Пробудившийся: Дикий цветок

Пир в логове Пепельной Стаи походил на эпизод из документалки телеканала National Geographic, снятый в режиме «экшен-кэм». Серия, где стая гиеновидных собак терзает тушу растерзанной антилопы, но с элементами первобытного барбекю и ужасающим на вкус пойлом. Мясо саблезубого тигра, символично поджаренное на костре у входа в казарму, имело консистенцию автомобильной покрышки и вкус кирзача, приправленного нотками гвоздики и отчаяния. Столовых приборов за длинным, деревянным столом не проглядывалось, так что мясо ели руками. Вернее, когтями и зубами, отрывая куски со смачным хрустом рвущихся сухожилий и запивая мутной бражкой, которая с первого же глотка выжигала рецепторы и убивала напрочь остатки здравомыслия. Помещение мало соответствовало земному понятию «столовая». Скорее — общее чрево огромного дерева, наполовину выдолбленная, наполовину выращенная. Древесные стены пронизаны туннелями проходов, выступами и нишами, в которых кто-то жевал, кто-то точил клинок, а кто-то просто валялся, свесив хвост. Вместо привычных стульев и табуреток — низкие лавки, отполированные до глянца шерстяными задами нескольких поколений воинов. Я сидел в углу на груде шкур, пахнущих пылью. От меня теперь тоже несло. Люцией. Её мускусный, доминантный аромат витал вокруг человеческого тела словно невидимый щит. Химическое предупреждение «посторонним вход воспрещён». Взгляды, которые волки периодически бросали в мою сторону, изменились. Открытой враждебности поубавилось. Её сменило настороженное любопытство и, как мне показалось, у некоторых самцов — классическая зависть. Быть отмеченным дочерью вожака, одной из сильнейших воительниц клана, было знаком отличия, пусть и полученном столь унизительным, но в то же время восхитительным способом. Сама Люция восседала у костра, как главная звезда вечеринки. Волчица была центром всеобщего внимания. Сильная и уверенная. Её низкий, хриплый смех периодически заглушал общий гам, чавканье и рычание. Но, я каждый раз ждал её взгляд. Время от времени голубые глаза, отражающие пламя костра, находили меня в полумраке, задерживаясь на мгновение. В них вспыхивала знакомая искра — смесь собственничества, голода и дикого огня, что загорелся у озера. Она ко мне ни разу не подошла, но присутствие Люции рядом было практически ощутимо. Мне стало скучно, и Александр Воронов, кандидат в неудачники всея Руси, решил провести свой первый научный эксперимент в мире Эмбрионы. Сознание слегка мутило от адской бражки. Или оттого, что в миске с мясом плавало нечто, напоминавшее глаз саблезуба. Я полез в рюкзак и достал заветную пачку сухариков. Обычные, «Юбилейные», с ударной дозой соли и ностальгии по цивилизации. Стараясь действовать незаметно, раскрыл пачку и осторожно хрустнул одним из ржаных кубиков. Боже, какая же благодать. Сидевший неподалёку Торк, с интересом наблюдал за мной, словно ребёнок за фокусником. — Что это? — спросил он, поводя носом в воздухе. — Пахнет... сухо. И скучно. Как пыль. — Сухари, — сказал я. — Пища из моего мира. Для сильных духом и слабых желудками. Волк фыркнул, настойчиво протягивая лапу. Пришлось делиться. Антропоморфный волк с подозрением положил сухарик в пасть и разжевал. Уши Торка внезапно насторожились, а хвост дёрнулся. — Странно, — произнёс волк, задумчиво. — Хрустит. И... ничего. Совсем ничего. Но... приятно. Давай ещё. Пришлось отсыпать ему ещё порцию. Скоро вокруг меня собралась небольшая группа волков, привлечённая странным запахом и реакцией Торка. Сухарики исчезли мгновенно. Это был мой первый, крошечный, дипломатический успех. Кто-то принёс мне в обмен кусок странного, сладкого, липкого корня, от которого зубы тут же слиплись. Кто-то всучил горсть сушёных ягод с терпким, винным привкусом, от которого слезились глаза. Я, пережёвывая дары, чувствовал себя первобытным купцом, ведущим меновую торговлю. Главное открытие ждало меня позже. Когда пир пошёл на спад, и воины начали расходиться по своим лежанкам, засыпая на шкурах, я всё ещё не мог сомкнуть глаз. Адреналин, страх и отголоски возбуждения всё ещё бушевали в крови. Я выбрался на один из внешних балконов-мостков, опоясывавших ствол-казарму. Отсюда открывался вид на спящий Древоград, освещённый светом двух лун. Большой, кроваво-красной, висевшей в зените, и меньшей, серебристо-зелёной, только что поднявшейся над лесом. Воздух был прохладен и свеж. На его фоне запахи древесного города — дым, мясо, звери — ощущались ещё острее. При таком освещении Древоград казался не поселением, а гигантской колонией светляков, вросшей в кроны. Окна-дупла соседних древо домов мягко подсвечивались изнутри тёплым янтарным светом. Где-то мелькали тени — хвост, шерстяная лапа, силуэт с копьём. Вместо фонарей — повсюду связки светящихся грибов и висящие в сетях стеклянные колбы с плавающими внутри люминесцентными личинками. Ни одного ровного квартала, ни одной прямой улицы. Лишь сеть переплетённых корней, мостков и платформ, как организм, растущий по своим, непонятным человеку законам. И тут я увидел его. Прямо у стены, в трещине коры, рос невзрачный цветок. Маленький, с фиолетовыми лепестками. Он был похож на простую герань, которую бабушки в нашем мире выращивали на подоконниках. «Пеларгония печатая», — автоматически определил внутренний ботаник, заглушая стон паникёра. Я прикоснулся к цветку, и на пальцах остался знакомый запах. Горьковатый и терпкий. Однако здесь, в этом мире, запах был... иным. Гуще. Плотнее. В нём чувствовалась едва уловимая, но отчётливая вибрация, словно цветок был не просто растением, а миниатюрной биохимической фабрикой. Мгновение спустя я услышал шаги. На балкон вышла Люция. Серебристая шерсть отливала в лунном свете. Она избавилась от доспехов и была в короткой тунике из мягкой кожи. Выглядела волчица усталой, но собранной. Как всегда. — Не спится, Беспородный? — с оттенком усталой снисходительности, спросила она. — Слишком много впечатлений для одного дня, — честно ответил я. — И ваш мир... он пахнет… слишком уж интенсивно. Человеческие рецепторы не справляются. — Ты привыкнешь, — сказала Люция, подходя ближе и опираясь о перила неподалёку. Лохматое плечо коснулось моего, и я снова почувствовал исходящее от волчицы тепло. — Или сойдёшь с ума. Так, обычно бывает с теми, кто теряет запах. Или же, никогда его не имел. В клане, теряющих нюх, отправляют в дальние патрули. Туда, где требуется только зрение и клыки. Без запаха ты не способен чувствовать своих. А значит, угроза для стаи. Она произнесла это ровно, без капли трагедии. Как ветеринар, который спокойно объясняет, зачем усыпляют бешеную собаку. Для Люции это была не жестокость, а часть санитарии стаи. На фоне подобной прагматики её интерес ко мне казался ещё более… непонятным. — Спасибо за обнадёживающую перспективу. — прокомментировал я осторожно. — Это не перспектива. Констатация факта. Люция повернулась ко мне, её голубые глаза стали серьёзными. — А ты сегодня не испугался. Там… У озера. Многие самцы пугаются, когда я проявляю инициативу. Ищут более покладистых и менее... зубастых. — Мне... понравилось, — признался я, глядя в зрачки, отражающие обе луны. — Это было... как бы сказать… честно. Хотя в нашем мире, вероятно, подобное поведение осудили бы. — Понравилось, — она повторила с лёгкой, почти невидимой усмешкой. — Опять твои странные, плоские словечки. Это не должно «нравится» или «не нравится». Голод либо есть, либо его нет. Ты либо принимаешь моё доминирование, либо бросаешь вызов. Третьего не дано. — А если приму и брошу вызов одновременно? — рискнул я показать гонор, чувствуя лёгкий прилив адреналина. Её ушки дёрнулись, а в уголках пасти дрогнуло подобие улыбки, обнажившей кончики клыков. — Тогда это будет очень интересно. И наверняка больно… Для тебя. Она снова понюхала воздух вокруг меня, и выражение волчьей морды сменилось на лёгкое разочарование. — Ты всё ещё пахнешь мной, но слабее. Твоя кожа без шерсти... она вроде и впитывает, но не удерживает. Как нагретый на костре камень, который быстро остывает на ветру. Жаль. В голосе Люции прозвучала нотка разочарования, которая почему-то задела меня за живое. Я не хотел, чтобы её интерес, а значит, моя единственная защита в этом мире, угас. Инстинктивно, почти отчаянно, я сорвал тот самый фиолетовый цветок и растёр его между пальцами. Затем поднёс к носу, чтобы хоть на мгновение перебить её собственный аромат, который теперь определял моё существование здесь. Случилось нечто, что перевернуло всё с ног на голову. Запах герани, усиленный или искажённый миром Эмбрионы, ударил в мозг не просто терпкостью, а бурлящей волной. Концентрированной, физически ощутимой. Это был не просто запах. Послание. Химический сигнал, несущий в себе простую, но мощную команду: «Успокойся. Любопытствуй. Будь открыт». Я увидел, что Люция вздрогнула всем телом, как от удара током. Её глаза расширились, зрачки превратились в чёрные точки, поглотившие синеву. Она сделала резкий шаг назад, судорожно тестируя носом воздух. Уши волчицы прижались к лохматой голове. — Что это? — её голос сорвался на хриплый шёпот. — Что ты сделал? — Я... просто понюхал цветок, — пробормотал я, ошеломлённый собственной реакцией. Аромат вокруг нас продолжал витать невидимым облаком. — Нет! — Люция медленно покачала головой. Её дыхание участилось, став прерывистым и поверхностным. — Это не просто запах. Он пахнет... Ты пахнешь... Волчица не смогла подобрать слов. Она таращилась на меня с новой, дикой смесью голода, изумления и чего-то похожего на страх. Собственный мускусный аромат, исходящий от антропоморфного тела, внезапно стал гуще, насыщеннее. Словно в ответ на мой вызов. Но, теперь в нём считывалась неуверенность. Я начал подозревать, что эффект герани, которую в моём мире используют в ароматерапии для снятия стресса здесь, в мире где запахи были языком и оружием, превращался во что-то большее. Это был лёгкий, но явно работающий на человекообразных волках феромон. Подавитель тревоги и ингибитор агрессии. Вызывающий любопытство и... открытость. — Пахну чем? — настаивал я, чувствуя, как ускоряется пульс. Я замер, ожидая её реакции, в эпицентре созданного мной химического шторма. — Ты теперь пахнешь... тишиной, — прошептала она. Голос альфы дрожал. — Тишиной в центре бури. Так не пахнет никто. Никто! Это... магия? Запретная? Волчица больше не доминировала. Она была заинтригована, сбита с толку, поймана в ловушку нового, незнакомого аромата, который шёл вразрез со всеми инстинктами. Люция медленно, почти неуверенно, приблизилась. Уже не как охотник к добыче, а как исследователь к необъяснимому феномену. Её руки поднялись и коснулись моей груди. В этот раз без когтей, почти с нежностью и с опаской. Пальцы с мягкими подушечками скользнули по человеческой коже, ощупывая структуру, такую отличную от её собственной. — Ты гладкий, — прошептала она. Рычание стало глубоким, вибрирующим мурлыканьем, полным изумления. — И тёплый. И... спокойный. Её морда прижалась к моей шее, и влажный нос снова, жадно, вдохнул мой новый, усиленный запах. Волчица издала странный, сдавленный звук. Нечто среднее между стоном и рыком, в котором не читалось угрозы. Только капитуляция. — Я хочу... понять тебя, — произнесла она голосом, полным незнакомой ей неуверенности и жажды познания. — Я хочу знать, какой вкус у такой тишины. Что за нею скрывается. Язык, шершавый и горячий, провёл влажную полосу по моей шее от ключицы до уха. Ощущение было настолько интимным, что я, не выдержав, застонал. Мои руки сами потянулись к ней, запутавшись в густой, шелковистой шерсти спины. Под пальцами заиграли мощные, играющие мышцы, скрытые под бархатистой кожей. В этот раз всё было иначе. Не было борьбы за доминирование. Было взаимное, почти научное исследование. Она прижималась к моему телу, но теперь движения были медленными, выверенными, будто волчица боялась спугнуть хрупкое равновесие. Её когти осторожно скользили по моей спине, не царапая, оставляя мурашки и следы лёгкого, возбуждающего давления. Горячие бёдра тёрлись о мои, и я чувствовал сквозь тонкую кожу туники жар её тела, сконцентрированный и влажный. Люция внезапно отступила на шаг. Глаза волчицы пылали в лунном свете. Но, теперь это был огонь одержимости. — Сними это, — прорычала она, но в тоне сквозила просьба, мольба. Я скинул футболку. Она рассматривала мой голый торс с полным отсутствием шерсти. Во взгляде не было ни капли отвращения. Только жгучий, ненасытный интерес, смешанный с благоговением. — Покажи мне, — прошептала она. — Покажи мне всего себя. Без уловок. Без запахов. Просто... себя. Я взял её руки и приложил их к своей груди, потом к животу. Женские пальцы дрожали, скользя по моей коже. — Вот, — сказал я, и мой голос прозвучал хрипло. — Я весь тут. Голый. Без запаха и без защиты. Простой человек. — Нет, — волчица покачала головой. Её дыхание стало прерывистым, горячим. — Теперь у тебя есть защита. И запах. Твой собственный. И он... сильнее когтей. Люция резким движением, сбросила с себя тунику. Тело волчицы было великолепным и пугающим в своей зверино-человеческой мощи. Густая серая шерсть покрывала её от плеч до самых ступней, скрывая и в то же время откровенно подчёркивая каждую выпуклость мышц, каждую впадину. Соски на пышной груди казались тёмно-серыми, почти чёрными. Сейчас они затвердели и налились, приподнимая тонкую, короткую шерсть вокруг ореолов. Ниже в основании живота, шерсть образовывала густой, аккуратный треугольник, скрывающий её женственность. Волчица подошла вплотную. На этот раз наша кожа встретилась без преград. Ощущение шокирующе-сексуальное, почти невыносимое. Жар её тела, удивительно мягкая, как бархат, шерсть, под которой играют напряжённые мускулы. Люция казалась невероятно сильной. Осознание этого, смешанное с её нынешней уязвимостью, заставляло кровь приливать к паху, возбуждая до колоколов в голове. Я провёл руками по её спине, вниз к основанию позвоночника, где начинался хвост. Он был пушистым, тяжёлым и невероятно живым. Когда я коснулся его у самого основания, Люция вздрогнула всем телом, издав тот самый глубокий, довольный, вибрирующий рык. Хвост тут же обвился вокруг моей ноги, словно притягивая меня ещё ближе, властно и нежно одновременно. — Сейчас, — прошептала она, опуская меня на груду шкур, приготовленных для ночлега на открытом балконе. Лунный свет оставался единственным свидетелем предстоящего, заливая серебристую шерсть молочным сиянием. Ласки самки были медленными, тщательными и дотошными. Она исследовала моё тело языком, словно пытаясь запечатлеть его вкус, текстуру и отклик. Каждое прикосновение когтей её пальцев было выверенным. Не царапающим, лишь обозначающим границы, по которым каждый раз пробегал разряд наслаждения. Волчица была удивительно нежной, но в этой нежности всё равно проскальзывала звериная, сдерживаемая суть. Готовность в любой момент снова обратиться в бурю, если наш эксперимент выйдет из-под контроля. Когда она приняла звенящий от предвкушения член, это было не вторжение, а медленное, неотвратимое, захватывающее дух, погружение. Внутренние мышцы лона, удивительно сильные, эластичные и будто живые, сжали меня с такой силой, что я закричал от почти болезненного наслаждения. Она двигалась в новом, почти медитативном ритме. Бёдра работали плавно, но неумолимо, словно прилив, подчиняющийся луне. Голубые глаза не отрывались от моих. В них читалась не только страсть, но и глубокое, почти одержимое любопытство. Люция изучала каждую мою гримасу, каждый сдавленный стон, каждую судорогу наслаждения, как учёный, фиксируя данные о новом виде. Её рычание нарастало, становясь громче, глубже, переходя в сплошную, грудную вибрацию. Я вцепился в шерсть на бёдрах, чувствуя, как теряю контроль над телом и разумом. Она наклонилась. Горячее дыхание обожгло моё ухо. Голос прозвучал хрипло и прерывисто: — Так вот кто ты... Вот твой истинный запах... Запах наслаждения... Потери контроля... Он... Пьянит... Слова, смешанные с рычащей вибрацией, стали для меня триггером. Я кончил, выкрикивая её имя, вцепляясь в шерстяные ягодицы так, словно волчица была единственным якорем в бушующем море из ощущений. Её оргазм отразился в ушах мгновением позже. Не воем, как в прошлый раз, а долгим, сдавленным, глубоким стоном. Горячая плоть сжалось вокруг члена в серии мощных, волнообразных спазмов, выжимая из меня последние капли. Люция обессиленно рухнула на меня. Тяжёлая и мокрая от пота. Шерсть была влажной, горячей, отдающей запахом общей страсти. Дыхание частой и прерывистое. Мы лежали так долго, слушая, как, постепенно успокаиваясь, бьются наши сердца. Ветер шептал что-то на своём языке в листве гигантских деревьев. — Ты... — начала альфа, но замолчала, будто не находя слов, и ткнулась мордой в моё плечо. — Я, что? — всё ещё не в силах прийти в себя, переспросил я. — Ты не должен уметь так пахнуть, — прошептала она, и в голосе снова послышались нотки опасений. — Так, беспородные не пахнут. Так пахнет... сила. Не физическая. Другая. Та, что была давным-давно запрещена. Она подняла голову и посмотрела на меня. Взгляд стал серьёзным, почти суровым. — Этот цветок... Забудь о нём. Не показывай никому и не рассказывай, что произошло. Понял? Если Старейшины или, что хуже, Лисы или Пантеры узна́ют... — она недоговорила, но угрозу я осознал. Случайно я наткнулся на нечто запретное этого мира. На магию? Возможно. На тонкую магию запахов. Ту, что могла влиять на разум, на инстинкты и на саму суть таких сильных существ, как Люция. Она снова легла на спину, прижавшись к моему боку. Хвост всё ещё по-хозяйски обвивал мою ногу. Волчица заснула мгновенно, с лёгким, мурлыкающим посапыванием. Я же лежал и смотрел на чужие звёзды и луны, думая о цветке. Об обычной герани. Неужели, один-единственный, почти сорняковый цветок мог так кардинально повлиять на волчицу? Как он смог так сильно изменить поведение? Что же тогда могут сделать другие растения? Те, что растут в этом мире и пропитаны его магией от корней до пестиков? Я вспомнил о семенах помидоров в своём рюкзаке. «Кровавые королевские». Что, если я проращу их здесь, в этой почве, под кроваво-красным светом двух лун? Какими они вырастут? Какие свойства приобретут? Мои мысли прервало лёгкое, почти неслышное движение в тени на балконе соседнего дома дерева. Я повернул голову и замер. Там в глубокой тени, стояла та самая пантера, которую я видел днём. Её гладкая, угольно-чёрная шкура сливалась с мраком, и только глаза — два зелёных, холодных огонька — горели в темноте, пристально разглядывая нас. Меня и спящую Люцию. Она определённо видела всё. И по тому, как пантера медленно и демонстративно облизнулась, проведя длинным розовым языком по клыкам, я понял… Она подглядывала не просто так. Оценивала. Впитывала информацию. Её интерес ко мне, как к диковинке, теперь был подкреплён тем, что она только что видела... И, я был в этом уверен, учуяла на все сто процентов. Пантера мягко улыбнулась. Точнее, пасть антропоморфной красотки растянулась в беззвучном, хищном оскале, полном обещаний и угроз. Затем она развернулась и бесшумно растаяла в темноте, оставив после себя лишь чувство леденящей тревоги и чёткое осознание: что-то случится. Для подозрительно дамочки я был не просто беспородным. Я был носителем запретного знания.