Стажёр

Дивопсихолог Евдокия Лаврентьевна была из тех женщин, которые стареют красиво — не молодящейся, не пытающейся ничего скрыть. И, может быть, поэтому время было к ней благосклонно. Она была колдуньей — не особенно сильной, но не хуже брата, кузена и их приятелей, окончивших Академию. Возможно, многого бы достигла в ските, но, пройдя базовый трёхмесячный курс по контролю над силой, поняла, что эта жизнь не для неё. А в те времена путь был один: девочка-колдунья должна была стать монахиней, служить церкви, и лишь потом — учиться. Но она любила одну простую вещь: право выбирать, как строить и жить свою жизнь. Евдокия Лаврентьевна отказалась от возможности стать колдуньей. Тогда она думала, что навсегда. Поступила на факультет психологии — и была счастлива. Вышла замуж за колдуна — мягкого, домовитого мужчину. Вместе они родили троих детей, и все трое оказались куда одарённее родителей. Когда младшая дочь поступила в Академию — в тот самый год, когда по воле императрицы открылся факультет дивопсихологии, — Евдокия Лаврентьевна неожиданно для всех, включая мужа, пошла переучиваться на дивопсихолога. Она не пыталась сделать дивов «почти людьми». Она принимала их такими, какие они есть — разумными, но бесстыдными, хищными, склонными к манипуляциям; сильными, опасными. Дивы. Разумные — и вместе с тем совсем не похожие на людей. Она знала их природу. Их психика почти застывшая, как лёд, из которого они и вышли. Им чужды человеческие эмоции в привычном понимании. Страх, радость, вина, стыд — почти абстракции. Они не стыдятся. Если бы могли, ходили бы по миру голые, не испытывая ни смущения, ни неловкости. Они прямолинейны до болезненности. Поверхностно обаятельны, похожи простотой реакций на людей с психопатией. Им чужды социальные страхи и моральные комплексы, которые у людей формируются с детства. Если их позвать обедать, они будут есть, пока не насытятся, не думая о том, достаточно ли еды для хозяина. Дивы не могут лгать колдунам. По крайней мере — напрямую. Конечно, им не чужд и некоторый макиавеллизм, но он во многом искусственный: этому они научились у людей. Пустошь предлагала только один сценарий: «сожри — или тебя сожрут». Мир людей оказался сложнее и многограннее. Но… дивы учатся. Как, например, учатся кошки. Предки домашних кошек — степные одиночные хищники. Они жили рядом с людьми лишь потому, что в амбарах водились мыши. Постепенно они привыкли к людям, а люди — к ним. Так началась долгая история взаимной выгоды: человек давал еду и безопасность, кошка — защиту от грызунов. За тысячи лет в кошках развился новый инстинкт — социальный. Они научились не только терпеть человека, но и понимать его, привязываться к нему. Эмпатию, которой у дивов нет изначально, можно развить. Способность к сотрудничеству — тоже. Но всё это требует времени и терпения. Понимания, что дивы не люди. Их психика не подчиняется привычным законам развития. Они живут тысячелетиями, а их внутренний мир почти не меняется. Они не взрослеют. Они накапливают опыт, но эмоции остаются во многом животными. На примере «любимчика» центра — первого свободного дива, Владимира, — можно было проследить, как менялось отношение к дивам. Прежде пухлое «дело» Владимира, начавшего службу ещё при Петре I, состояло, по сути, из списка заслуг: войны, подвиги, поручения. Дивы тогда были оружием — силой, но не личностями. Теперь всё было иначе. Колдуны нового поколения писали в деле дива не только о достижениях, но и о характере. О слабостях, склонностях, потребностях. О том, как лучше с ним взаимодействовать, как разговаривать, чего избегать. Отмечали, какие жесты вызывают тревогу, а какие — снижают напряжение. Какие способы наказания и поощрения работают. Что он предпочитает есть. Какие цвета любит. Как реагирует на раздражители. Из этих записей, сделанных задним числом хозяевами дива (теперь, формально, у Владимира хозяина не было), Евдокия Лаврентьевна знала, что Владимир любит леденцы — особенно петушки на палочке. И именно ими она поощряла его после сеансов. Каждый раз получала взгляд, полный иронии, но леденец неизменно исчезал в его кармане. Владимир сидел прямо, руки на коленях — поза образцового дива, но Евдокия Лаврентьевна прекрасно видела то расщепление, которое встречалось почти у всех дивов: внешняя дисциплина и внутренняя эмоциональная прямолинейность. Она мягко сказала: — Ты говорил, что в последнее время снова усилилась… тоска по душе? Владимир чуть дёрнул плечом. Он отлично умел изображать удивление или смущение. Но многие человеческие эмоции, которые он копировал, были внешними, как слова, выученные на чужом языке, в то время как на родном таких слов нет. На сеансе он притворство отвергал. У дивов иначе устроены лицевые мышцы, почти нет мимических морщин, поэтому они выглядят отрешенными, если не берут на себя труд показывать эмоции понятным людям способом. Но дивопсихолог научилась многое понимать по микрожестам. — Да, — ответил он ровно. — Усилилась. Я не знаю почему. Мне не нравится, что это возвращается. Это мешает работе. Психолог кивнула: — Ты имеешь право на… на чувства, Владимир. Он посмотрел на неё долго, оценивающе. — У меня нет чувств. У меня есть реакции. Это разные вещи. Но эта реакция сильная. Тягостная. Она сделала пометку, не перебивая. — Ты рассказывал, что впервые почувствовал её после разговора с хозяином Афанасием Репиным? Когда он говорил о душе? — Он не называл это тоской. Он говорил честно, — Владимир опустил глаза. — «Ты — тварь словесная, разумная, но не имеющая Божией искры». Он сказал это без злости. Просто… сказал правду. И я думаю об этом. Часто. — О чём именно ты думаешь? — Что я бы хотел иметь душу. Но не могу. И никогда не смогу. Он произнёс это без трагизма — он так говорид о погоде, крови, смерти, пище, работе, красивом закате, понравившемся кино. Но под ровностью будто шевельнулось что-то: туман со дна озера. — Нормально — хотеть того, что недоступно, — сказала она осторожно. — Это… по-человечески. Он чуть кивнул. — В прошлый раз ты упомянул сказку… «Русалочку». Хочешь рассказать ещё? Он повернул голову плавно. — Да. Это важно. — Сказку я знал давно. Но недавно, когда Сергей Дмитриевич и Любава Вазилисовна попросили меня посидеть с их дочерью, которая любит сказки, я прочитал её восемь раз подряд. Я долго не понимал, о чём она. Думал: русалка влюбилась в человека. Но это было не главное. Евдокия Лаврентьевна ждала. — Она хотела душу, — сказал он. — Как я. — Это… задело тебя? — мягко спросила она. — Нет. Тронуть меня нельзя. Но это заставило думать. Он чуть сжал пальцы — для дива это почти жест. — Русалка живёт триста лет. А потом превращается в пену. Это... Похоже на правду. На нашу правду. — На правду дивов? — уточнила она. — Да. Когда нас убивают, мы исчезаем. Не оставляем тела. Только пустое место. Как пена. Был — и нет. Если, конечно, не сжирают, тогда ты становишься частью сожравшего тебя. Все равно мало похоже на посмертие. Она отметила спокойствие, но не пустоту. — А что ты чувствуешь, когда думаешь о финале сказки? — Я не чувствую. Я понимаю. Русалка хотела бессмертной души. Хотела быть как человек. Не из-за принца. А потому что душа делает жизнь направленной. Делает боль значимой. Делает смерть временной. Он замолчал. Она ждала. — И ты… тоже этого хочешь? — тихо спросила она. Владимир отвернулся. — Я не могу хотеть того, чего не бывает. Но… иногда, когда я делаю выбор… во мне что-то… поднимается. Он коснулся груди — чуть ниже сердца. — Это похоже на душу? — мягко предложила она. — Нет. Это похоже на… попытку. На слабое эхо того, что у людей настоящее. Евдокия Лаврентьевна наклонилась: — А русалка? Она тоже только пыталась. Стремилась. Ошибалась. Страдала. Потерпела поражение. Но это не делало её неполноценной. Див молчал долго. — Она всё равно не получила душу, — произнёс он. — Но получила шанс. — Но она была достойна, — тихо сказала она. — Может быть, в этом и смысл. Он поднял взгляд. В его глазах — ни слёз, ни надлома. Но внутренняя тень стала светлее. — Вы считаете, что можно быть достойным души, не имея её? — Я считаю, что Бог смотрит глубже, чем биология. Он медленно выдохнул. — Тогда… русалочка была ближе к людям, чем думала, — сказал он тихо. — И… может быть… и я. В конце сеанса психолог положила на стол маленький бумажный свёрток. Владимир посмотрел на него. Взгляд ожил, ноздри затрепетали — по-звериному, узнающе. — Это тебе, — напомнила она. Он протянул руку медленно, почти ритуально. Трёхсотлетний див. Следователь. Герой войны. Но в миг, когда пальцы коснулись тёплой липкой бумаги, в его лице мелькнула искренняя радость, предвкушение удовольствия от лакомства. Другой человек ничего бы не заметил. Он тут же спрятал её. — Спасибо, — сказал он хрипло. Он никогда не ел при ней — слишком хорошо усвоил нормы. Но было ясно: выйдет, пройдёт коридор — и на улице раскусит карамель.