Семья

1946

С отъездом Серова в Москву воздух в Польше стал как будто чище, свежее. Проклюнулись первые ростки лояльности со стороны польского руководства, взрощенные часами кабинетной работы и переговоров. Появились первые уверенные союзники, понимающие, что лучше помощь СССР, чем вообще никакой. Рокоссовский не гнушался лично ездить по городам, собирать жалобы, предлагать решения. Это находило интуитивный положительный отклик не только у чиновников, но и у простых людей. Они стали понимать, что Рокоссовский не новый «надсмотрщик», а человек, словом и делом меняющий ситуацию к лучшему. Работы было много, оттого встречи с Иосифом были нечастыми, зато если уж случались, они проводили их с максимальной пользой и взаимным удовольствием. Поэтому когда пришло официальное письмо за подписью Булганина о том, что Рокоссовский назначен принимать парад 1 мая на Красной площади, Константин принял это не как рутинное обязательство читать пафосные речи с мавзолея, а как шанс пересечься потом где-нибудь в закулисье праздника… Даже мысль о встрече в кабинете не показалась отталкивающей. Само торжество прошло, как и полагается, громогласно и чинно. На трибуне мавзолея они стояли бок о бок, разделённые лишь глубоко наэлектризованным майским воздухом и острым желанием коснуться друг друга. Рокоссовский, к своей чести, ни разу не запнулся, читая по написанному хвалебные речи во имя страны и вождя — а выкрикивать их пришлось громко, согласно ярким красным пометкам в шпаргалке перед ним. Когда несколько минут спустя внизу по площади маршировали коробки парадного построения, а внимание зрителей к трибуне почти сошло на нет, Константин переместился по правую руку вождя, где никого не было — разве что в стороне маячил уже привычной тенью Власик. Костя шагнул в личное пространство Иосифа и негромко, чтобы не слышали партийные по другую его руку, сказал: — Ты снова подсунул мне ненормальную лошадь. Я понимаю, тебя это веселит, но сегодня я чувствовал себя настоящим профаном верховой езды. — Разве уведомление об участии в параде не отослали тебе загодя? — не оборачиваясь на него и храня невозмутимую мину, спросил Иосиф. — Нужно было приехать заранее, заниматься, привыкать к животному… — Слушай… — Константин хотел было вспылить, но вовремя заметил, что кто-то внизу направил на них камеру. Поэтому сдержанно продолжил, не приближаясь: — Я был немножко занят. Восстанавливал дороги, мосты, электростанции. Проводил земельную реформу… — М? — Без коллективизации, по справедливости. В первую очередь участки получили малоземельные крестьяне. — Но ты ведь у кого-то их отнял, чтобы дать крестьянам? — Да, у государства. Земли принадлежали предыдущему правительству, а ещё церкви. Тут Иосиф с интересом повернулся к нему. — Ни за что не поверю, что церковь так легко отдала своё. Эти хоть и проповедуют по сути коммунизм, ведут себя, как буржуи. — Именно, — подтвердил Костя. — И это нам на руку. Я не стал крушить их храмы, хотя и восстанавливать разрушенные войной тоже не планирую. Я просто позволил им делать то же, что и раньше: вести службы, устраивать праздники, продолжать проповеди. Коммунизму это не помеха, а наоборот подмога. Пусть люди сами решат, кто действительно живёт по заповедям Христа и делится с ближним всем без остатка — мы или церковь. — Умно, — усмехнулся Сталин, оправляя усы. — Я бы даже сказал хитро. Разговор на время прервался — к ним подошёл Василевский и надолго занял вождя своими вопросами. Константин терпеливо ждал, отступив на шаг, и наблюдал за своим партнером. Совсем седой стал. Лицо в морщинках, бледное. Держится, конечно, молодцом, подтянуто. И все же видно, что ужасно устал. На отдых бы, восстановить силы. Поменьше курить, не сидеть в полутемных кабинетах, побольше гулять на свежем воздухе. Костя живо представил, как они идут где-нибудь по живописной морской набережной, без привычных военных мундиров, регалий и Власика за спиной. А просто — в свободной гражданской одежде, как обычные люди. Наедине. И говорят о чем-то обыденном, мирном. Не про Польшу или Германию. Не про гонку вооружений с Америкой. О погоде, планах на ужин и завтрашний день. Про то, как цветут каштаны и магнолии. Или каких успехов достигли их взрослые дети. Он уходит в эти фантазии полностью, с головой, и не сразу замечает, что они снова остались одни. Из забытья его выводит осторожное, почти случайное прикосновение пальцев Иосифа к тыльной стороне его ладони. — Костя, ты где? — Извини, задумался, — он мимолетно улыбнулся и незаметно для окружающих ответил лёгким пожатием. — Воображал себе наш совместный отпуск… Хотя это нереализуемо, должно быть. — Почему же? — Иосиф как будто даже обиделся немного на такое неверие, его брови поползли вверх. — Ты считаешь, что для меня есть что-то невозможное? — Я ведь не про тот отпуск, что в окружении толп прислуги и вон тех замечательных людей, — взгляд его бегло и язвительно скользнул по приспешникам по левую руку вождя. — А про настоящий, понимаешь? Без грима и ролей. — Можно совместить. — Иосиф прищурился, глядя на проходящую внизу технику, но весь его вид выдавал человека, обдумывающего не военную мощь, а детали тайного маршрута. — Отделим официальную часть от неофициальной. Скажем, по временным рамкам. — Как говорилось у Ильфа и Петрова, «утром — деньги, вечером — стулья»? — Примерно так, — он фыркнул, и губы под усами дрогнули. Днём — работа, ночью… ну, не стулья. Другая мебель. Они обменялись понимающими взглядами: долгими, теплыми, откровенными до дерзости. В них был и вызов, и обещание, и всё то невыразимое, что делало их самой невероятной парой государства. — Получается, я напросился, — не без удовольствия заключил Константин, чувствуя, как на душе становится светло и легко. — Получается, — кивнул Иосиф, и его взгляд снова стал непроницаемым, как того требовал момент. Он повернулся к площади, но тут же, бросив искоса последний взгляд, тихо добавил: — И смотри-ка, какая полезная лошадь тебе досталась: если бы не она — и разговор бы не начался. *** Лето проходит привычно, в работе, которая приносит свои первые плоды: Рокоссовский замечает, что точечно, на местах, появляются ответственные люди, занимающие не последние посты, и за ними начинаются тянуться остальные. Государственный механизм стряхивает налипшую грязь и ржавчину и потихоньку начинает вращаться. Желая укрепить полученный успех и лояльность, Рокоссовский, несмотря на тяжелую после засушливого лета обстановку в СССР, настаивает на увеличении поставок зерна. В ответ из Польши отправляются первые, ещё не доверху груженые, но и не полупустые составы с углем. В конце августа приходит конверт с пометкой «Сов.секретно», а внутри — личное послание. От Иосифа. И это впервые не сухой приказ или немногословный ответ на его очередной рапорт, а самое обычное письмо. «Костя, привет. Решил опробовать такой способ общения. Пусть думают, что я тебя стращаю нравоучениями. Зато в конверт никто не сунется. Власику велел привести в порядок дачу в Абхазии, на Холодной речке. К сентябрю должна быть готова. Приезжай как сможешь. Дела оставь. Нечего стоять у Берута над душой. Не маленький, пусть сам справляется. Но ты ему намекни, конечно, что у тебя везде свои люди, и если вздумает против нас что чудить, ему это дорого встанет. Да, официально для всех ты в уехал в Москву! Письма пусть шлют в Кремль, на твоё имя. Поскребышев получил от меня письменное указание получать их и переправлять в Абхазию. Самое срочное будет передавать голосом, по ВЧ. Ну, до встречи. Целую, Иосиф. P.S. Только что заходила Сетанка, спросила, кому я пишу. Сделал строгое лицо и честно сказал, что — Рокоссовскому. Передала тебе горячий поцелуй и «Спасибо за шапку». И лицо хитрое-прехитрое сделала. Я ей сказал, что у тебя уже есть и жена, и любовница, так что пусть ни на что не рассчитывает. Оцени мое чувство юмора.» Константин вовремя убрал с лица глупую улыбку и перевернул письмо текстом вниз: в открытую дверь кабинета как раз вошёл секретарь, принёс документы на подпись. Подождал, пока тот наведет порядок в бумагах на столе, коротко ответил отказом на предложение сделать ему чаю. И только когда дверь закрылась, приподнял один уголок письма, чтобы перечитать подпись и постскриптум. «Целую». «Уже есть… любовница… Оцени мое чувство юмора». От затопившей его теплоты пополам с весельем, захотелось вдруг вскочить на ноги и навернуть пару кругов по кабинету, как мальчишке, получившему заветное послание от возлюбленной. Усилием воли, выработанным за долгие годы командования, он загасил этот нелепый порыв, взял из стола чистый лист бумаги и один из двух оставшихся у него конвертов с пометкой «Сов.секретно» для ответа. «Пожалуй, стоит заказать их ещё», — с усмешкой подумал он. Он снова перечитал письмо, улыбаясь над причудливой смесью властных приказов и почти бытовой, неуклюжей нежности в строках. Этот человек умел быть разным. И тот факт, что он показывал ему, Константину, все эти свои грани — от грозного вождя до ревнивого любовника и отца, делящегося забавным случаем с дочерью, — был дороже любой награды. «Привет, Иосиф! Здорово ты придумал с «Сов.секретно». И не поспоришь — секретнее некуда. Я начну, пожалуй, с конца. Если ты недоумеваешь, при чем тут шапка и излишняя заинтересованность моей скромной персоной со стороны Светланы, то признаюсь, была у нас совместная потасовка в снежки на твой (и мой) день рождения минувшей зимой. Не без помощи Власика мы одержали честную победу над командой Василия. А наше возвращение с этого побоища ты видел, я знаю. Так вот, шапка на Светлане была моя. За то и благодарит. Насчет «горячего поцелуя» ничего не скажу и оправдываться не буду. Я давно заметил, что на женщин вполне опреденный эффект оказываю. Ну, что поделать. В этом году мне пятьдесят стукнет — может тогда они от меня, наконец, отстанут? Теперь по делу. Надзор передам своим заместителям. Болеслав, думаю, выдохнет, освоится. Ему на пользу. Пусть делает то, что считает нужным, я ему верю. Не знаю, сколько ты планируешь быть на даче? По ощущениям от письма — мы туда как будто бы надолго. Если так, то не начнут ли меня рано или поздно искать в Москве вживую?.. Волнуюсь, как бы не раскрыли нас. Власик знает, теперь ещё Поскребышев «в деле», пусть и не настолько глубоко. Думаю, лучше мне жить действительно в Москве, а в Абхазию мотаться на выходные. Накладно, зато безопасно. Напиши, что думаешь. Целую очень крепко, твой Костя. P.S. Чувство юмора отменное! А главное, даже не соврал.» Едва он покончил с ответом, в дверь постучали. — Товарищ маршал, разрешите, — глухо донесся голос секретаря. — Входи, — Константин смахнул оба письма в ящик стола. — Тут еще пару личных принесли, — Андрей протянул два конверта. Один был основательно залеплен марками и почтовыми штампами: сразу видно, не с первой попытки письмо его отыскало. При взгляде на него сердце на миг дрогнуло, узнав знакомый почерк. Галя… Его фронтовая подруга, родившая ему в январе сорок пятого дочь. Он с комом в горле кивнул, сдавленно поблагодарил. Дверь снова закрылась, оставляя его наедине с внезапно вернувшимся прошлым. Они договаривались не писать друг другу без причины и больше не встречаться. Только если Константин захочет сам познакомиться с дочерью, когда она будет в том возрасте, чтобы запомнить его. Но сейчас Наде был всего год и восемь месяцев. Он с опаской тронул конверт и сразу на ощупь понял, что в нём фотография. Он рванул бумагу и на стол выпал снимок и короткая записка: «У нас все хорошо. Я вышла замуж, живем в Прибалтике, отчим любит Надю. Здесь ей полтора года.» С фото на него смотрела улыбающаяся малышка, светловолосая, очень похожая на свою маму. Не сразу он смог оторваться от созерцания милой мордашки и посмотреть на другое письмо. По иронии судьбы, оно было от Ариадны, его старшей дочери. Сейчас она училась в педагогическом в Москве. «Папочка, пишет тебе твоя Адуся! Совсем ты позабыл меня. Очень тоскую по тебе и маме. Но мама пишет часто, каждую неделю, и тётя Хелена тоже. А ты как там, в Легнице? Все ли у тебя хорошо? Папа, у нас перед новым семестром устраивают большой спортивный праздник. Я выступаю за свой институт с командой по волейболу. Приезжай обязательно! 30 августа, стадион Динамо. Я буду ждать. Обнимать, целовать буду при встрече! Ада.» Константин сидел некоторое время в задумчивости, перебегая взглядом с одного письма на другое — и поглядывая на те, что скинул в ящик. Потом достал свое к Иосифу и дописал в конце пост-постскриптум: «P.P.S. Ты не поверишь, но в мое письмо к тебе только что тоже вмешалась дочь… Честно говоря, обе дочери. Но младшая не нарочно, посредством своей матери (Галя прислала фото, покажу потом). Ариадна зовет к себе в Москву, на спортивный праздник. Я думаю, съезжу сперва к ней, заодно справлюсь насчет жилья. Ещё не знаю, что ты ответишь на мои сомнения, но если будет запасной вариант — мне спокойнее.» *** «В этом году мне пятьдесят стукнет — может тогда они от меня, наконец, отстанут?» Иосиф перечитал это несколько раз. А ведь и правда, полтинник уже. Про собственный возраст лучше было вообще молчать… Не долго думая, он вызвал по внутренней связи Власика. — Коля, — сказал он, строго окинув вошедшего взглядом. — Скажи мне честно. Когда ты тут в мое отсутствие пирушки и поблядушки устраиваешь, тебе бывает некомфортно от своего возраста? Власик отчаянно покраснел, стараясь сохранить остатки самообладания. — Ну, не отнекивайся, — пожурил его вождь. — Вася мне сболтнул, когда под мухой был. Сдал тебя и ваши вечеринки заодно. Нет, я не ругаюсь… Просто ответь мне. Ты вот, — он постучал пальцем по Костиному письму, — ровесник Кости, вы одного года. Ничего тебя не смущает, когда ты баб на двадцать лет моложе себя имеешь? — Нет, ничего, — Николай, ещё весь красный, гордо вздернул подбородок. — Может, это потому, что ты им заплатил за компанию? — прищурился Иосиф. — Я им плачу, чтобы помалкивали. А так они девушки честные, не проститутки. — М… Ладно. Жаль, их мнения не спросишь: кто они и как им с тобой. — А что, собственно, случилось? — поинтересовался Николай, подходя ближе, и осторожно опуская глаза на письмо перед вождём. — Поругались, что ли? — Нет, — отмахнулся Иосиф и перевернул письмо текстом вниз. — Он мне пишет, мол, женщины прохода не дают. А я и думаю, если они даже на тебя клюют, то от Рокоссовского и после шестидесяти не отстанут… Иосиф перевёл взгляд в окно, а пальцы его правой руки стали барабанить по столешнице. Николай профессиональным взглядом сличил эту нервную позу с ранее виденными и сохраненными в своеобразной картотеке мимики и жестов вождя в разных ситуациях, добавил к этому странную тему для разговора, и вынес вердикт: — Вы не за его возраст переживаете, а за свой. Так? Иосиф бросил на него быстрый, косой взгляд, порывистым шагом прошёл до окна, и уже оттуда подавленно ответил: — Не молодею, да. Тот редкий случай, когда о будущем думать не хочется. — Не осмелюсь строить догадки, почему он с вами в интимном плане, так как для меня это нонсенс, — заметил Николай, переступая с ноги на ногу. — Но рискну предположить, что ему в принципе в вас интересно, потому что… В некотором роде понимаю его. Иосиф с живым интересом и даже недоумением развернулся к нему: — Неужели? Порази меня. Николай взял паузу, чтобы собраться с мыслями. — Вы для всех — крепость. Нерушимая, неприступная. Своего рода идол, икона. К вам идут либо с подхалимажем, либо со страхом… А он, — Николай кивнул в сторону письма, — один из немногих смог разглядеть, что в этой крепости живёт человек. И я смог. У этого человека чудаковатое чувство юмора и суровый нрав. Но он очень любит своих детей и за страну болеет, как за своего ребенка. Меня рядом с вами держит не страх или возможность закатывать распутные вечеринки, а понимание, какой вы на самом деле. Уважение к вам держит. И благодарность за то, что позволяете мне, одному из немногих, видеть себя таким. Я вам не сын, конечно, и вообще не родственник… Но в каком-то смысле близкий человек. Как и вы — мне. Что до Рокоссовского… Не волнуйтесь за возраст. Он с вами не из-за каких-то благ или внешних данных, а просто, по-человечески. Николай замолк, не смея поднять на него взгляд. Не каждый день приходится открываться в своих чувствах… другому мужчине. — Ты мне сейчас в любви признался? — с усмешкой в голосе спросил вождь, но его правая рука метнулась к кителю, скрываясь между пуговиц, выдавая лёгкое смущение. И хоть вопрос заставил Николая ещё сильне покраснеть, он медленно перевёл дух и поднял на него глаза. — Я бы предпочёл использовать какое-то другое слово для этого, — попросил он. — Любовь — это вон… к нему, — и он снова кивнул на письмо Рокоссовского. Вождь честно задумался, поглаживая подбородок. — Филия. Есть такое греческое слово. Обозначает глубокую дружбу, привязанность без эротической составляющей. Годится? — Да, спасибо. Иосиф кивнул, прошёл к столу и убрал письмо в сейф, ставя точку в этом неловком разговоре. Оба при этом заметно расслабились. — Что там с Абхазией? Докладывай. — Все по плану, будет готово не позднее середины сентября. — Добро. Костя тут нервничает, говорит, плохая идея ему постоянно рядом со мной находиться. Ну, он прав, конечно. Не тот человек, которого можно без последствий спрятать… Искать начнут. Я ему напишу, а ты пока в Москве квартиру для него организуй. — Слушаюсь. — И вот еще что… — Иосиф бросил на него быстрый взгляд. — Одну коробку «документов» мне привези. Николай кашлянул. — Это которые… с картинками? — Их. — Понял, сделаю. Николай, не желая узнавать, зачем ему те мерзкие фотокарточки, коротко склонил голову и быстро вышел за дверь. *** Когда Власик только узнал о новом увлечении хозяина, то от шока и глубокого профессионализма старался не думать об этом дальше служебных обязанностей. Но когда первое потрясение отступило, неминуемо окунулся в представление деталей их встреч. И как любой нормальный мужик испытал ко всему происходящему здоровое, почти физиологическое отвращение. Всё его возмущение, непонимание и неприязнь утрамбовались в эмоциональное «Я за него жизнь готов отдать, а он с другим мужиком сосется!» — и с этой мыслью он ходил пару месяцев, оттенив внутреннее состояние выражением лица «попранная невинность». Очень нескоро и неохотно пришло осознание, что за ширмой отвращения прячется обычная, горькая ревность. Он пятнадцать лет на посту. Он знает все секреты. Он посвятил Сталину пол жизни. А этот маршал, этот поляк, появился ниоткуда и получил доступ в самое сердце крепости, в ту самую комнату, куда не допущен даже он, Власик. То есть… Ему туда вообще не нужно, но сам факт! Ближе к дню рождения вождя Власик эволюционировал до безвыходного смирения. Влезать в их отношения с целью разлучить было бессмысленно и опасно. Один раз, не подумав, попытался — и увидел такой гнев в глазах вождя, что сразу понял: у них это серьёзно. А с учётом возраста, видимо уже навсегда. И деваться Власику некуда, нужно как-то жить с этим. К тому же он заметил удивительную вещь: с появлением Рокоссовского Сталин стал… спокойнее. Да, вот этот самый вождь, эта икона коммунизма и тирании, которого боялись даже самые приближённые люди. Нельзя было не заметить, что стало меньше вспышек бешеного гнева по поводу и без, меньше ночных бдений в паранойе, больше моментов человеческой, почти что умиротворённой усталости. И Власик, как врач, наблюдающий все эти годы за буйным пациентом, сделал вывод: их связь — это лекарство. Пусть непонятное ему, отвратительное на вид, но оно работало. Усмиряло самого опасного человека в стране, а значит и ему, Власику, жить становилось проще. Всего-то и надо, что примерно раз в месяц убирать с горизонта всю охрану и прислугу… И самое главное, что добило его окончательно, и после он признал своё полное поражение — Рокоссовский удивительно легко нашел общий язык с детьми вождя. Да, они были взрослыми, но для Власика — как и для Сталина — Василий и Светлана были именно детьми. Николай взял их под крыло после самоубийства их матери, Надежды Аллилуевой, и полностью принял на себя обязанности по их воспитанию. Он не мог сказать, что очень хорошо справился с этим. Вероятно, это именно из-за него у Васи появилась ранняя тяга к алкоголю и курению, а Сетанка тянулась к мужчинам постарше. Но то, как Власик прикипел к ним сердцем, было сложно описать словами… Своих детей у них с женой не было. По молодости оба переживали на этот счет, даже думали об усыновлении. Но пока думали — на Власика свалилась сначала работа 24/7, а потом и дети… Чужие. Ставшие в итоге роднее всех на свете. И когда он увидел, как Рокоссовский легко влился в их компанию, играя в снежки и вызывая у Светланы восхищённый смех, он смирился с действительностью: ему придется принять маршала в их «семью». Иначе он рискует остаться и без детей, и без работы… Без которых уже не мыслил своё существование. *** Шумный, яркий спортивный праздник был в самом разгаре. Рокоссовский не стал отсиживаться на трибунах, и пробрался поближе к полю, где вот-вот должны были появиться команды по волейболу. Ада сказала, что у них уже полуфинал, а значит, надо болеть погромче, чтобы наверняка победили. Константин с интересом оглядывался по сторонам: на таких мероприятиях он никогда не был. Неожиданно совсем рядом с собой, во втором ряду справа, он заметил знакомую фигуру: Василий. Без погон, в штатском, как и сам Рокоссовский. Удивившись встрече, Константин быстро пробрался к нему. — Салют ВВС! Василий обернулся на голос, широко улыбнулся. — А! Привет, товарищ маршал! Какими судьбами? Они пожали друг другу руки. Похоже, Василий был слегка навеселе, но в пределах разумного. Рядом с ним сидела какая-то девушка, но она уступила Константину свой стул и пересела по другую руку от своего спутника. — Дочь играет сегодня. А ты? — А я спорт очень люблю, — без утайки сказал Василий. — Немножко помог тут с организацией… — Это он скромничает, — подсказала его подруга. — Всё он и организовал, от и до. Да, товарищ генерал? Она заигрывающе пробежалась пальчиками по его плечу. — Поди, боржоми что ли купи, — отстранил он её от себя, аккуратно, но властно держа за локоть. — А себе мороженого. Забрав у него купюру, девица коротко клюнула его в щеку и скрылась. — Жена? — спросил Костя, уже зная, что нет. — Да не. Подружка. — Тоже спорт любит? — Скорее меня, — хохотнул Василий. — Так, а ты, значит, покровитель спорта? — Ну, вроде того. Очень мне это нравится всё. Хочу свою команду собрать, понимаете? Чтобы «команда ВВС» из анекдота стала былью. — Каким спортом увлекаешься? — Всеми подряд. Я как меломан, только в спорте. — И он стал перечислять: — Футбол, баскетбол, волейбол, водное поло, лёгкая атлетика, конный спорт, вело- и мотогонки… Мотогонки — это у меня от отца, кстати. Он тоже любит, но сам боится ездить. — Серьезно? — Костя не смог сдержать улыбки. — Представили? — Представил, — смеясь, подтвердил Рокоссовский. — Слушай, я не понимаю, что ты в генералах делаешь? Тебе же прямая дорога в спортивный комитет… Василий неожиданно сник. — Надо мной ничто не властно… Кроме воли отца. Он меня как шахматную фигуру двигает, куда ему выгодно. Из капитанов в полковники, из полковников в генералы. Сразу через две клетки. Моргнул — бац, новое звание. — Угу, знакомая картина, — Рокоссовский прикусил щеку изнутри и несколько секунд молчал, разглядывая поле и выходящие на него команды. Увидел Ариадну, посветлел, замахал ей рукой. — А, вон, моя вышла… Смотри… Видишь? — Он показал пальцем. — Высокая, темноволосая. — Вижу, — Василий тоже помахал ей, за компанию. — Так что, у папы на меня свои, особые планы. Спорт в них постольку, поскольку. Сейчас он меня до маршала авиации додвигает и, может, успокоится. Дальше-то некуда, вроде. — Но авиацию ты тоже любишь? — Я летать люблю, — поправил его Василий. — А вот все остальное… Я ж на занятиях троешником был. И прогульщиком. Еле-еле экзамены сдал. Да, занудо это все, скучно. У генерала авиации ничего интересного по службе не происходит: бюрократия сплошная, ну и пьянки иногда… Рокоссовский на этом моменте вспомнил кое-что, о чем, может, и не имел права спрашивать, но, пользуясь благодушным расположением к нему Василия, решил, что все же рискнет. Поговаривали, что также, как полёты, Василий любит прикладываться к бутылке… В пьянство ради пьянства Константин в его случае не верил. Ну, не может горящий какой-то идеей человек просто быть алкоголиком. Не будет у него времени на выпивку, если делом увлечён. — Вась, слушай… А давай на «ты»? — Костя протянул ему руку. — По-дружески. — Непривычно как-то, — смутился Василий, но руку пожал. — Ну… ладно, давай. — Вась, скажи мне честно… — не отпуская его руку, спросил Костя. — Чего ты пьешь постоянно? У тебя проблемы с этим? Или ты от тоски, что не можешь самореализоваться? Василий вздохнул, освободил руку. — Сейчас уже просто пью. По привычке. Меня ж мужики вырастили: дядя Коля и прочие, из охраны. У них понятно, какие нравы. А пока привычки не было, пил от скуки. Вот, на фронт я пошел. Если б можно было летать без конца, я бы так и летал. Как фанера над Парижем. Туда-сюда… Очень мне это нравилось. Даже на немцев плевать, не сильно мешали. Но как только затишье, боёв нет — хоть вешайся. На земле что делать? Только пить. А сейчас… — он запустил обе руки в волосы, взъерошил их. — Тоска зеленая. Да, наверное, правильно вы… ты сказал. От тоски я пью. Не горит у меня в душе, понимаешь? Вот и лью туда… горючее. — Скажи ты отцу, что тебе спорт нужен, а не погоны. — Что ты! — отмахнулся Василий. — Он и слушать не станет. Я уже пытался. Он лучше знает, где мне хорошо. И по его мнению это авиация. А я тут ещё на днях сдуру отличился: накатал ему официальную жалобу на состояние техники в авиационных частях. И я не придумываю, дело действительно обстоит паршиво: самолёты либо старые, либо дефектные. У нас лётчики бьются на них ни за что, в мирное время… Ну короче, так он обрадовался моей кляузе. Говорит, вот, наконец-то ты сознательным стал. Я потом сообразил, что из-за моей сознательности кто-то в Сибирь поедет, а кого-то и к стенке поставят… Да, уже поздно заднюю включать. Завертелись жернова. Рокоссовский обдумал изложенное и появилась у него одна безумная идея: замолвить за Васю словечко перед папой. Костя вряд ли чем всерьёз рискует, а парню ещё можно жизнь наладить. Чего у Иосифа, других кандидатов в маршалы авиации нету? — Вась, давай с тобой договор заключим, — негромко сказал ему на ухо Костя. — Я попробую с отцом твоим потолковать. Аккуратно, не в лоб. Ну, намекну ему, что ты можешь бóльших успехов в другом деле добиться. А если выгорит — с выпивкой ты завязываешь. Василий уставился на него во все глаза. — Да вы с ума сошли! Ой, то есть, ты с ума сошёл. Не, не надо, он же меня потом со свету сживет… Да и тебя слушать не станет. — Станет, поверь мне. Не боись, все хорошо будет. Это не ты меня надоумил. Это я сам все придумал и сам решил, что тебе в спорте лучше. Василий долго молчал, бросая взгляды то на маршала, то на поле. И наконец сказал: — У тебя с ним какие-то особые отношения, да? Я просто… Наблюдал за вами двоими на дне рождения. Ты дальше всех от него держался, но смотрел он именно на тебя. Пока Рокоссовский делал себе мысленную зарубку, что даже пьяный в дым Вася способен анализировать обстановку, и обдумывал, стоит ли как-то отвечать или прикинуться, что его очень увлек опасный момент в обороне дочкиной команды, Василий сам счёл свой вопрос риторическим, и протянул ему ладонь: — Ладно. Забьемся. Ничего у тебя не выйдет. — Выйдет. Они ударили по рукам. — А раз выйдет, значит я прав, — блеснул тёмными, почти отцовскими глазами Василий. — Отношения и правда особые. — Готовь спортивный костюм вместо мундира, — улыбнулся ему в ответ Рокоссовский, чувствуя, как тяжесть ответственности за этого сложного парня ложится ему на плечи. *** Середина сентября в Абхазии — самое приятное время года. Летний зной и духота позади; наступили приятные теплые дни, сдобренные ласковым солнышком, мягким морем и прозрачным, как горный хрусталь, воздухом, напоенным запахом нагретой хвои и солёного бриза. Первое, что делает Константин по приезде, это, сбросив чемодан в прихожей, отправляется на пляж. До него целых 870 ступеней вниз, ведь дача высоко на горе, и Иосиф, которому эти ступени в обратную сторону никак не преодолеть, недовольно бурчит, стоя на пороге: — Приехал, чтобы без меня на пляж бегать? На всей территории ни души, а ему купаться приспичило. — Но ты ведь спускался туда раньше? Как ты оттуда возвращался? — Костя оборачивается, и его глаза смеются, ловя солнечные зайчики. — Меня машина внизу ждала. Я вниз шёл по лестнице, а наверх меня уже везли. — И что там, долго ехать? — Минут пять. — Пешком, значит, тридцать-сорок? — в его голосе звучит уже откровенный, озорной вызов. — Ну, что ты задумал?.. — Иосиф замолкает, и его ворчливая нота застревает в горле. Он видит, как Костя по пути к калитке, ведущей вниз, медленно, почти с вызовом расстёгивает пуговицы рубашки и сбрасывает её на лавочку. Утреннее солнце ослепительно ярко горит на его белой коже, подчеркивая рельеф сильных плеч и плоского живота. — Пошли. Остальное сниму внизу. — Ни за что. Я умру на подъеме, — возражает Сталин, но его взгляд уже прилип к обнажённому торсу, и в нём читается не столько отказ, сколько жадное, давно знакомое желание. — Не умрешь. Мы пойдем очень медленно. Будем часто отдыхать и целоваться на каждом повороте. Костя возвращается к нему, останавливается на расстоянии вытянутой руки. От него пахнет свежестью, хорошим лосьоном после бритья и просто… здоровьем. Этот запах кружил Иосифу голову сильнее любого вина. — Это будет скорее похоже на оказание первой помощи, — хрипло шутит он, чувствуя, как предательская теплота разливается по всему телу. — Ладно… Под его тяжёлым, каменным взглядом, в котором плескалась смесь ворчливого недовольства и нескрываемого восхищения, Костя выпутывается из штанов и остаётся в одних плавках. Это не советский пошив, а качественная импортная вещь, которую он специально купил для их отпуска. Тёмная, облегающая ткань так откровенно подчеркивала его поджарую, атлетическую фигуру, ямочки на пояснице и соблазнительные выпуклости, а изящный белый ремешок на поясе так просился расстегнуть его, что Иосиф прерывисто вздыхает. В этом простом жесте было столько наглой, животной уверенности, что у него перехватило дыхание. — Это шантаж, — выдавливает он, и его собственный голос кажется ему чужим, сдавленным настойчивым пульсом, застучавшим в висках. — Ещё какой, — беззастенчиво соглашается Костя, и его улыбка становится широкой, солнечной, победной. Он протягивает руку. — Идём. Покажу тебе, как нужно отдыхать по-настоящему. — Хорошо. Дай мне несколько минут, я сейчас. *** Почти девятьсот ступеней вниз они преодолевают вместе, неспешно переговариваясь и любуясь видами. Внизу их встречает море, ярко-синее от отражённого в нём неба. Песчаный берег внизу образует небольшую гавань, с одной стороны укрытую высокой скалой, с другого — поросшим соснами пологим берегом. — Дачу здесь решил строить, когда увидел это место с корабля, — рассказывает Иосиф. — Тихое, незаметное. Дом построен так, что его не видно ни с воды, ни с суши — деревья скрывают. И лестница проложена так, что теряется среди ландшафта. Пляж был галечный, тут везде такой. Но я велел камни убрать и нанести песка. Из гальки там, наверху, выложили дорожки. — Здесь очень красиво, — Костя на минуту останавливается, смотрит вокруг и вздыхает полной грудью. Пока он стоит, на талию ему ложатся руки, а в плечо утыкаются губы. Но сейчас он оказывается внезапно застигнут непрошенным воспоминанием, и почти не обращает на ласку внимания. Сквозь дурман Абхазии проступают холодные апрельские воды Сочи. — Я ведь… На море был в сороковом последний раз. Они замирают оба. Так называемый отпуск, а на деле реабилитация после почти трёх лет заключения и пыток. Константин старался не вспоминать об этом эпизоде своей жизни. И готов был поклясться, что не он один. Он не оборачивается, но чувствует, как тело Иосифа сзади буквально задеревенело. Они никогда не говорили об этом. Но Константин всегда смутно чувствовал, что в его аресте была и тень молчаливого согласия вождя… Не знал, не представлял, насколько близок к истине. Цеплялся за то, что есть у них теперь. — Тогда холодно было, — сдавленно говорит Костя, злясь на себя за то, что вспомнил. И в этот момент ледяной клин памяти вонзается в самого Иосифа. Вологда, 1911 год. Проклятая северная зима. Худой от чахотки Петенька, такой же изгой-революционер. Тёплый от самогона и одиночества вечер в промёрзшей комнатушке. Сладкие влажные губы — слишком близкие и манящие. Неловкие прикосновения, смех, перешедший в нечто иное… а наутро — животный, панический стыд. Чувство грязи, извращения, падения. И голос совести, до одури похожий на его мать, набатом бьет по вискам: «Смертный грех, Сосо! Душа погибнет в огне геенны!» Петенька смотрит на него светлыми, преданными глазами, а он, Иосиф Джугашвили, чувствует лишь одно — потребность уничтожить это доказательство своей слабости. Он оскорбляет Петю, выталкивает его в мороз, стирая тот вечер, как похабный анекдот. Вычёркивает. Запирает на глубине, под семью замками. И вот, спустя два десятилетия, на партийном приёме в 1936-м, он видит его — тот самый призрак из Вологды, но облачённый в мундир, наделённый силой, честью и тем же самым светлым, прямым взглядом, который видит тебя насквозь. И та же паника, тот же стыд, та же ярость на самого себя вырываются наружу одним-единственным приказом Ежову: «Изолировать. Враг». Голос Рокоссовского возвращает Иосифа в настоящее. Он не разбирает слов. Кажется, что-то еще про погоду в апреле сорокового… Он смотрит на затылок Константина, на его мощные плечи, и его охватывает невыносимая смесь вины, страха и той самой запретной нежности, которая когда-то испугала его до смерти. Если бы был способ стереть не три года Костиной жизни, а тот один вечер в Вологде и его последствия, он отдал бы всё. — Пойдем. Теперь оно тёплое, как парное молоко, — говорит Иосиф, и в его голосе — обещание, клятва, молчаливая просьба о прощении. Он готов не только идти за ним обратно в гору, но и вообще куда угодно, лишь бы в его глазах не мелькали тени прошлого, а лицо снова озаряла улыбка. — Да, пойдем, — легко соглашается Костя, и морок отступает, будто подувший с моря ветер развеял грозовую тучу. Прошлое остаётся с ними, как шрам. Но здесь и сейчас, в этом уединенном месте, они могут сделать вид, что его не существует. Они ступают на мелкий мягкий песок, и Костя, словно сбрасывая оставшееся напряжение, резким спринтерским броском ныряет в прозрачную воду. Уходит сразу с головой, плывет долго, пока легкие не начинают гореть, и выныривает далеко от берега. Рывком стряхивает воду с лица и волос и оборачивается. Иосиф стоит по колено в воде, засунув руки в карманы домашних льняных штанов, и мелкие волны, набегая на неожиданное препятствие, заливают их брызгами. — Догоняй! — шутливо кричит Костя, зная, что он, конечно, не поплывет. Иосиф в подтверждение его мыслей показывает ему свою левую руку. После тяжёлой травмы в далеком детстве она не разгибается до конца — перелом неправильно сросся. Плыть на одной правой тоже не вариант. Костя снова ныряет и неспешно возвращается к нему. — Дельфин, — улыбается Иосиф, останавливая его касанием по макушке как раз перед собой. Константин встает, хитро улыбается, отступая на пару шагов. Иосиф зажмуривается — и ожидаемые, но оттого не менее холодные брызги обрушиваются на него, кажется, сразу со всех сторон: сверху, снизу, сбоку. Он оказывается полностью мокрым буквально за считанные секунды. Костя довольно окидывает его взглядом: — Ну вот, теперь порядок. Иосиф убирает влагу с лица, чтобы не щипало глаза, и молча надвигается на него. Костя с улыбкой отступает. Когда расстояние сокращается до полного исчезновения, они в воде уже почти по грудь. Их губы находят друг друга, неторопливо и с удовольствием исследуя. Руки блуждают по коже, вспоминая уже привычные изгибы, наслаждаясь жесткостью мышц и их упругим откликом на касания. Вода держит их в прохладных объятиях, мягко покачивая на волнах. Пальцы Иосифа, чуть подрагивая, цепляют тот самый белый ремешок плавок. Костя отвечает не словом, а таким же медленным движением направляя руку по его животу вниз. Ладонь достигает цели, накрывает через мокрую ткань, лаская. Иосиф благодарно выдыхает ему в губы и, чтобы не выворачивать своё запястье, перемещает руку на мягкое полушарие ягодицы, которое сжимается под его прикосновением. Сквозь поцелуй он слышит, или даже скорее чувствует — низкой вибрацией в горле, — короткий стон. Он повторяет это уже двумя руками, притирая его к себе, ощущая недвусмысленный отклик. — Пошли на берег, — хрипло говорит он, не без труда отстраняясь. — Пора греться. Ни минуты не сомневаясь в том, как именно они планируют согреваться, Костя первым выбирается на песок и расстилает рядом два полотенца. Ложится на одно на спину, покрываясь мурашками от лёгкого ветерка и тёмного взгляда мужчины, медленно приближающегося к нему. Иосиф не без труда стаскивает с себя почти полностью мокрую рубашку, и та бесформенной тряпкой шлепается на песок. Останавливается перед Костей, который смотрит на него, заложив руки за голову. Видит, как его взгляд неспеша спускается от лица все ниже, минуя широкую, покрытую волосами грудь, к талии, и наконец добирается до главного. — О… А плавок у тебя нет? — интересуется Костя, закусывая губу в игровой улыбке: через совершенно мокрые штаны ему отлично видно, что под ними нет белья. — А зачем они мне? — в тон отвечает Иосиф, дергая завязки на поясе. — Это частный пляж. Если меня тут кто-то увидит голым, это его проблемы. Он опускается перед ним на колени, возвращает ему жадный взгляд, который пробегается сверху вниз по телу. Рука Иосифа, обычно твёрдая и уверенная, теперь движется с почтительной медлительностью. Он проводит ладонью от Костиного колена вверх, ощущая под пальцами упругие мышцы, влажную кожу и легкую дрожь, пробегающую по ней в ответ на его прикосновение. Вот он касается чёрных мокрых плавок, и его палец задерживается на заветном белом пояске, этой дразнящей черте, отделяющей ожидание от свершения. Он мимоходом, с лёгким давлением, прикасается к напряжённой плоти, чётко проступившей сквозь налипшую ткань, и слышит сдавленный вздох под собой. Нетерпение подкатывает комком к горлу, и его пальцы тянут ремешок из пряжки. Движение получается резким, суетливым. Костя начинает помогать, и на секунду их руки сталкиваются, путаются, пальцы Иосифа натыкаются на его костяшки — неуклюжий, по-юношески торопливый танец. Но через несколько секунд возни пряжка покорно отпускает захват. Иосиф тянет его плавки вниз, и это напоминает ему распаковку редкого, долгожданного подарка в детстве — тот же трепет, то же замирание сердца, когда взору открывается нечто совершенное и желанное. Они устраиваются рядом, лицом к лицу, на разбросанных полотенцах. Поначалу неторопливо, а потом со всё нарастающим энтузиазмом продолжают начатое в воде. Их ладони становятся главными проводниками в этом путешествии. Они движут ими в такт плеску волн — нежно и настойчиво, не в порыве слепой страсти, а в священном ритуале их сокровенного таинства. Иосиф чувствует под пальцами горячую, бархатистую кожу, упругую податливость плоти, учащённый пульс, отдающий в его ладонь. Он слышит, как дыхание Кости сбивается, превращаясь в прерывистые, влажные вздохи. Он наклоняется, губами собирая с его кожи подсыхающую соль — особую приправу сегодняшнего пиршества, вкус моря, солнца и его тела. Постепенно волны удовольствия накатывают увереннее, круче. Они бьются частым пульсом в висках и шумят в ушах обрывочным дыханием, грозя вот-вот затопить всё. Иосифа накрывает этой волной первым: спазм острой, почти болезненной сладости вырывается из глубины живота и растекается горячими толчками по всему телу, заставляя его выгнуться и на мгновение забыться. Но он почти сразу выныривает из краткого забытья, и все своё внимание уделяет Константину. Рука Иосифа не останавливается, его взгляд прикован к лицу другого, и всё его существо сосредоточено на одной цели — продлить этот миг, увидеть, как та же буря накроет и Костю, ощутить, как под его ладонью тело любимого вздрогнет в последнем, разрешающем напряжении. Он подтягивает Костю ближе и направляет его между своих ног. Его рука вновь сжимает упругое мягкое место, вызывая сдавленные вздохи, которые тонут в шуме прибоя. Пальцы ищут, за что бы получше ухватиться, чтобы не выпускать его, и находят — горячую ложбинку между ягодиц. И тут Иосиф замирает. Не от нерешительности, а потому, что сквозь привычное желание на миг острой вспышкой пробивается внезапное воспоминание. Вологда. Липкий стыд. Грязь на душе, которую он пытался смыть десятилетиями. Но сейчас, в его руке, — не призрак прошлого. Под его пальцами — живое, доверчивое, сильное тело Константина. И его собственное прикосновение — не похабное и воровское, а дарованное и желанное. В этом сокровенном, интимном жесте не было ни капли той грязи, что отравила ему душу тогда. Иосиф чувствует, как тело Кости сначала напрягается, потом расслабляется, принимая это новое прикосновение. Он медленно проводит вниз по влажной от морской воды коже, ощущая лёгкую ответную дрожь. Подушечка пальца скользит к самой сокровенной границе, едва касаясь, не нарушая её. Вопрос остаётся на языке свинцовым грузом. Он хочет спросить разрешения, и не может себя заставить. Но чувствует, как Костя двигает навстречу бедрами, и этот безмолвный ответ красноречивее любых слов. Его пальцы продолжают своё медленное, гипнотическое движение — то нежно скользя вокруг, то слегка нажимая, исследуя реакцию. Каждый сдавленный стон, каждый вздох — это новая нота в их тихом диалоге. Он чувствует, как тело под его руками становится полностью его — доверчивым, открытым, ждущим. Влажная горячая кожа, сбивающееся дыхание, полное отсутствие барьеров между ними — всё это сводит его с ума сильнее, чем любая страсть. Костя, сделав еще несколько поступательных движений, зажатый между рукой Иосифа и его бедрами, в последний раз вздрагивает и, запрокинув голову, затихает в экстазе. Либо разрядка была уже близко последние пару минут, либо… Ему действительно понравилось это прикосновение. Иосиф не выпытывает у него ответ. Если понравилось — так или иначе, они повторят это снова. И, возможно, продвинутся чуть дальше в плане близости. Он мягко отпускает его, целуя в подбородок, а потом еще несколько раз в беззащитное горло, вызывая у него смех от щекотки. Полчаса спустя они собираются и медленно бредут по склону, по узкой дорожке обратно к дому. Море шумит, не прощаясь: впереди еще много дней тихого счастья. *** Дни начались интересные, необычные. Проведя совместное с Власиком совещание на тему продолжительности и обоснованности пребывания Рокоссовского на даче, был утверждён план: Константин получил приглашение вождя пробыть здесь две недели. Поправить здоровье, обсудить некоторые политические вопросы. Ни у кого не могло возникнуть подозрений в неправдоподобности этой версии, потому что периодически похожие приглашения получали и другие партийные лидеры. Вообще гостеприимность была в порядке вещей в доме Сталина, несмотря на его сложный характер. Рокоссовского разместили в гостевом доме. По окончании двух недель «официального» отпуска договорились наладить его обеспечение транспортом из Москвы сюда, на Холодную речку, на выходные. Власик даже не особо сопротивлялся такой периодичности, и сказал, что включит в графики обслуживающего персонала еженедельные отгулы. — И сам поживу как человек, — заключил он вполголоса, обращаясь в основном к Константину, пока Сталин отвечал на телефонный звонок. — Нет худа без добра. — Всегда пожалуйста, — великодушно отозвался Рокоссовский. Будни были в основном посвящены работе. Что ни день, то на дачу кто-нибудь приезжал из Москвы. То Берия с докладом по ядерному проекту, необычно небрежно одетый, но с искрой азарта во взгляде. То вечно улыбающийся Ворошилов со своими сплетнями. То Жданов, страдающий похмельем, с нездоровой желтизной лица, но с горящими патриотическим огнём глазами, с толстой папкой критики по очередному кинофильму или книге. Про фильмы они со Сталиным иногда спорили до хрипа, но Жданов как правило побеждал — и довольный, с чувством выполненного долга улетал в Москву, кромсать в монтажной чью-то работу. Константин во все это не вмешивался и вообще старался лишний раз не показываться кому-то из залетных гостей на глаза. По его мнению, чем меньше они его видят, тем меньше у них будет вопросов, чего такого особенного в этом маршале, что сам вождь позвал его отдохнуть у себя на даче. Где-то к середине второй недели приехал Вася, и тут Константин вспомнил, что обещал поговорить о нём с Иосифом. Ему стало неловко, что он расслабился тут настолько, что совершенно забыл об этом — зато, как оказалось, Вася не забыл. Он сам нашел маршала в саду и, небрежно поздоровавшись, сходу спросил: — Ну, что там насчет меня? А то я как раз вчера был в комитете, мосты наводил… Они готовы меня были еще вчера взять на руководящий пост. — Слушай… Как раз сегодня собирался поговорить с ним об этом, — Константин почувствовал, как потеплели щеки от вранья. — Честно. — А… Хорошо, что я сейчас отцу ничего такого не ляпнул. Василий скис, и Костя почувствовал себя настоящим предателем. Парень на него действительно расчитывал. — Нет, подожди. Я тебе даю слово: сегодня я ему все скажу. Завтра получишь от меня телеграмму. Слово маршала Советского Союза. Константин протянул ему руку. Василий, дернув плечом, пожал её, но без энтузиазма. — Ладно… Не надо. Я уже свыкся. Эта безобразная ситуация не давала Рокоссовскому жить до самого вечера, когда они с Иосифом наконец остались почти одни на огромной территории, не считая немногочисленной прислуги, которой Власик велел на глаза не попадаться без его прямого приказа. Вечер застал их на веранде, затянутой москитной сеткой. Воздух, густой и сладкий от аромата магнолий и нагретого за день кипариса, струился сквозь редкие ячейки. На столе стояли недопитые стаканы с чаем, тарелка с порезанными персиками и абрикосами, папка с документами, которую Иосиф с раздражением отодвинул подальше. Константин, развалившись в плетёном кресле, наблюдал, как последние лучи солнца играют в седых прядях волос Иосифа, подсвечивая их серебряным ореолом. Он ловил это редкое состояние покоя на его лице, почти детскую расслабленность в позе. Именно таким, без грима усталой суровости, он любил его больше всего. «Надо сейчас, — пронеслось в голове у Кости. — Пока он мягкий, как этот абхазский вечер». — Знаешь, о чём я думал, пока ты воевал с наркомовскими отчётами? — тихо начал он, не меняя позы. Иосиф лениво повернул к нему голову, его глаза, обычно пронзительные, сейчас были туманными от отдыха. — М? О чём? — О будущем. Не о том, что на пятилетку вперёд расписано. А о том, какое наследие мы оставим. Не только заводы и электростанции. А что-то… более человеческое. Иосиф нахмурился, но без привычной подозрительности, скорее с любопытством. — Ты становишься сентиментальным, Костя. От морского воздуха, что ли? — Возможно, — улыбнулся Рокоссовский. — Но послушай. Война кончилась. Мы выстояли. И теперь есть шанс построить не просто сильное государство, а… счастливое. А счастье — оно не только в цифрах выплавки стали. Оно в простых вещах. В здоровье людей. В их радости. — И в чём конкретно твоя «простая радость»? — Иосиф взял со стола стакан с чаем, отпил. — В спорте, Иосиф. Тот отмахнулся: — Ты про физкультурный парад, как в августе? Это вопрос дисциплины и демонстрации нашего потенциала зарубежным «друзьям»… — Нет, не про парад! — Костя оживился и приподнялся на локте. — Я не про строевую подготовку. Я про азарт в глазах. Про волю к победе. Про команду, которая борется не с врагом, а за мяч. Про стадионы, где люди кричат от восторга, а не от страха. Это же очищает, объединяет! Это та самая здоровая энергия, которой так не хватает после всех ужасов войны. Он сделал паузу, наблюдая за реакцией. Иосиф слушал, его взгляд стал более сосредоточенным. — Страна-победитель должна быть не только грозной, но и здоровой, и сильной духом, — продолжал Костя, мягко нажимая. — И для этого нужны люди, которые горят этой идеей. Не чиновники от спорта, а настоящие энтузиасты. Фанаты своего дела. — И где ты предлагаешь таких найти? — спросил Иосиф, и в его голосе послышались знакомые Косте нотки — он уже не просто отдыхал, он анализировал. — Среди бывших фронтовиков? Среди комсомольских активистов? Константин глубоко вздохнул. Мост был построен. Пора было ступать на самый опасный его участок. — Знаешь, я недавно, перед отъездом сюда, случайно столкнулся с одним таким энтузиастом. На спортивном празднике в Москве. Иосиф поднял бровь. — И кто же этот счастливчик, удостоившийся беседы с маршалом? — Твой сын. Василий. В воздухе повисла тишина. Расслабленность с лица Иосифа схлынула мгновенно, как будто её и не было. Взгляд стал острым, колючим. — Васька? — произнёс он холодно. — И что же он там делал? Квасил, как обычно? — Нет, — твёрдо возразил Костя, держа его взгляд. — Он этот праздник организовывал. От и до. Иосиф, ты бы видел его глаза, когда он говорил о командах, о соревнованиях! Это был человек, нашедший своё призвание. Он горел. Горел так, как могут гореть только те, кто нашёл дело по душе. — Призвание… — Иосиф с силой поставил стакан на стол, чай расплескался. — Его призвание — служить Родине там, где я скажу! Он генерал. Его дело — авиация. А не мячики пинать. — Но разве Родина — это только армия? — мягко парировал Рокоссовский. — Развитие спорта — это тоже служба. И, может быть, даже более сложная. Ты хочешь, чтобы он был маршалом? Но будет ли он хорошим маршалом, если его душа не лежит к этому? Он будет несчастен. Он займет чужое место. А неправильный человек на высоком посту — это опасно. И для него, и для дела. Ты же сам видишь, к чему ведёт его тоска… К бутылке. Он произнёс это последнее слово почти шёпотом, но оно прозвучало громче любого крика. Иосиф отвернулся, уставившись в темнеющий сад. Его плечи были напряжены. — Он слаб, — жёстко сказал он, но в его голосе Костя уловил не столько гнев, сколько боль. Боль отца, который видит недостатки сына, но не знает, как их исправить. — Он не слаб, — возразил Костя. — Он просто не на своём месте. Ты дал ему шанс в авиации — он воспользовался им, потому что любит летать. Но бумажная работа, интриги, генеральские кресла — это не для него. А в спорте… В спорте он мог бы стать настоящим лидером. Там его энергия, его азарт, его умение заражать людей идеей — всё это было бы на своём месте. Он бы строил не военные части, а спортивные команды. Воспитывал не солдат, а чемпионов. И поверь, страна сказала бы ему за это спасибо не меньше, чем за боевые вылеты. Константин помолчал, давая ему переварить услышанное. — Ты хочешь, чтобы твой сын был счастлив? Дай ему шанс. Не приказывай, а доверься. Хотя бы попробуй. Назначь его курировать развитие спорта. Не понижай в звании, пусть остаётся генералом, если для тебя это так важно. Но дай ему реальную власть и ответственность в этой сфере. И посмотри, что из этого выйдет. Если я ошибаюсь — ты всегда можешь всё вернуть. Но если я прав… Он не договорил. Иосиф сидел неподвижно, его лицо было скрыто в тени. Прошло несколько долгих минут. Комар, залетевший на веранду, назойливо звенел в тишине. — Ты очень рискуешь, Костя, — наконец тихо произнёс Иосиф, не глядя на него. — Вмешиваешься не в свои дела. В дела моей семьи. Рокоссовский почувствовал, как у него по спине пробежал холодок. Но отступать было некуда. — Это теперь и мои дела, Иосиф. И это наша семья. Это прозвучало жестче, чем он хотел бы, но иначе не получалось. Слишком многое сейчас было поставлено на кон — и висело на волоске. Иосиф на этот выпад резко обернулся на него, но не с агрессией, а удивленно и как-то надтреснуто. Будто тот факт, что Костя записал себя в члены семьи — да еще и сделал это в такой момент, — что-то сломало в нём. — Василий — часть моей семьи тоже, — с нажимом повторил Константин. — Я просто предлагаю другой путь. Не из слабости, а из силы. Силы признать, что твой сын — другой. И в этой его «инаковости» может быть великий потенциал. Иосиф медленно склонил голову. Это не было поже на кивок согласия, скорее, он признавал аргументы оппонента весомыми. Его глаза в полумраке казались бездонными. В них не было гнева. Была тяжёлая, усталая дума. — Я подумаю, — сказал он и сделал жест рукой снизу вверх, отсекая дальнейшую полемику. Но Костя знал — «Я подумаю» от Сталина значило куда больше, чем горячее «да» от любого другого человека. Семя было посажено. Теперь нужно было ждать, прорастёт ли оно. Он больше не стал давить. Вместо этого он протянул руку и накрыл ею лежавшую на подлокотнике ладонь Иосифа. Тот сначала напрягся, но потом пальцы его разжались, и он ответил на пожатие. Тёплым, молчаливым, полным невысказанных мыслей жестом. Почувствовав, что Иосифа попустило, и теперь ему нужно побыть одному, Костя поднялся, коротко поцеловал его в щеку и вышел с веранды, чтобы вернуться в свой гостевой дом. До выходных они должны были соблюдать конспирацию. Но едва он обогнул веранду и ступил на садовую дорожку, как тут же столкнулся с неожиданным, хотя и безопасным свидетелем, который, судя по широко распахнутым глазам, слышал многое из разговора о Василии, если не всё. Николай тут же замахал руками, прося не выдавать его присутствия, и пока Костя не решил, что он нарочно подслушивал, одними губами произнёс: «Спасибо». В добавок он взял Костю за руку и крепко пожал её, вкладывая все, что не мог сейчас сказать вслух. Константин улыбнулся и сжал его руку в ответ: «Пожалуйста». *** На следующий день Иосиф ходил хмурый, как туча, но глаза посверкивали решительным огнём. Власику он велел живо вызвать из Москвы Василия, который едва успел туда вернуться, а после заперся у себя в кабинете. Коля тяжко вздохнул, бросил короткий взволнованный взгляд на Константина, развернулся и тяжелой походкой направился к посту охраны. Сердце Кости сжалось. Он догнал Власика на каменной тропинке, ведущей к служебному флигелю. Николай курил на ходу. — Я не успел ему телеграфировать, предупредить, — проговорил Костя, стараясь идти в ногу. Воздух между ними был густым от невысказанного. — Уже не важно, — глухо, глядя себе под ноги, отозвался Николай. — Я всё испортил? — голос Рокоссовского дрогнул, выдавая подавленность и чувство вины. Он ведь хотел как лучше. — К вечеру узнаем, — Власик выдохнул струйкой дыма, прежде чем заговорить снова. — Хозяин, когда молчит и думает — это либо очень хорошо, либо очень плохо. Но судя по лицу — скорее второе. — Я ему обещал, понимаешь, — Костя схватил Николая за локоть, заставив того остановиться. Обращение на «ты» пришло само собой, естественно, как между сообщниками, которых связала общая тревога. — Давал слово, что поговорю с Иосифом. Попробую Васину судьбу наладить. Николай на мгновение замер, затем его плечи чуть опустились, смиряясь с этим внезапным панибратством. — Я понимаю. Ты всё правильно сделал, — Он шагнул ближе, под сень раскидистого самшита, и понизил голос до конспиративного шёпота. — Не в тебе проблема. — Он мотнул головой в сторону кабинета. — А в Васе. Он по мнению хозяина… недоработка. Слишком мягкий. И, что таить, такой и есть на самом деле. Был бы у него нрав, как у отца — рявкнул бы разок и сказал «не хочу в генералы, и точка». А Вася… Он всё хорошее, доброе взял от матери. А всё остальное… — Власик горько усмехнулся, — от меня, грешного. Любовь к выпивке, к кутежам… Вот и вышло… чтоб его. Он с внезапной, яростной досадой запустил пятерню в волосы и, крепко ухватив, дёрнул так, что костяшки пальцев побелели. Этот короткий спазм физической боли, казалось, прочистил ему голову. Взгляд его прояснился, в глазах вспыхнула искра. — Стой… Кажись, придумал, как бурю эту миновать, — выдохнул он, и на его лице появилось выражение человека, внезапно нашедшего спасительную лазейку. — Как? — в голосе Кости зазвучала надежда. — Я Светлану вызову. Вместе с братцем. Она отца как никто смягчить может. Любимица. — Власик многозначительно поднял палец. И, уже с новообретённой решимостью в осанке, он зашагал к аппарату ВЧ-связи, оставив Константина на тропинке с лёгким, но пока ещё очень хрупким облегчением в душе. Битва за Василия продолжалась, но теперь у него появились союзники. *** Иосиф захлопнул за собой дверь кабинета с таким чувством, словно отсекал внешний мир со всеми его требованиями, советами и — что было самым неприятным — чужими, но правильными решениями. Решение по Василию он принял еще ночью, пока сидел в абсолютном одиночестве в темноте веранды. Он позволит сыну уйти в спорт. Не потому, что был в этом уверен, а потому, что так считал Костя. И он, Иосиф Виссарионович Сталин, не станет перечить. Фраза «наша семья», произнесённая Костиным уверенным, твердым голосом, звенела в ушах, как набат. Она была и утешительной, и раздражающей. С одной стороны — это была та самая уникальная близость, построенная на доверии, которой ему так не хватало. С другой — она лишала его единоличного контроля. Впервые за долгие-долгие годы кто-то другой, не из страха или подхалимажа, а из личных, родственных чувств, принял за него решение. И он… уступил. Это было непривычно, дико и где-то в самой глубине, в том тёмном уголке души, где прятался подозрительный, несгибаемый Коба, — опасно. Чтобы заглушить этот внутренний ропот, он насильно погрузился в работу. Заперся в кабинете, не желая никого видеть до вечера, — «Пусть понервничают», мстительно поддакнул Коба, уже почти лишённый голоса, но ещё живой, — и принялся разбирать шкаф с документами. Давно пора было навести порядок в этом своеобразном «архиве», да все руки не доходили… Отчёты о выполнении квартального плана, сводки с новостроек, проекты постановлений. Бумаги шуршали, безжалостно сбрасываемые на пол, цифры мелькали перед глазами, но мозг отказывался их цеплять. Мысли упрямо возвращались к Васе, к его вечно несчастному взгляду, к его неприкаянной фигуре, и к твёрдой, спокойной уверенности Кости. В ярости он отшвырнул от себя папку с довоенным докладом о ситуации в Поволжье. Под ней неожиданно обнаружилась простая, картонная, без опознавательных знаков коробка. Которую он признал сразу, хотя и видел её один раз, на изъятии имущества Генриха Ягóды. «Документы», как называли они с Власиком эту гадость, и которую Сталин просил привезти ему месяц назад. Он и сам толком не знал, зачем ему это. Один раз, посмотрев при обыске содержимое, он попросил начальника своей охраны припрятать это у себя, чтобы никто больше не увидел и не решил, что такие увлечения в партии в порядке вещей. Надо было сжечь их, конечно, сразу, и дело с концом. Но некое глубинное чувство, похожее на нездоровое, извращенное любопытство, все же остановило тогда от опрометчивого поступка. Власик искренне недоумевал, зачем ему это, но молчал. Он ведь не знал… про Петеньку. Возможно, стал что-то подозревать, когда в коробку отправились несколько эскизов с обнажённой мужской натурой — и скабрезными шуточками вождя под каждым, — но вслух ничего не сказал. Должно быть, списал на очередное чудачество хозяина… Иосиф замер, его пальцы медленно провели по шероховатой поверхности коробки. Забавно, что именно сейчас он наткнулся на неё. Именно в тот момент, когда он думал, что его воля впервые дала слабину. Но нет. Не впервые. Он потянул коробку к себе, скинул на пол крышку. Внутри, без всякого порядка, лежали чёрно-белые фотокарточки. Грубые, кустарные, лишённые какого бы то ни было искусства. Голые тела, сплетённые в вычурных, часто нелепых позах. Мужчины и женщины. Изредка — только мужчины. Иосиф перебирал их, и хотя на его лице застыла гримаса глубокого презрения, в теле уже вспыхнули первые очаги несанкционированного возбуждения. «Похабщина», — пронеслось в голове. То самое, противное благопристойности, что он всю жизнь изгонял из своего разума. Грязь, низменность, животное начало, не облагороженное ни чувством, ни смыслом. Но сейчас он смотрел на это не как на что-то плохое, а скорее… Ища подсказку. Ключ. Ответ на вопрос, который он не смел задать вслух, но который горел в нём после той близости на пляже. Как подступиться к тому, что пугало его самого? Как превратить тот робкий, исследующий жест в нечто большее? Его пальцы замерли на одной из карточек. Двое мужчин. Один лежал на животе, его лицо было скрыто, поза выражала не сопротивление, но и не страсть — скорее отрешённость. Второй — сзади. Волна тошноты подкатила к горлу. Не из-за самого акта. А из-за острого, болезненного воспоминания, что эта картинка вызвала. Собственный давнишний, вытесненный панический страх. Позор Вологды. Ощущение греха, падения, извращения. Он с силой швырнул карточку обратно в коробку и отодвинул её от себя. Что он делает? Зачем унижает себя и их обоих этим похабным пасквилем? Их связь — другая. Воспетая мифами Древней Греции, построенная на равенстве и взаимном уважении. Он посмотрел на своё отражение на глянцевой поверхности дверцы шкафа. Всмотрелся в собственное лицо — старое, измождённое, с глубокими складками у рта. А потом он представил лицо Кости — открытое, ясное, озарённое той самой улыбкой, которая заставляла забыть о возрасте и бремени власти. «Он не испугался тогда, на пляже, — подумал Иосиф. — Он принял. Доверился». В этом был весь Рокоссовский. Не слепое подчинение, а осознанное, мужественное доверие. И он… позволил Иосифу прикоснуться к самому сокровенному, не отшатнувшись. Мысль пришла внезапно, но с железной ясностью: показывать ему эти карточки — значит осквернить то, что было между ними. Это был бы акт глубочайшего неуважения, признание собственной трусости и неумения найти слова. Слова… Он, мастер интриг и политических намёков, всегда находил нужные слова, чтобы сокрушить врага, запугать союзника, вдохновить толпу. Но как найти слова, чтобы попросить любимого человека о… таком? Как сказать о желании, которое в его собственной голове всё ещё было окрашено в цвета стыда и запрета? Он тяжело опустился в кресло и закрыл глаза, откинув голову на спинку. Он представил не гадкие картинки из коробки, а их самих. Тёплую кожу Кости под своими пальцами. Его прерывистое дыхание. То, как его тело инстинктивно откликнулось на нарушение границ ранее дозволенного. И тогда он понял. Ему не нужны никакие «подсказки». Ему нужен лишь сам Костя. Его смелость была тем самым катализатором, который растворял вековые страхи. Решение по Василию, каким бы непривычным оно ни было, стало ещё одним кирпичиком в этом новом фундаменте доверия. Если он может уступить в таком важном государственном деле, как карьера сына, разве не может он довериться в деле сугубо личном? Все, что ему было нужно, это просто… продолжать. Плавно, осторожно, но неуклонно продолжать движение вперёд, основываясь на том доверии, что они уже построили. Терпеливо подготовить их обоих — и в большей степени, себя самого, — к последнему рубежу. Только тогда это будет не грязь и извращенная слепая похоть, а осмысленное решение, к которому они придут по взаимному согласию. Он снова открыл глаза, и его взгляд упал на коробку. Теперь она вызывала в нём лишь брезгливость. Он взял её, подошёл к камину, где, несмотря на тепло, тлели несколько поленьев. Без колебаний он швырнул коробку в огонь. Фотобумага занялась лениво, с едким дымом, который тут же стал втягиваться в дымоход. Потихоньку содержимое коробки разгорелось, занялось как следует ярким пламенем. Он стоял и смотрел, как горит эта дрянь, как чернеют и корчатся похабные изображения, превращаясь в пепел. Удовлетворенный, он написал Власику короткую записку: «Сожги вторую коробку». Криво усмехнулся и не удержался от глупой шутки: «Или оставь себе на память, если хочешь». И положил это в ящик для исходящих писем. Грязь сгорела. Осталось только желание — сложное, пугающее, но теперь уже чистое. И решение, принятое не из слабости, а из силы их с Константином связи. *** Вечером, когда стол в столовой был уже накрыт, Иосиф вышел из кабинета спокойной, уверенной поступью. Он ожидал увидеть за столом Василия и Константина, но его взгляд сразу же наткнулся на рыжеволосую голову дочери. Светлана сидела по одну сторону стола рядом Васей, о чём-то оживлённо рассказывая Косте, и её лицо озаряла счастливая улыбка. Увидев отца, она мгновенно вскочила и подбежала к нему. — Папочка! — обняла его, прижимаясь щекой к щеке. — Как я рада тебя видеть! Дядя Коля сказал, что вы все здесь собрались, и я не могла не приехать. Иосиф на мгновение замер, затем его руки мягко обняли дочь. Строгость в его глазах растаяла, сменяясь тёплой, почти незаметной улыбкой. — Сетанка… Ну, молодец, что приехала. Василий нервно теребил край скатерти. Его взгляд метнулся от отца к Рокоссовскому, ища хоть какую-то подсказку. Константин же сидел спокойно, его взгляд был нарочито ободряющим, на лице играла сдержанная улыбка, хотя он как и Василий понятия не имел, как закончится сегодняшний вечер. Когда все уселись, между ними повисла короткая, но ощутимая пауза. Иосиф готовился говорить, его пальцы медленно постукивали по столу. Но прежде чем он начал, Константин, сидевший напротив, задумчиво оглядел стол и тихо, почти про себя, произнес: — Знаете, а за этим столом кого-то не хватает… Он не назвал имени, но его взгляд скользнул в сторону двери, а затем тепло и понимающе остановился на Василии. Этого было достаточно. Светлана первая подхватила, её лицо озарилось: — А ведь правда! Где дядя Коля? Василий, всё ещё бледный от волнения, но уже с проступившим на щеках румянцем надежды, тут же кивнул: — Да, точно. Пусть будет с нами. Иосиф медленно перевёл взгляд с дочери на сына, а затем на Рокоссовского. Взгляд его был тяжёлым, оценивающим, но в углах его губ заплясала чуть заметная усмешка — то ли одобрения, то ли понимания тонко сыгранного хода. Он кивнул человеку, дежурившему в дверях. — Ещё одну тарелку и приборы сюда, — сказал Сталин, и его голос прозвучал не как приказ, а как подтверждение общего, пусть и невысказанного, решения. Когда Николай, немного смущённый и недоумевающий, вошёл и неуверенно присел на краешек стула напротив детей, атмосфера в комнате изменилась. Это был уже не официальный приём, а нечто гораздо более личное. Иосиф отпил глоток воды, отставил стакан и, положив салфетку на колени, обвёл всех присутствующих своим тяжёлым, властным взглядом. Задержался на Василии, который под его давлением буквально съёжился. — Ну что ж, — начал Сталин, и его тихий, глуховатый голос прозвучал оглушающе в наступившей тишине. — Поскольку все заговорщики в сборе… Объявляю своё решение. Василий замер, не дыша. — С завтрашнего дня, — Иосиф выдержал драматическую паузу, — ты, Василий, освобождаешься от своих обязанностей в ВВС. Сердце Василия, должно быть, упало в ботинки. Его лицо побелело. — И берёшь под своё крыло ЦСКА, — продолжил отец, и в его голосе послышались стальные нотки. — Весь спорт, который в него входит. Футбол, хоккей, всё остальное. Будешь отвечать за развитие, за команды, за результаты. Это… — он поднял палец, предвосхищая возможные возражения или вопросы, — не обсуждается. Василий сидел с широко раскрытыми глазами, не в силах вымолвить ни слова. Казалось, он не верил собственным ушам. — Проявишь себя — молодец, — Иосиф произнёс это почти по-отечески, но тут же его голос вновь стал твёрдым, как гранит. — Не справишься… пеняй на себя. Второй раз провернуть этот фокус чужими руками, — он бросил многозначительный взгляд на Костю, — не выйдет. Понял? Василий, не помня себя от счастья, перевёл дух. В его глазах загорелся тот самый огонь, который Константин видел на стадионе — смесь восторга и азарта. — Понял, отец! — выдохнул он, и его голос дрожал. — Спасибо! Я… я не подведу! — Не сомневаюсь, — сказал Иосиф тоном «только попробуй». В этот момент Светлана радостно захлопала в ладоши. — Васька, это же чудесно! Наконец-то! — Она обняла брата за шею, громко чмокнула в щеку. — Отвали, мелкая, — отпихнул её Вася, густо краснея и широко улыбаясь. Светлана, ничуть не смущаясь, и отлично поняв папину ремарку про «чужие руки», живо перегнулась через угол стола к Константину, и поцеловала его тоже. — Спасибо! Константин, не успев отстраниться, встретился взглядом с Иосифом, и против воли улыбнулся: такое забавное выражение лица у того было. Он пострался вложить в ответный взгляд то, что в иных обстоятельствах должен был бы сказать вслух: и «спасибо», и «я знал, что ты примешь верное решение», и просто глубокую нежность. Власик, наблюдая эту сцену, сделал максимально серьезное лицо и украдкой смахнул слезы, которые предательски навернулись ему на глаза. Он смотрел на Василия, на его сияющее лицо, на Светлану, на смягчённые черты вождя и на спокойное удовлетворение на лице Рокоссовского. И в его душе воцарился тот самый мир, о котором он когда-то мечтал. Крепость не пала. Она стала домом. Иосиф откинулся на спинку стула, взял свой стакан. — Ну, что ж… — произнёс он, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучала лёгкая, почти неуловимая нота облегчения. — Теперь давайте ужинать. А то остыло всё.