Угли милосердия

Над лагерем забрезжил мрачный рассвет, небо окрасилось пурпуром и золотом, как будто само солнце оплакивало предстоящий выбор. Джон нашел Дейенерис на берегу реки, ее босые ноги были в грязи, юбки задраны до колен. Она бросала камешки в поток, наблюдая, как они исчезают с тихим плеском. Безупречные держались на почтительном расстоянии, их фаланга была молчаливым почетным караулом. Он тихо приблизился, его сапоги заглушала влажная трава. - Условия переговоров были озвучены с первыми лучами солнца. Серсея предлагает трон, но только номинально. Она оставляет за собой Утес Кастерли, Западные земли. Останки Вариса в качестве... компенсации. Он выплюнул это слово, ощущая его горечь. Дейенерис не обернулась. - А город? Простые люди? - В безопасности. Пока что. Камешек трижды подпрыгнул, прежде чем утонуть. - Она считает меня дурой. Или монстром, которого она может держать на привязи. Ее голос был тихим, с валирийскими интонациями, которые всегда проявлялись в гневе. Ребенок внутри нее зашевелился — или, возможно, это было ее воображение, трепещущее, как крылья бабочки, у ее ребер. Джон подошел ближе, достаточно близко, чтобы почувствовать запах реки на ее коже, смешанный со слабым ароматом ее масел. - Ты ни то, ни другое. Но если ты сожжешь город, Дени... ты докажешь, что они правы. Мир увидит королеву, которая разрушает дома, а не оковы. Он нежно взял ее за плечи и повернул лицом к себе. Ее глаза, глаза цвета штормового моря, искали его, и он увидел линии перелома - девушка, которая выводила драконов на погребальном костре, женщина, которая распинала мастеров в Астапоре. - Я освободительница, - яростно прошептала она. - Но они забрали все. Джорах. Миссандея. Мой флот превратился в пепел в проливах. По ее щеке скатилась слеза, которой она не стыдилась. - Как я могу простить это? Как я могу оставить ее в живых после этого? - Ты не простишь. - Голос Джона стал грубым, страсть нарастала, как прилив. Он обхватил ладонями ее лицо, смахивая соль большими пальцами. - Ты осудишь. Справедливо. Как кхалов, с которыми ты столкнулась в шатре дош кхалин, или работорговцев в яме. Предай ее суду перед всем королевством. Пусть лорды и простые люди увидят справедливость, а не месть. Ради ребенка. Ради нас. Он прижался лбом к ее лбу, их дыхание смешалось. - Однажды я потерял все - семью, дом, Север. Я преклонил перед тобой колено не из страха, а потому что увидел королеву, которая могла бы объединить нас. Не дай огню поглотить все это. Она дрожала в его объятиях, тяжесть его слов была для нее одновременно бальзамом и бременем. Дракон в ней взревел, требуя пламени, сладкого избавления от разрушения. Но мать — новая, неуверенная — прошептала о жизни, о наследии за пределами пепла. Часы прошли в этом бдении на берегу реки, солнце поднималось все выше, пока она боролась с бушующей в ней бурей. Наконец, когда чайки кружили над головой, она кивнула, уткнувшись ему в грудь. - Суд, - сказала она, и это слово показалось ей незнакомым на вкус, как незрелая хурма. - Для Серсеи. И если боги сочтут ее виновной... - Тогда боги рассудят нас, - закончил Джон, и облегчение затопило его, как летний дождь. Затем он поцеловал ее, медленно и глубоко, ощущая вкус речной воды и невысказанных клятв. Дрогон зашевелился в отдалении, низкий рокот одобрения — или предупреждения. Герольды выехали в полдень, и над заливом зазвучали рога. Королевская Гавань откроет свои ворота не завоевателям, а арбитрам.