Стажёр

После Владимира пришёл новый пациент. Его хозяин позвонил два дня назад: — Евдокия Лаврентьевна? Меня зовут Эрик Эдгарович Берггейм, у меня проблема с моим дивом второго класса, но прежде чем… простите… я хотел уточнить: на каком этаже ваш кабинет? — На первом, Эрик Эдгарович. Прямо у входа. Если ваш зверодив лошадь или кто-то крупный, не беспокойтесь — у нас есть возможность… Он облегчённо выдохнул. — Нет, это для меня. Понимаете, мне очень трудно ходить. Дело в общем-то в том, что я… умираю. И мне тяжело передвигаться. Евдокия Лаврентьевна ответила спокойно: — Понимаю. Вы хотите подготовить своего дива к… И не стоит волноваться ни о ступеньках, ни о пандусах. У нас с этим порядок. Если что-то понадобится — вам помогут. Он снова коротко выдохнул, нервно усмехнулся — как вспышка перед дождём. — Спасибо. А то этот поход к дивопсихологу превращается в тайную операцию… — он усмехнулся. — Сестра считает всё это выдумками. Человеческих психологов она тоже считает блажью, хотя, честно говоря… — он на мгновение умолк, и в паузе слышался целый том ненаписанных комментариев. — Хотя ей самой не помешало бы пойти к терапевту. Евдокия Лаврентьевна мягко улыбнулась, даже по телефону: — Мы все иногда нуждаемся в помощи. И вы, и ваш див. Приезжайте, Эрик Эдгарович. Администратор заранее выходит на крыльцо — предупреждённый, внимательный. Он помогает Эрику Берггейму преодолеть короткий лестничный пролёт — поддерживает под локоть, не суетясь и не драматизируя. Рядом бежит белый пёс. Он держится так близко, что между ним и ногой хозяина нет зазора. Пёс то и дело подталкивает Эрика носом руку: «Я здесь, я рядом». И когда они входят в кабинет, Евдокия Лаврентьевна сразу видит это тонкое переплетение — человеческую боль и дивью тревогу, сжатые в один узел. Эрик едва заметно хмурится, пытаясь устроиться удобнее. Лоэнгрин в облике собаки прижимается к его ноге, и от этого движения чувствуется что-то щемящее — стремление защитить и невозможность это сделать. Евдокия Лаврентьевна мягко произносит: — Спасибо, Эрик Эдгарович и Лоэнгрин, что пришли. Сегодня я бы хотела поговорить с вами обоими… но по очереди. Чтобы никому не было тесно. Она опускается на корточки, чтобы оказаться на уровне Лоэнгрина. Не тянет руки, не навязывается — просто ждёт, давая пространство. Пёс смотрит на неё сверху вниз — глаза тёмные, умные, неторопливые. Эрик гладит диву по затылку — привычным, почти медитативным жестом. — Он понимает, — тихо говорит он. — И переживает за то, что будет потом. В голосе звучит страх, который он не произносит напрямую. Евдокия Лаврентьевна кивает: — Эрик Эдгарович, если вы не против, первым я бы хотела поговорить с Лоэнгрином. А к вам вернусь сразу после. Лоэнгрин умеет писать? Хозяин кивает, треплет пса по макушке. — Да, отец научил. Пёс тихо трогает носом её ладонь — разрешение. Эрик отпускает его медленно, будто отлучает от себя кусок собственной души. — Хорошо, — шепчет он. — Я подожду. Для бесед с зверодивами есть отдельный кабинет. Лоэнгрин идёт за ней, встревоженный, внимательный, словно весь собачий облик чуть дрожит от того, что он пытается держаться достойно. Обнюхивает всё, осматривается. Садится у клавиатуры, сделанной под собачьи лапы. Евдокия садится напротив, не слишком близко, чтобы не давить, но и не слишком далеко, чтобы не казаться недоступной. — Лоэнгрин, — мягко произносит она. — Я здесь для того чтобы услышать и понять тебя. Хочешь — можешь просто посидеть. Можешь писать. Можешь рычать, если нужно. Всё подойдёт. Он смотрит на неё долго, слишком долго для обычной собаки. Потом делает короткое, человечески усталое движение — вздыхает. И медленно кладёт лапу на клавишу «Я». Набирает: [Я…] Пауза. [Я не люблю говорить.] — И не нужно, — отвечает она спокойно. — Можем обойтись без долгих слов. Он медленно печатает: [Хозяину плохо. Мне страшно.] Лапа дрожит едва заметно. — Страшно — это нормально, — говорит Евдокия. — Ты чувствуешь его боль. Ты чувствуешь его тревогу. И он — твою. Лоэнгрин отводит взгляд. Потом резко, почти зло, бьёт лапой по клавиатуре: [Я МЕШАЮ] Он замирает. Прижимается ухом к плечу, как будто в нём вдруг проснулся лебедь и хочет спрятать голову под крыло. Евдокия Лаврентьевна осторожно подаётся вперёд, но не протягивает руки: — Кто тебе это сказал? Он печатает медленно, будто каждое слово через силу: [Я.] [Я плохой.] — Почему? Лоэнгрин молчит. Потом в нём словно меняется центр тяжести, и он отходит, садится у стены. Скулит, спрятав нос в лапах. Возвращается к клавиатуре: [Он умрёт. Я не могу его спасти. Я должен. Но я не могу. Зачем люди перестают быть?] Символы сбиваются, но смысл ясен — отчаянная вина того, кто привык быть крылом, а стал свидетелем чужого угасания. — Это не твоя вина, — мягко отвечает Евдокия. — Ни один див не может спасти хозяина от болезни или смерти. Твоя сила — не в этом. Он смотрит на неё резко, отчаянно — как на того, кто говорит невозможное. Но он умрёт рано. [Слишком рано. Я должен быть сильным. Я должен — но я… Я так больше не могу! Я] Он замирает. Потом добивает последнее слово: [Слабый] — Лоэнгрин, — тихо говорит она. — Боящийся див — не слабый. Он живой. Он снова прячет морду в лапах. Она продолжает: — То, что ты чувствуешь, — это не слабость. Это любовь. Но любовь не должна ломать. Она должна вести. Он медленно поднимает голову и смотрит на неё: [Он ищет мне хозяина. Я не хочу нового.] — Потому что боишься, что это значит, что хозяин тебя оставляет? Он дрожит. Не отвечает. — Он не оставляет, Лоэнгрин. Он делает то, что делают хорошие хозяева: думает о тебе наперёд. Он знает — ты не выживешь один. И не должен. И он хочет быть уверен, что вы с новым хозяином понравитесь друг другу. Никто не заберёт тебя, пока он жив. В таком состоянии ломка колдуна противопоказана. Лоэнгрин печатает одно слово: [Больно] Евдокия Лаврентьевна кивает: — Да. Будет больно. Но это не конец тебя. Это просто путь, который надо пройти вместе. Я помогу. Он медленно — очень медленно — тянется к её колену и кладёт туда голову. Без языковедческой сложности, без символов — язык тел ясен. «Помоги» Евдокия Лаврентьевна кладёт руку ему на макушку — лёгко, едва касаясь, чтобы можно было отойти в любой момент, если физический контакт не пойдет на пользу. — Для этого мы здесь. Все мы. И ты, и твой хозяин и я.