Стажёр

Зал, в котором выступал Кузя, выглядел так, будто каждый див Петербурга когда-то проснулся в настроении «а почему бы и нет?» — и внёс свою личную причуду в общее, сияющее, абсолютно непредсказуемое великолепие. Стены жили собственной жизнью. На одной — обои с огромными розами, нарисованные Иннокентием, на потолке висела люстра,принесения Владимиром, — она казалась вылитой из разноцветных леденцов: рубиновые подвески, янтарные «капли» света, цепочки, переливающиеся всеми оттенками карамели. Стоило подуть ветерку от открытой двери — и люстра звенела, словно огромный конфетный мобиль. Но самое странное стояло у дальней стены. Император Пустоши, с его непредсказуемым вкусом и великой любовью к эффектам, решил «скромно отметить участие». В результате зал украсила статуя самурая изо льда, выточенная им лично. Лёд не таял, блестел холодным серебром и казался одушевлённым. Ночью он поблёскивал, как сторожевой призрак, а днём отбрасывал причудливые солнечные зайчики на сцену. Рядом стоял книжный шкаф, ломившийся от полного собрания сочинений императора — десять томов, по одному тому в год «Поднятие Пустоши в одиночку». Всё вместе — стены, люстра, лёд, книги, десятки мелких «подношений» — создавали атмосферу фантасмагории, где границы вкуса давно капитулировали. Каждый концерт Кузя открывал так, будто откупоривал бутылку шампанского. И бутылка эта была бездонной, и в ней этого шампанского — целый океан. Свет мерцал, зал гудел — и неизменно первые аккорды были посвящены тому, кому он обязан своей дерзкой творческой свободой. «Стакан портвейна, выпитый ментором Педру» — его ритуал. Не шутка, не пародия, а искренний поклон диву, чья музыкальность доказала Кузе, что див тоже может творить, даже если почти никто в это не верил. Алексей, проведший в Коимбре год, слишком хорошо помнил атмосферу залов, где выступал сам ментор Педру. Пока он исполнял чужие фаду — это было прекрасно и величественно. Что до его собственных сочинений… чтобы их слушать, людям требовался особый талант выдержки. Алексей был одним из немногих слушателей, кто позволял себе подлинные эмоции. Если что-то коробило, лицо могло исказиться — всегда можно было сослаться на «болезненную судорогу». Песни же Кузи — другое дело. Хулиганские, отчаянные, наивно-жёстокие, словно написанные горячей рукой подростка, который ещё не решил, кем станет, и потому честен до неприличия. Он никогда не стремился к званию «великого автора». Он просто пел то, чем жил. Возможно, поэтому Алексей слушал его с куда большим удовольствием. И ещё: Кузя был способен переживать критику спокойно. Если друзья крутили пальцем у виска и говорили: — Это ужасно, перепиши, — он кивал, соглашался и принимал правки. И заканчивал Кузя всегда одинаково — будто ставил восклицательный знак: жирный, наглый, огненный. «Мёртвый Анархист». Песня, написанная в честь его первого хозяина, Николая Дивногорского — того самого, который и дал Кузе имя, и, кажется, стал основой его личности. Зал взвыл. И Кузя, увеличенный сценическими огнями до размеров маленького буйного солнца, заорал слова припева. «Этот див был большой артист, Имя дал ему мёртвый анархист… Крикнул он: “Хой! Власть долой!” Огонь приносил он с собой!” Толпа понеслась в пляс. Вера давно не удержалась — примерно на третьей песне подпрыгнула и умчалась танцевать, растворяясь в ритме. Анастасия осталась рядом с Алексеем. Мягко взяла его за руку — так же, как в детстве, когда он боялся грозы, предстоящих операций и болезненной физиотерапии, и делал вид, что не боится. Она открыла разум — и Алексей вдруг утонул в её тепле, в нежности, в той странной, острой любви, которая была одновременно совсем человеческой и совсем не-человеческой. Эмоции растекались по нему мягко, как шёлк, и Алексей почти потерял ощущение собственного тела — настолько растворился в них. Анастасия смутилась. Тихо пробормотала: «Ой, прости…», выдохнула коротко — и отвернулась, очень по-человечески делая вид, что ищет что-то в сумочке. И вот в этот момент — когда музыка ещё гремела, свет скакал по залу, а Алексей ощущал себя будто в полурастворённом мире — он услышал: — Моя хозяйка заставляет меня делать плохие вещи… Алексей замер. Слова прозвучали прямо в голове, но не вторглись — лишь поскреблись. — Я не хочу их делать. И не хочу, чтобы она попала в тюрьму. Пока жив хозяин. Он будет плакать. Я не хочу, чтобы он плакал. Это был див. Тот самый взгляд, что всё время следил за ним на территории клуба. Чужой разум — тихий, тёплый, ломающийся на полуслове. — Я люблю детективы… Голос дрогнул. — И всегда оставляю улики. Но их пока никто не заметил. Музыка всё громче. Люди всё дальше. Алексей сидит неподвижно, будто его пригвоздили к скамье. — Кузя сказал, что вы будете работать в полиции… Пауза. Такая длинная, что он почувствовал чужой страх. И надежду. — Может… вы их заметите? Вы похожи на тех, кому я делал плохое.