбы, прикрытые когда-то уютными, а теперь липкими пледами. Когда-то здесь стояли резные кресла, был декоративный камин, а теперь — голый скелет прежнего уюта. На втором этаже чуть лучше: двуспальная кровать с пролежнем посередине — будто кто-то на ней прожил жизнь и умер, не вставая. Дорогущая плазма (зачем она, если ни роутера, ни антенны?), и шкаф, из которого совершенно бескультурно валились бесформенные чёрные тряпки — нечто, что люди называли одеждой. Первый этаж… Ну, его бы снести, по хорошему. Первая комната встречает убитым (благо не облёванным, ибо тут, извините, не бомжи живут) диванчиком, обивка которого беззастенчиво слезла, оставив замшу заместо натуральной кожи. Перед ним — журнальный столик, некогда красивый, теперь весь в фигурных дорожках порошка, зип-пакетах, бутылках и тарелках с остывшей лазаньей из «Seven-Eleven», разогретой в духовке. Вторая комната ничуть не лучше: столы, кухонный гарнитур, пластиковые бочки, пятилитровки, колбы, пол, устланный банками из-под кофе. Красиво. Если тебе семнадцать и ты варишь амфетамин на даче почившего отца. Ксено через месяц восемнадцать. Мет она варит уже три с половиной года. А с этого месяца — выходит в промышленное производство. Быстрый карьерный рост, что уж. Её дурь — не просто проходняк среди молодежи. Всё, что вышло из-под рук Ксено Хьюстон Уингфилд — чистейший продукт (на 98.4 процента!). Никаких примесей — она же ни какой-то дилетант-школьник. У неё вот, дипломы, грамоты и кубки докучи. А ещё приглашение от самого ебучего Оксфорда. Но Оксфорд подождёт. Во первых, его нужно оплачивать. Во вторых, Ксено не бросит дело ее юношества так сразу. В третих, Стэнли Шнайдер, пока, никто в Оксфорд не позвал — а значит и Уингфилд тоже. Не может же она бросить свою подружку, не обеспечив образованием — пусть окончит хотя бы школу. К тому же, кто ещё посодействует ей в драках (как девушка в беде или медик, целующий в лоб и засовывая в рот экстази вместо аскорбинок)? Кто еще вотрет ей в вагину мет во время ломки, ибо снюхивать уже бесполезно, а десна и так кровоточат? Ну Стэнли ведь помрет без неё, бедлажка. Как и Ксено без неё. Но об этом думать не принято. Хьюстон-Уингфилд и Шнайдер — подружки не разлей вода. Так вроде говорят? Они вместе в горе и в радости, и в детской комнате полиции, и в очередном клубе договариваются о поставках: Ксено — как химик, Стэнли рядом — как гроза, как вышибала, как смерть с фиолетовыми губами, пирсингом и невероятно сексуальными изгибами тела. О да, если смерть могла принять человеческий облик, тело Шнайдер она бы заимствовала чаще других. Как в этой убитой наркоманке сочетается преступная сексуальность, безгрешная невинность, бицепсы с кулак и чувство стиля — Ксено не знает. Не знает и как ей хватает воли следить за своим телом и, о Боже, употреблять пищу после и вовремя наркотического марафона. Невероятная девушка. Иногда Хьюстон раздражает, как Стэнли снова и снова возвращается к мету. Она может унюхаться в говно при «друзьях», слизывать дорожки с тел таких же нариков, но, пожалуйста, не при Уингфилд. Её трясущиеся пальцы, эти красные глаза, вечная дрожь, что будто стала частью походки — всё это выбивает Ксено из равновесия, рушит картинку идеальности. Она никогда не говорит прямо, не кричит, не устраивает сцен — просто смотрит, долго и тяжело. Ведь понимает: этого не изменить. Это то, что она выдрессировала сама. И всегда в её взгляде — смесь брезгливости и нежности. Она ненавидит то, что яд делает со Стэн. Но всякий раз, когда приходит тот момент — когда подруга теряет контроль, Ксено молча достаёт маленький пакет, словно из чувства долга. Делает это не потому, что хочет, а потому что не может смотреть, как Стэнли ломает себя об бетонную стену. Лучше я, — думает она, — чем кто-то чужой. И в этом — своя правда. Ксено варит три года. Почти четыре. За это время жизнь, конечно, поменялась — приоритеты сместились, границы стёрлись. Наука всё ещё интересует её, и человечество, возможно, даже кажется ей забавным экспериментом. Но деньги, которые оседают в карманах ежедневно — пачками, липко, как ангельская пыль, — сделали своё дело. И она просто поняла, что действительно правит миром: Деньги. Секс. И наркотики. Хьюстон ахуительно балансирует на этих трёх китах — сидит, раскинувшись сразу на трех стульях, ноги вытянуты, голова откинута на спинку. Безмятежная, будто за этим безумием стоит план. Варить мет и не быть пойманной — это вам не рыбку съесть и на хуй сесть. Варить мет и не подсесть — почти искусство, гимнастика воли. А варить мет и при этом оставаться уважаемым членом общества… Ну что-то за гранью фантастики. Днём — Ксено лучшая ученица школы, мамина гордость, будущая звездочка NASA, или типо того. Ночью — надевает защитный костюм, ставит грелку, открывает банку холодного кофе. Засыпать категорически нельзя. А вечером? А вечером просто живёт. Вот как сейчас — закинув ногу на ногу, сгорбившись в три погибели, она чертит тонкую дорожку на позолоченном подносе, приклеенном к журнальному столику из Икеи. Ксено проводит пальцем по стеклу, собирает порошок в аккуратную линию, и сердце в груди бьётся слишком ровно — подозрительно спокойно. Она не наркоманка. Нет. Музыка, кажется, металл — что-то из популярных групп, что-то из среднечка, чтобы заполнить эфир, — играет из старенького радио, висящего над диваном. Чтобы переключить канал, придётся встать, но сейчас это не представляется возможным. Ноги подрагивают, да и не хочется. Белый порошок пахнет сыростью. И бытовой химией — приятный, почти родной запах. Рядом сидит Стэнли — руки на спинке дивана, ноги разнузданно раскинуты. Она красива — в своём пьяном великолепии, в этом хаосе, из которого хочется лепить миф. Туманный взгляд, дрожащая челюсть, пальцы, бесцельно шарящие по обивке дивана; майка-камуфляжка растянулась до нелепости, безвольной складкой повисла на груди, открывая то, что когда-то должна была скрывать. И, конечно, кожаные штаны — её любимые, рваные, блестящие от прожитых вечеринок. Почти рок-звезда, почти символ порока. Ксено думает, что могла бы любоваться ею. Долго. Томно. Почти свято. Но впереди — дорожка. Долгожданная разгрузка после бесконечного дня. Не стать наркоманом с такой работой — дорогого стоит. У Ксено, благо, есть воля. И есть Стэнли. И заебанные будни, требующие разгрузки — какая разница, будет ли то алкоголь, сигареты или мет? Просто что-то легалезовано, а что-то государство просто не научилось контролировать в промышленных масштабах. Краем уха Уингфилд улавливает, как мягко, почти слабо, приминается матрас под чужим весом. Стэнли наклоняется и склоняет голову к одному плечу. Ксено берет скрученную двадцатку и опускает лицо к столу. Тёплая ладонь касается её виска — заправляет выбившуюся прядь за ухо. Мелочь, почти ничего. Но кожа там горит дольше, чем следовало бы. Мило. И невыносимо. Хьюстон вскидывает голову и резко вдыхает — жадно, будто воздух вот-вот заберут. Носоглотку тут же будто прижигает, а на корне языка — кисло-горький привкус. Порошок словно шипит, как карамель из детских наборов, а в голову тут же бьет неприятно-мутная волна. Это уже третья дорога, ещё раз — и мука перестанет прилипать к слизистой и будет высыпаться — придётся втирать в десна, но, если честно, это мало кого заботит. Ксено не нравится это чувство. И будоражит до безумия — одновременно. Ей не нравится видеть Шнайдер не в минозе. Только если она трезвая сама. Кажется, что этот миг — дурь, второсортная музыка, остывшая лазанья — всё это наполняется смыслом, только если они вдвоём. Ксено и Стэнли. Мет 98.4 процента и скрученная купюра. Пропажа хотя бы одной составляющей — и мир рушится, смысл крошится, а все вокруг становится иным. Становится тошным. Становится чем-то противным, мерзким. Будто здравый смысл возвращается — даже в таком неприятном, но правдивом виде. А Ксено отчаянно не хочет слушать голос совести, разума и ещё какую-нибудь хуйню, придуманную гуманистами. Хьюстон брезгливо утирает нос и оборачивается, когда слышит неуверенный, глухой смешок. — Что? — хрипит она. Рука Шнайдер медленно потянулась к колену подруги. — Ты такая красивая. Бровь Уингфилд изогнулась в немом вопросе, а изо рта вырвался полу-хрип, полу-смех. Красивая?

Когда нюхаю? Серьезно?

Чужая рука тянет капрон колгот — и пускает стрелку. В отличие от Стэн, Ксено — почти голая. Лишь низкий фиолетовый бюстгалтер и стринги в плену тонкого капрона. Ткань беспомощно хрустит под натиском пальцев. — Смеёшься? — Ни в коем случае, — фиолетовые губы изгибаются в улыбке, и ямочки, эти глупые, совершенно безобразные ямочки, озаряют точно не милое лицо — даже не близко. — Ксено. Имя из уст этой пьяной вусмерть пизды звучит слишком… В общем, слаще, чем следовало бы. Или это просто мет бьет в голову. Такой досуг, сразу после тестирования новых изобретений, лидирует в топе любимых. Подобные вечера стали обыденностью. Ксено знает, что Стэнли здесь не только ради бесплатной дозы, килограммов белых кирпичиков в крафте, какой-никакой еды. Она просто знает, что Шнайдер втрескалась в неё, когда они только познакомились — влюблённые люди не умеют скрывать свои чувства. Это по-своему удобно. Выгодно. Мило. Мило, пока не начинает действовать на Ксено тоже. Когда рождается привязанность, которую не выкорчевать, не вытравить, не вырвать с корнями. Точно. Это уже проблема. И Уингфилд начинает думать, что может испытывать что-то…похожее. Нет, конечно, Хьюстон любит её по-своему. Так что это почти взаимно. И почти не больно для обеих. Но она — бизнесвумен. Деловые отношения даже в личной жизни, извините. И она знает, что наркоманы не доживают до тридцати. Знает, что химики не работают больше пары лет. И даже если бы она хотела чего-то подобного… — …пиздец, — успевает резюмировать Ксено, прежде чем чужая рука пробирается сквозь отверстие ткани и обхватывает, исхудавшую от употребления наркоты, бедро. Стэнли рывком тянет её на себя, губы находят чужие, но это не ласка — не романтика. Это требование, попытка застолбить факт существования: «я ещё есть». Ксено не отстраняется, только прижимает ближе. Они падают вместе на скрипучий диван, и в комнате снова слышен лишь радио, шум которого сливается с их дыханием. Какие отношения их связывают? Да хуй его знает. Любовь, привязанность, сделка, привычка — всё это одновременно и ничего внятного. Ксено назвала бы Стэн своей фавориткой, да. Она делает то, что от неё просят. Трогает, как велят, отвечает, когда нужно. И не всегда за дозу. Отступая от поцелуя, Ксено кладёт руку Стэнли у её губ и говорит спокойно, почти холодно: — Поняла, с тебя хватит. Больше не дам. На лице подруги мелькает недовольство, но в глазах — тень признательности. — Ну Ксе-е-е, — скулит она в ладонь. — Ты ты правда самая обворо…об… Блядь. — Обворожительная? — усмехается Ксено. Стэн целует ее в ладошку, прикрывая глаза. — Именно. Хьюстон знает: всё это временно. Временный дом, временная подруга, временные отдушины и временное спасение. Мет — единственное постоянное, оно въелось в их кожу и вещи, оставив запах, который не стереть. Она думает, что когда-нибудь выберется. Обязательно выберется. Уедет в Осксфорд. Начнет работать на правительство. Но не сегодня. Сегодня ей просто хочется — впервые за долгое время — позволить себе расслабиться. Стэнли отводит её ладонь, что-то шепчет на ухо, и Ксено закрывает глаза. В этом мгновении, под лампой, среди грязной посуды и колб, они обе кажутся не такими побитыми, как обычно. И, возможно, влюбленными. Левая рука скользит по столу, нащупывает поднос — тот самый, что однажды в порыве страсти был опрокинут вместе с содержимым, и теперь надежно приклеен. Ксено проводит пальцами по порошку, размазывая его, оставляя след на коже. Пока Шнайдер исцеловывает её шею, Уингфилд сгребает порошок пальцами и, поднеся ко рту, ссыпает небольшую горсточку на язык и облизывает пальцы. Рукой она вцепляется в светлые волосы подруги и буквально оттаскивает её. Рот Хьюстон приоткрыт. И, заметив на нем проблески белых кристаллов, Стэн жадно примыкает к нему. В тот миг мир вокруг сжимается до размеров дивана: лампа, старое радио, запах химии и кофе, и два тела. Они просто есть — пульс у них один, дыхание синхронно, и это чувство почти священно. Ксено ощущает, как в голове вспыхивают картинки: купол Оксфорда, белые коридоры, люди в очках, большие аудитории, но тут же они растворяются в тепле Стэнли. Она знает: это обман. Вонзающаяся иллюзия безопасности, которая продержится до утра, до последней крошки. Но сейчас рассудок отодвинут в сторону — мет, 98 процентов, ебучий и прекрасный, заполняет голову без остатка. Стэнли вдыхает глубоко, её пальцы впиваются в плечо Ксено, и в этой хватке — одновременно требование и благодарность. Её глаза полуприкрыты, в них играет и тень стыда, и тень наслаждения. Она скользит языком, слизывает остатки порошка с губ и зубов Хьюстон, пока та, почти без сопротивления, повторяет движение, аккуратно направляя страстный пыл Стэн. Слюна капает с подбородка, глаза самопроизвольно закатываются, а дыхание становится прерывистым, будто они хотят от воздуха отказаться вообще. Шнайдер судорожно нащупывает руку Ксено и, разорвав поцелуй, тут же берет бледные пальцы в рот, не размыкая веки. Язык Стэнли поглаживает подушечки пальцев Хьюстон поочередно, медленно, тщательно, будто считывает каждый изгиб, каждую линию. В потоке блаженства она обхватывает сначала один палец, затем второй, прокатывает его на языке, оставляя после себя влажный след. Руки Ксено дрожат, дыхание учащается, и тело невольно напрягается, как струна, готовая рвануть. Стэн выпускает узкие пальчики изо рта, и язык скользит вдоль, затем губы находят ладонь, сметая крошки кристаллов. Уингфилд тихо застонала, свободная рука невольно сжала волосы подруги. А Шнайдер продолжает — вылизывает ладонь плашмя, кончиком языка щекочет между пальцев. Интересно, а наутро они вспомнят что-либо? Вспомнят, как им было хорошо в тепле их тел? Вспомнят, как цеплялись друг за друга — будто это последнее, что не сгнило? Как хватались руками, будто за поручни в тонущем корабле? Ксено надеется, что нет. И, одернув руку, снова впивается в губы Стэнли. Чтобы забыться. Чтобы мет выжег ей мозги. Чтобы не думать, что через пару лет весь этот рынок схлопнется. Что она — не антигероиня, не злодейка в плохом кино для взрослых. И не будет ни счастливого конца с искуплением, ни личной наркоимперии, ни домика в Сан-Франциско, где она бы пряталась от легавых и трахалась со Стэн каждый ебучий день. Она опрокидывает Стэнли — та, как податливая глина, падает на старые подушки и смотрит на неё снизу вверх, с готовностью облизывая губы и приоткрывая свой блядский ротик. У неё помада размазана до щёк, и глаза блестят — зрачки большие-большие, в них прячутся черти и слёзы, которые она никогда не покажет трезвой, которые в приличном обществе обнародовать неприлично. Сильные люди не плачут. Сильные люди не ломаются. Сильные люди не хранят в холодильнике кофе вместо еды. Колготки трещат, рвутся, исходятся стрелками. Для пущего эффекта и сексуальности можно было бы и разорвать трусики, но Уингфилд просто сдвигает их в сторону. Ладонь впивается в взлохмаченные сухие волосы, тянет на себя — только для своего личного удобства. Она до безобразия мокрая. Как шлюха. Но во рту Стэн нет ни капли влаги. Всё иссушено амфетамином. Хьюстон елозит, двигает бёдрами вперёд-назад, но всё-таки позволяет чужим рукам ухватиться за ягодицы и зафиксировать её на месте. Длани нежно гладят поясницу, очерчивают талию, сжимают и прижимают — до искр в глазах. Слёзы предательски подступают к глазам; не те, что требуют жалости, а бесформенные — от усталости, от перенапряжения, от того, что тело сигналит об истощении. Ксено впивается зубами в губу, чтобы не разреветься по-настоящему. Рвота обжигает горло — реакция на смесь химии и желудочной пустоты. Она сдерживает рвотные позывы и глотает желчь, не позволяя себе драматизировать, потому что в этом месте драмой считается лишь отсутствие строгой арифметики в мешках с деньгами. Комната кажется слишком маленькой. Слишком похожей на ловушку. В углу стоит стол с весами, обрывками бумажных пакетиков, стеклянными стержнями, всё ещё пахнущий работой. Пахнущий выживанием, которое граничит с самоуничтожением. Ксено пытается сделать вдох глубже, чем позволяет грудь. Мир перед глазами двоится, но она упорно удерживает равновесие. Ладонь Стэнли остаётся у неё на спине, тёплая, доверчивая до глупости. И, странным образом, это тепло удерживает Хьюстон от падения — не даёт провалиться в небытие полностью. Она осознаёт: если сейчас подняться, отойти, умыться, вдохнуть холодный воздух — станет легче. Но тело не слушается, а в голове слишком громко гудит, чтобы принимать здравые решения. Она просто сгибается, неестественно горбясь, и отчаянно пытается почувствовать хоть что-то, но, блядь, всё ниже пупка просто онемело. Ненавистная пустота. Мет сдирает ощущения до костей, выедает тепло, оставляя только нервное дрожание, которое больше похоже на внутренний холод. И всё же мысль, едва уловимая, но колышущаяся где-то в глубине сознания, пробивает химический туман: Они обе катятся вниз. И некому остановить. Мысль глухо стучит в висках, как в плохо приглушённый котёл на кухне. Она пугающе ясная — слишком ясная для состояния, в котором находится Ксено. Воздух становится плотным, тягучим, будто его можно трогать руками, и от этого хочется закашляться. Но она не кашляет. Просто сжимает зубы, чтобы не застенать от неприятного комка под грудной клеткой. Стэнли прижимается ближе. Уингфилд едва ли чувствует её язык, но опаляющее нежную кожу дыхание — да. И слишком отчётливо. Слишком реально в этом размазанном бэд-трипе. Ксено ощущает только, как кожа на спине покрывается липким холодом. Стэнли рядом. Слишком близко. Тепло её тела ощущается даже сквозь онемение, но не приносит облегчения — лишь подчёркивает контраст. Ксено ловит себя на противоречивом желании: оттолкнуть и удержать одновременно, сбросить с себя это присутствие и тут же утонуть в нём, исчезнуть, не оставив следа. Пускай оно и искусственное, вызванное химией и отчаянной потребностью в близости. Попытка выпрямиться заканчивается ничем. Тело слушается с запозданием, словно сигнал доходит не по нервам, а по старым, проржавевшим проводам. Она поднимается всего на пару сантиметров — и тут же снова оседает вниз. Ноги будто налиты свинцом, мышцы реагируют с задержкой. Углом зрения она ловит на столе неровную дорожку — остаток порошка размазан по стеклу тонкими дугами. Он блестит в тусклом свете лампы почти красиво. Почти празднично. И от этого становится противно. Ксено опускает голову, чувствуя, как ногти Стэнли впиваются в нежную кожу бедер. Прикосновения Стэн ощущаются фрагментарно: вспышка боли, холод, затем снова провал. Эти краткие сигналы — единственное, что ещё подтверждает реальность. Звон в ушах усиливается. Музыка из радио превращается в гул, в беспорядочный набор звуков. Разобрать мелодию уже невозможно. Мир словно сползает по стенам, стекая вниз в мутную лужу, которая блещет от каждого их движения. Может, остановившись она тогда — или не начиная вовсе — и правда уехала в Оксфорд. И отправила Шнайдер в ебучий религиозный рехаб, где она, облачившись в безвкусные белые рясы, молилась утром-обед-и-вечером, без продыха и даже мысли о наркоте — потому что некогда. И выкорчевала в себе все чувства разом, не навещая и забыв о ней. Жалость — к Стэнли, к себе — мелькает и тут же отбрасывается. На неё нет ресурса. Есть только необходимость пережить этот момент, не рассыпаться окончательно. Ксено вздыхает и хватается за светлые пряди, оттаскивая их со всей силой, что в ней осталась. — В-все… Стой, — хрипит Уингфилд, сползая с чужого лица, на время заменившего стул, — и правда, ощущение те же. Но если бы не мет, возможно, ей понравилось больше. Хьюстон усаживается Стэн на грудь и смотрит вниз: от помады ни следа, лишь губы чужие припухли от натуги. Фиолетовые отпечатки едва-едва заметным блеском остались на бледной коже, мешаясь с алыми отпечатками собственности. Где-то завтра будет тянуть, где-то нальётся синевой. А где-то — останется лишь пустота, которую ничем не заполнить. Когда выветрится амфетамин и они протрезвеют. Но пока же время словно застряло. Амфетамин ещё держит, сердце бьётся, мир не рухнул окончательно. Вместо пустоты — жар, тошнота и странное, почти злое чувство необходимости быть здесь и сейчас. И тогда они целуются. Жадно — не от любви, а от страха её утраты. Делая вид, что чувство всё ещё живо, что оно не свелось к привычке и зависимости, что в Стэнли ещё теплится та самая, искренняя, почти детская привязанность, не связанная с порошком и пустыми обещаниями. Делая вид, что впереди есть будущее — аккуратное, выстроенное, заслуженное. Оксфорд, наука и высокие потолки лабораторий — для Ксено. Форма, строй, приказы и уверенность в завтрашнем дне — для Стэнли. Ксено ведёт ладонью по её торсу — жест машинальный, почти рассеянный. В ответ — тихий выдох, скорее по памяти, чем по желанию. А потом Уингфилд сползает ниже и падает ей на грудь. Устала. Длань падает на взмокшие серые волосы. — Не засыпай. Она знает. — Ксено. — Голос становится тверже. Ксено кажется, что роль капитана ей бы идеально подошла. — Давай лучше… — Целоваться? — на выдохе произносит Уингфилд и поднимает голову. Стэнли усмехается. Пьяная и красивая. Невинная и порочная. Ангел с грязными от смолы крыльями и бризом дешевых сигарет. — Если хочешь. И Ксено тянется к ней снова. Целуй — не потому что хочется, а потому что иначе нельзя. Потому что нельзя засыпать. Потому что челюсть ходит ходуном, мутит, и мир грозит съехать в сторону. Потому что поцелуи — это якорь, последнее доказательство того, что они ещё здесь, что они существуют. Им не нужен секс. Они обе это знают. Им бы гарантию завтрашнего дня. Немного запаса прочности. И чтобы дорога прошла без сирен и мигалок. И чтобы где-то далеко всё ещё существовала крыша Оксфорда — как символ того, что выход возможен. Майка сползает, ткань где-то трещит, стол скрипит и съезжает с места, тарелка падает и разбивается о плитку — резкий звук, но даже он не разрушает хрупкое равновесие. Ногти срываются о старую обивку дивана в попытке удержаться за что-то настоящее. Зато их губы соприкасаются. И этого оказывается достаточно, чтобы на несколько минут мир снова обрёл смысл. Целуй её. Пока можно. Пока ночь держит. Пока за окном мигают красно-синие огни, о которых лучше не думать, будто их и нет вовсе. Пусть дыхание сбивается, пусть тело предаёт странными, пугающими сигналами — сейчас это не важно. Сейчас важно только не отпускать. Не проваливаться. Не закрывать глаза. Целуй. И не засыпай.