Стажёр

Гермес Аркадьевич вошёл тихо, будто не хотел спугнуть крупного хищника. Владимир сидел, собравшись, точно перед прыжком. Аверин положил на стол перед Владимиром пакет. Шуршанье пакета прозвучало почти неприлично громко. — Вот, — сказал он, доставая аккуратно свернутые предметы. — Прорезиненная обувь… и низ от гидрокостюма. Тонкий, под брюками не видно. Тепло держит. И… — он чуть улыбнулся, — ну, не буду говорить это вслух… Владимир поднял голову. Взгляд ровный, спокойный. — Помнишь, — продолжал Гермес Аркадьевич, будто сам пытаясь разогреть воспоминанием ледяной разговор, — мы были в Назаре? Ментор Педру был уверен, что из тебя выйдет серфер. Владимир чуть качнул головой — признак того, что помнит и даже почти улыбается, но позволить себе этого не может. — Так вот, — Гермес протянул ему костюм, — прошу тебя… надень это под брюки. Это разумно. Это не нарушение сути наказания. Ты должен стоять в воде ты будешь стоять в воде. Просто… не так холодно будет. Разве нельзя чуть-чуть… адаптировать? Владимир даже не притронулся к вещи. Сказал тихо: — Если вы мне прикажете… вы нарушите закон, Гермес Аркадьевич. Аверин помедлил, опустил руку. — Я прошу тебя как друга. Тишина. Потом Владимир поднял ладонь, осторожно отодвигая гидрокостюм обратно. — И я вас как друга прошу: не ставьте меня в положение, где я должен отказывать. Я не могу это принять. Я не имею права быть исключением, — тихо сказал он. — Если вы пойдёте на уступку мне… вы пойдёте на уступку любому диву. А вы правы… далеко не все так благонадёжны. Он опустил голову. — Зря я сказал отцу Афанасию, что меня накажут. Просчёт. Непростительный просчёт с моей стороны. Я думал, успокою его этим, а наоборот — растревожил. Глупо. Невероятно глупо — обычно я гораздо лучше читаю людей... Я. Я испугался. *** Владимир заходит в камеру сам, без конвоя. И никого не удивляет, что он не просит ни о чём: просто снимает рубашку, брюки, остаётся в плавках, аккуратно складывает одежду на скамью — будто пришёл в баню. Отец Афанасий стоит за стеклом, бледный, стиснувший руки до белизны. Его пригласили как «свидетеля», потому что раз он видел нарушение — он должен видеть и исправление. Устав есть устав. Когда Владимиру велят зайти в воду, он на секунду цепенеет — едва заметно, едва вздохнув. Вода касается его кожи, заряженная ионами серебра — и он становится белее снега. Священник делает шаг вперёд: — Вам больно… — Да, — спокойно отвечает Владимир, будто говорит о погоде. — Но… терпимо. Сейчас-то… смешно даже. Он цепенеет ещё, но продолжает стоять — неподвижный, как солдат в карауле. Отец Афанасий не выдерживает: — Это… это же пытка. Это же бесчелов… див… Он путается в словах. Владимир моргает — медленно, по-звериному. — Раньше, отец Афанасий, — мягко говорит он, — меня в воде и по горло оставляли. Или сутками в серебряных колодках. Или заставляли глотать серебро. Он произносит это ровно, почти сухо. Священник смотрит, как мурашки поднимаются по коже дива, и как он делает усилие — не задрожать. — …Боже… — вырывается у священника. Владимир чуть улыбается уголком губ — и выходит это почти ласково: — Он мне уже один раз помог. — Как? — отец Афанасий вскидывается. Владимир чуть склоняет голову — в сторону, где далёкая память. — Хозяина хорошего послал. Афанасия. Нашёл меня… в колодках. Я тогда почти умер уже. Руками шевелить не мог. А он пришёл, посмотрел на меня… и сказал: «Пойдёшь ко мне служить, Владимир». Священник переводит дыхание, будто удар пережил. Владимир продолжает — всё тем же тихим, ровным голосом, который не слышит собственной жестокости: — Он меня читать научил. И писать. Говорил: «Славный ты чертяка.». Научил читать и писать. И шубу старую отдал. И петушка купил. На рыбалку меня брал. Рыбу не ловил толком — болтал больше. Кормил хорошо… Дважды бывало кормил, если в дороге лошадью был. Сначала как лошадь — чтоб силы были. А потом как дива первого класса — чтоб по штату. Заботливый был человек. А когда мне кожу сняли, он придумал, как меня спасти. Отец Афанасий слушает — и у него дрожат руки. Владимир говорит мягко, как будто рассказывает о хорошей погоде или мирном дне: — А вот другие хозяева… — он чуть нахмуривается, пытаясь выбрать формулировку, — ну, каждый по-своему старался. По-всякому. Он вздыхает. Священник не выдерживает — стучит в стекло ладонью, почти плача: — Это невозможно терпеть! Это нельзя… Это… это… Владимир поднимает на него глаза — спокойные, голубые, ясные, как лёд. — Но я же терпел, — тихо говорит он. — И сейчас потерплю. Сейчас — легко. Сейчас всё… гуманно стало. Это даже смешно по сравнению с тем, что было. Отец Афанасий смотрит на него так, будто перед ним стоит не существо, а раненая легенда. — Почему… почему вы так спокойно об этом говорите?.. — хрипло спрашивает он. — Разве вы… не страдаете? Владимир делает короткое, честное движение бровями: — Страдаю. Очень. — Он на секунду зажмуривает глаза, когда очередная волна холода поднимается по телу. — Я не хотел вас покупать, я думал, если об этом говорить… спокойно… людям станет легче. Священник глухо отвечает: — Нет, не стало. Владимир медленно открывает глаза: — Тогда извините. Я… не хотел никому причинять боль. Тогда я помолчу. Он снова застывает, стоя в ледяной воде. Отец Афанасий обернулся к Гермесу Аркадьевичу. — Если бы я не вмешался… вы… правда бы смягчили наказание? Гермес резко обернулся. Взгляд — раздражённый, устало-гневный, как у человека, которого поймали на человечности в неподходящий момент. — Да, — сказал он. — Да. Без свидетелей я бы наказал его мягче.Я бы нашёл формулировку. Мы бы всё сделали по-тихому. Он шагнул к столу, ткнул пальцем в воздух — будто пытаясь ткнуть в сам мир, который оказался глух. — А теперь… теперь это прецедент. Пустошь его побери! Владимир стоял неподвижно — ни оправдания, ни протеста. — Он прав, — добавил Гермес уже тише. — Прав. Раздел 4.2.4 никто не отменял. «Старший див, допущенный к государственной службе, является образцом дисциплины для нижестоящих». Если я дам слабину… многие и так недовольны моим… посредничеством с Пустошью. Считают, что я слишком мягок с Императором Пустоши. Честно говоря, я принял вас изначально за засланного казачка, провокатора. Такое иногда случается. Политика, будь она неладна… Попробовали бы сами… — Нет, он искренен, — подал голос Владимир. — Но это ничего не меняет. Аверин произнёс неопределённое «мммм» и замолчал. Владимир открыл глаза и сказал: — Не молчите, Гермес Аркадьевич. Пожалуйста. *** Гермес подхватил Владимира на выходе из водяной камеры, как делают старые товарищи. — Сядь, — тихо сказал он, и в голосе было не начальственное, а человеческое. Владимир сел, руки дрожали. Он глотнул воздуха. Гермес положил ладонь ему на плечо, открыл силовой круг — и тугая волна колдовской силы вошла в дивью плоть, медленно, как горячая смола. Владимир шумно выдохнул, тело его дёрнулось. Сила возвращалась — но рвано, через боль. — Странно… — он провёл ладонью по лицу. — Наказание-то гуманнее, чем раньше. А перенести его… сложнее. Слишком сложно. Размяк я, что ли? В его голосе не было жалобы — только честное удивление. Чистое, прозрачное, как ледяная прорубь. Гермес усмехнулся. Но Владимир вдруг поднял взгляд и сказал: — А понял. Это потому, что во мне злости нет. Ненависти нет. Раньше была. Неплохое топливо. Он говорил спокойно, рассуждая почти вслух — как тот, кто привык всё объяснять себе сам. — На кого мне злиться? На вас? — он слегка качнул головой. — За то, что наказали по уставу? Вы мне жизнь спасали не раз. На этого мальчика? — уголки его губ дёрнулись в грустном смешке. — Он думал, что я ангел. А я… казённый чёрт. Он засмеялся — коротко, глухо, будто от боли в груди. Смех этот был не злым, а растерянным. — Вы знаете… — Владимир замолчал на миг, вслушиваясь в какое-то своё внутреннее ощущение. Потом тихо, чуть хрипло сказал: — А он умирает. Гермес резко обернулся. — Что? — Запах, — сказал Владимир. — Болезни. Гниения. Он умирает. И я спас его тогда, а он всё равно умирает. Он поднял глаза — и в них было не отчаяние, а растерянность существа, которое привыкло, что смерть — это кара, логика, расплата. Но не случайность. — Зачем? — спросил Владимир. — Объясните мне, Гермес Аркадьевич. Зачем я тогда его поймал? Чтобы он до тридцати с лишним дожил — и умер всё равно? В его голосе было что-то невыносимо простое, почти детское: искренний вопрос дива, который, казалось бы, всё пережил, всё понял — но тут упёрся в стену, где нет ни устава, ни логики, ни порядка. Гермес медленно сел рядом. — Может быть… — сказал он мягко, — у каждого свой срок. — Но он же всё равно умрёт. — Все умрут, Володя. Люди — смертны. Див опустил голову, будто взвалил на себя что-то тяжёлое и необъяснимое. — А я… — тихо сказал он, — не хочу. Не хочу, чтобы он умер. — И это говорит «казённый чёрт»? — усмехнулся Гермес, но не зло. Владимир пожал плечами. — Я вспомнил его испуг… его лёгкость. Я никогда никого не ловил в падении… кроме него. И если он умирает — значит, я не до конца спас. Значит… Он замолчал, глядя в стену. — Значит, я не понял, зачем всё было. Гермес Аркадьевич положил ему руку на плечо — крепко, с тем редким человеческим теплом, которое он берег только для самых близких. — Ты не обязан понимать всё, Володя. Иногда достаточно просто того, что ты удержал человека в момент, когда он падал.