Надежда

…и в этом мире не осталось ничего святого. А действительно ли это так? Тишину, наступившую после финальной ноты записи, разорвал рёв толпы. Сегейны ликовали, вскидывая щупальца, их неземные голоса сливались в оглушительный гул одобрения. Для них это было лишь кульминацией изощрённого спектакля. Пара сегейнов-охранников с трудом оттащили Йоичи от бездыханного тела его Бога. Он вырывался, царапался, хрипло кричал имя Мегуру — но его голос тонул в ликовании толпы. Его пальцы до последнего цеплялись за окровавленную ткань, за холодную руку, за то, что ещё минуту назад было жизнью. Но за этим богопадением наблюдали не только сегейны. В первых рядах, заключённые в прозрачные капсулы, сидели остальные участники. Без ключей, без возможности отвернуться, без права закрыть уши. Они видели всё. Слышали всё. В самом центре — Алексис Несс. Справа от него — Михаэль Кайзер. Чуть дальше — Наги Сейширо и несколько незнакомых лиц из другого сада. Слева — победитель прошлого сезона Шидо Рюсей, Микаге Рео и ещё те, чьи имена пока ничего не значили. Кто-то побледнел. Кого-то трясло. Кто-то бился в истерике, крича, чтобы его выпустили, что он не хочет умирать. Капсулы оставались глухи. Крики — бесполезны. Alien Stage всегда слышал только аплодисменты.

***

С момента того первого раунда прошла ровно неделя. На сайте «Alien Stage» кипело голосование: кем будут следующие участники? До конца приёма голосов оставалось десять минут. В роскошных, отдалённо напоминающих человеческие, апартаментах Нари, сегейна высокого статуса, царил полумрак. Сам хозяин небрежно раскинулся на широкой кровати. У изголовья, на холодном полу, сидел Алексис Несс, обхватив колени руками. Лицо Нари, если не считать полного отсутствия волос и странного перламутрового отлива кожи, было почти человеческим. Почти. Его конечности выдавали в нём инопланетянина — вместо рук и ног из складок одежды свисали гладкие щупальца цвета влажного асфальта. — Ты лидируешь в текущем голосовании, — хрипло проскрипел сегейн, не глядя на него, изучая данные на плавающем в воздухе голографическом экране. Несс лишь кивнул, сжавшись сильнее. Он смутно понимал, о каком голосовании речь — о выборе следующей «пары» для сцены. Но его мозг, отчаянно ища хоть какую-то соломинку, цеплялся за другую мысль: если он «победит», то, возможно, сегодня всё обойдётся… менее болезненно. — Если сохранишь лидерство до конца, — продолжил хозяин, наконец отводя взгляд от экрана и обращая его на своего питомца, — тобой сегодня займусь только я. Без… помощи гостей. Одно из щупалец, холодное и влажное, бесшумно скользнуло по полу и проникло под подол длинной ночной рубашки Несса. Он вздрогнул, как от удара током. Живот судорожно сжало, горло сдавила тошнота. Он чувствовал, как поднимается вкус недавно выпитой воды — он пил её, чтобы хоть как-то промыться изнутри. Мерзость. Это слово пульсировало в его висках. Он чувствовал себя не просто грязным. Он чувствовал себя испоганенным. Каждый шрам, каждый синяк, каждый след укуса или прикосновения на его коже горел, будто его отпечатали раскалённым железом. Он мог бы скрести кожу до мяса, отмывать её часами — и всё равно ощущал бы на себе эти чужие, липкие прикосновения. Щупальце медленно поползло вверх по его голени. Алексис зажмурился, ногти до боли впились в собственные ладони. Всё его существо, каждая клетка, кричала от отвращения. Он мысленно молился, чтобы время пролетело как можно быстрее. Молился, чтобы его имя осталось на вершине голосования. Не из желания победы или славы, а из животного, тлеющего в глубине страха — страха перед другими щупальцами, другими хозяевами, другими ночами, которые делали прошлые похожими на полузабытый кошмар. И вдруг ощущение прикосновения пропадает. Щупальце, ползущее по его коже, замерло, будто наткнувшись на невидимую преграду. Несс затаил дыхание, не смея верить произошедшему. Затем оно плавно выскользнуло, оставив на голени холодную, липкую полосу. Нари ухмыльнулся — растянутый оскал, полный тихого торжества. Склизкий кончик щупальца медленно, почти нежно, провёл по спутанным волосам его игрушки, запрокидывая его голову назад. — Молодец, мой…

***

—...ангел! — рассыпался звонкий, беззаботный смех. Исаги, раскинувшись на траве, светился, как будто впитал в себя весь искусственный свет сада. Алексис, валявшийся рядом, прикрыл глаза. Голова гудела от усталости, тело ныло после изнурительной тренировки, но здесь, под огромным искусственным деревом, было почти спокойно. — Чего? — буркнул он, не открывая глаз. — Йоичи, ты головой ударился? Или «Бог» твой сегодня в дурном настроении и лупил тебя по ней? — Всё в порядке с моей головой и с моим Богом, — парировал Исаги, и его пальцы, тёплые и настойчивые, впились в кудрявые волосы Несса, бесцеремонно тряся его. — Я серьёзно! Если ты так яро не желаешь быть вторым Богом… то стань моим ангелом. — У тебя не может быть два Бога — отрезал он, голос прозвучал суше, чем хотелось. — Почему? — настаивал брюнет, перекатываясь на бок. Его голубые глаза, всегда такие наивные и простодушные, сейчас смотрели с непривычной серьёзностью. — Так сказал Кайзер, — сорвалось с губ парня почти машинально. И тут же, будто ужаленный, он стиснул челюсти. «Так сказал Кайзер». Вечный, неоспоримый аргумент. Основа всего. — А-а, Кайзер… — улыбка Йоичи на мгновение сползла, но лишь на мгновение. Он придвинулся так близко, что старший почувствовал его дыхание на своей щеке. Шёпот Исаги стал тихим, обжигающим, интимным. — Скажи мне, Алексис… Зачем оставаться безвольным псом в мире Кайзера, когда в моём ты можешь стать ангелом? «Безвольным псом». Слова пронеслись в сознании Несса. Его дыхание перехватило. Почему? Почему Йоичи видел его таким? В мире Михаэля он не был безвольным. Он был преданным, преданным до мозга костей. Добровольно, фанатично, до последнего вздоха преданным тому, кто протянул руку в кромешной тьме, тому, кто дал его жалкому, никчёмному существованию форму, цель и смысл. Эта преданность была его кредом, его сутью. Без неё он был лишь пустым местом, пылью. — Ангелом? Я? — Хриплый, сдавленный смешок вырвался из его горла, лишённый всякой радости. — Да разве я похож на ангела, Йоичи? Ангелы — вестники божьи. Они чисты. Чисты душой и телом. Он повернул голову и уставился на Исаги, и в его фиолетовых глазах плясали холодные, острые осколки. — Я же грязен, — прошептал он, и каждое слово давалось с трудом. — Грязен целиком и полностью... Речь шла не о той грязи, что смывается водой и мылом. Они оба это понимали. Это была грязь, въевшаяся в кости, в память, в душу. Отчаяние, страх, ненависть, унижение — всё это оставило на нём несмываемую сажу. — В общем, в ангелы я не годен, — голос его стал ещё тише. — А вот статус преданной собаки… он мне куда роднее. Голубоглазый смотрел на него, не моргая. Его лицо было странно спокойным. Потом он тихо сказал: — Несмотря на всё, что они с тобой делали… и, наверное, делают… Для меня ты всегда был чистым. Он помедлил, словно подбирая слова, и добавил чуть менее уверенно, но с непоколебимой твёрдостью в голосе: — Как минимум, душевно. Эти слова не были жалостью. Это было… принятие. Они обожгли Алексиса сильнее любого оскорбления. Потому что в них была опасная, разрушительная вера — вера в то, чего, как он знал, в нём уже не осталось.

***

— …ангел. Хриплый, похотливый шёпот Нари разорвал хрупкую плёнку воспоминания. Слово упало в тишину, оскверняя всё, к чему прикасалось, превращая старую, почти нежную боль в новый виток тошноты. Алексис «выиграл». Голосование закончилось, его имя осталось на вершине. Его наградой была привилегия быть разорванным не стаей, а одним хозяином. Тяжёлая, холодная тень Нари накрыла его с головой, поглощая последние отсветы чужой луны. Влажная, неумолимая тяжесть прижала его к полу, лишая воздуха и воли. Чист душой. Ложь. Всё было ложью. Как при такой жизни можно остаться душевно чистым? Ничего святого не осталось. Даже память о чьей-то наивной вере была теперь лишь частью пытки. Алексис закрыл глаза, сдаваясь наступающей тьме, в которой уже не было никаких ангелов, только скрип щупалец и леденящее знание, что завтра будет не лучше. С каждым днем будет только ещё более невыносимее.

***

Нари покинул свои покои, оставив после себя запах чуждой плоти и звонкую тишину. Несс продолжал лежать на полу, словно сломанная кукла, выброшенная после игры. Его телом воспользовались. Снова. Казалось, этим словом можно описать всю его жизнь — бесконечное, унизительное «снова». Все тело горело тупой, разлитой болью. Каждый мускул, каждый сустав кричал о насилии. Чувство тошноты, едкое и неотступное, подкатило к самому горлу, сжав его горячим комом. Как грязно. Как мерзко. Как отвратительно. Он не успел даже подползти к уборной. Спазмы сжали желудок, и его вырвало прямо на роскошный ковер. Желчь и вода окрасили причудливый узор в еще более мерзкие тона. Хозяин, вернувшись, явно будет не рад. Но Алексису было всё равно. Он едва поднялся на трясущихся, непослушных ногах, сделал несколько шагов, пошатнулся и рухнул на чужую, огромную кровать. Он свернулся калачиком, вжавшись головой в подушку. Одной рукой он обхватил себя за талию, судорожно сжимая пальцы, будто пытаясь удержать рассыпающиеся осколки своей сути. Другую — положил на собственную голову, ладонью медленно, монотонно проводя по волосам. Обычно так делал Михаэль. Легкое, почти невесомое прикосновение после особенно тяжелой тренировки. Короткое, сухое поглаживание в знак молчаливого одобрения. Это было знаком: ты выдержал. Ты полезен. Ты молодец. Ты мой. Но сейчас Михаэля не было рядом. Была только пустота и его собственная рука, пародирующая жест его Бога. Михаэль Кайзер… Мысли о нем всегда были якорем в океане вечных страданий. Они успокаивали не теплом, а четкой, железной логикой: ты должен держаться, чтобы быть ему полезным. Ты должен жить, потому что твоя жизнь принадлежит ему. И в этой безумной преданности был странный, извращенный покой. Вот и сейчас это сработало. Стиснув зубы, чтобы они не стучали, Алексис шептал про себя отрывки партий, повторял замечания Кайзера о дыхании, о подаче. Он заснул не в темноте, а в сиянии ледяных, голубых глаз — своем единственном светоче.

***

Три недели пролетели в мгновение ока, выстроившись в безжалостный, монотонный ритм. Репетиции к следующему раунду. Возвращение в невыносимые апартаменты Нари. Снова репетиции. Краткие, напряженные «свидания» с Кайзером, на которых его лишь окончательно добивали. Дом. Репетиции. Дом. К величайшему, почти пугающему удивлению, в этом графике не находилось места для съемок отвратительных порно роликов и постановочных фотосессий. Долго гадать не нужно было: Alien Stage требовал, чтобы участники были в приемлемом физическом состоянии. Дыхательный аппарат, голосовые связки, выносливость — все должно было работать безупречно. До морального состояния, до сломленной души — никому не было дела. Они были инструментами, которые нужно содержать в исправности до самого конца шоу. И вот он стоит на сцене. Льющийся сверху искусственный свет слепит глаза. Рядом — девушка, имени которой он даже не пытался запомнить. Какой в этом смысл? Всё равно один из них умрет. Ее лицо бледно от ужаса, глаза огромные, пустые. Он видит в них собственное отражение. Начинает играть музыка — сложная, витиеватая, холодная. Алексис провел безжизненным взглядом по океану мерцающих глаз. Их казалось больше, чем в первом раунде. Конечно, больше. Свыше 80% этой ликующей толпы — его «фанаты». Они пришли посмотреть на «Ангела». Смотреть на этих извратов — сбивать настрой. Он резко отвел глаза, переведя взгляд на капсулы с участниками. Нет, не на всех. Только на двоих. На Кайзера, который не сводил с него своих ледяных, гипнотических глаз. Взгляд был острым, как скальпель, анализирующим каждый жест, каждое движение губ. В нем не было страха, не было жалости — только ожидание. Михаэль знал, что Алексис победит. Он просто не мог проиграть. И на Йоичи. Сердце Алексиса на мгновение сжалось. Исаги выглядел… разбитым. Потерянным. Тень от потери Бачиры легла на него тяжелым саваном, погасив ту надежду глазах. Он сидел, сгорбившись, взгляд пустой, устремленный в никуда. Казалось, в нем не осталось ничего живого. И тут проигрыш подошел к концу. Наступила его партия. Тишина, звенящая и напряженная, длилась долю секунды. Алексис вдохнул. И запел. Его голос, чистый, высокий, наполненный странной, леденящей скорбью, сорвался со сцены и взмыл под самые своды. И в этот миг что-то изменилось. Безжизненный, мертвый взгляд Исаги дрогнул. Медленно, с трудом, будто преодолевая невероятную тяжесть, он оторвался от пустоты и устремился на Алексиса. В этот момент к нему пришло осознание, что несмотря на потерю Бачиры... у него ещё есть тот, кого он хочет спасти. У него больше нет Бога, но всё ещё есть ангел. У него больше нет сердца, но всё ещё есть душа. У него больше нет Мегуру, но всё ещё есть Алексис.