Стажёр

Раз в год — всего раз — он позволял себе переступить порог храма. Каждый раз новый. Владимир поставил свечу, помедлил, глядя на огонёк — тонкий, дрожащий, как память, которую он всё равно не имел права хранить. И, не оглядываясь, двинулся к выходу. И тут — голос, будто выдернувший его из плотного, как мокрый снег, воздуха: — Это вы! Я ждал… Я знал, что снова встречу вас! Он обернулся. Мужчина лет тридцати пяти— молод ещё, но в глазах был тот золотистый отблеск, который дают не годы, а призвание. Священник. Шагнул ближе, глядя на него с какой-то нереальной радостью, словно увидел возвращение блудного чуда. Память дива не подводит. Никогда. Картинка всплыла резко, будто сорвавшаяся плёнка: тридцать лет назад — крик, падение с колокольни, детское тело, летящее вниз; и он, Владимир, метнувшийся рефлекторно. И тут же ушедший, пока никто не понял, кто держал мальчишку в руках. И что шёл он не от ворот, а от дверей церкви. Священник прошептал: — Я запомнил вас. Мне было четыре… но я запомнил. Светлые волосы, голубые глаза… пару лет думал, что меня спас ангел. Владимир моргнул медленно, с усталой иронией: — Вас спас казённый чёрт. — Сейчас так уже не говорят, — мягко поправил священник. — «Государственный див», разве нет? А пару лет назад вы попали на камеры… в одной из церквей, я увидел случайно. А этот же день... Владимир тяжело вздохнул. — Мне не нравится прогресс… — А до этого … — священник изучал его внимательно. — Я видел вас по телевизору. Когда вы стали императорским дивом. Тогда я и сложил два и два. Владимир выпрямился. — Я сам доложу о нарушении. Куда следует. Меня примерно накажут. Таков порядок. Он говорил спокойно, без горечи — как о погоде, как о зиме, которая приходит каждый год. — Вы и в тот раз ставили свечу за упокой… — вспомнил священник. — Да, — отозвался он негромко. — Мне пора. Мне ещё писать докладную. Хотел бы получить наказание, пока у меня выходной. — Стойте, прошу вас, — священник сделал шаг. — Вы… див, вы веруете? Владимир закрыл глаза всего на секунду. И выдохнул: — Да. Да. Но я знаю своё место. Не беспокойтесь, меня накажут. *** Владимир писал докладную долго, почти мучительно аккуратно — словно каждая строка должна была быть выведена не чернилами, а кровью дисциплины. Он описал всё: — вход в храм, — постановку свечи, — нарушение статей устава: Статья 12.3 — «Запрещается диву входить в помещения, посвящённые божественному служению, без разрешения церковных властей или чрезвычайной необходимости». Статья 15.1 — «Невыполнение предписаний устава по ограничению контактов с людьми считается нарушением дисциплины». Статья 18.2 — «Самовольное вмешательство в дела, регулируемые духовенством или государственными органами, карается строго». Статья 20.4 — «Любые действия, выходящие за пределы установленных границ поведения дивов в общественных и сакральных пространствах, подлежат фиксированию и строгому рассмотрению». Статья 22.7 — «Нарушение правил поведения в храмовых помещениях и местах священного почитания требует обязательного доклада и применения мер регламентного наказания». — обстоятельства, — отсутствие принуждения, — отсутствие форс-мажора. И в конце — раздел «Рекомендации по наказанию». Он всегда заполнял его чётко, без сантиментов. Сегодня — не исключение. «Считать нарушение грубым. Наказать строго, в соответствии с регламентом для старших дивов. Оптимальные меры: трёхкратная изоляция в камере с водой, лишение выходных на срок не менее установленного регламентом, с обязательным контролем психологического состояния». Так должно быть. Порядок есть порядок. Если история выйдет наружу, а священник показался Владимиру неспособным хранить что-то втайне, у Гермеса Аркадьевича могут быть проблемы. Как и у дивов, получивших вслед за Владимиром автономию. *** Владимир вошёл в кабинет Гермеса Аркадьевича — привычно, почти буднично, как выходит на мороз: зная, что холод будет резким, но неизбежным. А там — уже он. Тот самый священник. Видно, торопился: волосы растрёпаны, глаза горят тревогой и решимостью. Гермес Аркадьевич сидел в кресле, сплетя пальцы в замок, глядя на гостя с вежливым недоумением человека, которого внезапно погрузили в чью-то драму. Священник повернулся, увидев Владимира, и — шаг к нему: — Я требую… прошу… добиваюсь, чтобы наказание было отменено. Или хотя бы… смягчено. Очень… очень сильно смягчено! Голос дрогнул. Но стоял он твёрдо — человек, который привык держаться за веру, а не за страх. Владимир застыл в дверях. — Вы не понимаете, — тихо сказал он. — Я обязан. — А я — нет! — резко ответил священник. — Я посмотрел литературу в отделе колдунов. То, как наказывают дивов… Это… это пытки! Это не дисциплина, это средневековье! Гермес Аркадьевич чуть приподнял бровь. — Если бы вы, — продолжал священник, — не спасли меня двадцать пять лет назад, меня бы сейчас не было. Я не могу стоять в стороне и смотреть, как вас унижают. Владимир медленно подошёл к столу, положил папку. — Я сам подготовил меры, — негромко сказал он Гермесу Аркадьевичу. — Прошу рассмотреть и утвердить. — Он спас мне жизнь! — подался вперёд священник. — Разве это не должно учитываться? — Не должно, — отрезал Владимир. — Устав не меняется от человеческих эмоций. — Но вы же не… не вещь! — почти выкрикнул тот. — Вы же… вы же живой! Холодно, но ровно, Владимир ответил: — Именно поэтому — отвечаю за поступок. Свобода — это не отмена правил. Свобода — это готовность отвечать за выбор. Гермес Аркадьевич выдохнул, потер лоб, пробормотал что-то вроде: «три дебила на мою седую голову», и опустил ладони на стол. — Давайте так, — протянул он, глядя попеременно на обоих. — Сначала я ознакомлюсь. Поторопиться ты хочешь, Владимир, но это не значит, что я подпишу на бегу. И… отец Афанасий, — он повернулся к священнику, — мне нужно понять ваше заявление. Вы говорите, что наказание непропорционально? Владимир шепнул: «Афанасий». — Оно негуманно! — горячо сказал священник. — Это… это ужасно! Это нарушение всех возможных моральных норм! — Это не моральные нормы, — глухо вставил Владимир. — Это регламент дисциплины для дивов. — И он — древнее ваших колоколен, и мы не можем себе позволить менять всё и сразу — во избежание недовольств, в том числе со стороны вашего начальства, батюшка, — спокойно добавил Гермес Аркадьевич. — Но я вас услышал. Все доводы я приму во внимание. Священник шагнул ближе, к Владимиру: — Вы поставили свечу… за упокой. Это не преступление. — Церковь так не считает.... — Проворчал Аверин. — В последние годы итак реформ было предостаточно, — сказал Владимир. — Людям надо привыкнуть к тому, что есть. — Это любовь. Это память. Это… человеческое. Почему за это надо карать? Владимир посмотрел на него так, будто пытался спасти от объяснения, которое ранит. — Потому что я — див. И потому что я сам этого требую. Свобода — это не отмена правил. Свобода — это готовность отвечать за выбор. Священник закрыл глаза на мгновение — словно молился. — Тогда… если нельзя отменить… — тихо сказал он Гермесу Аркадьевичу, — умоляю. Сделайте наказание хотя бы… терпимым. Гермес Аркадьевич посмотрел на Владимира. Тот — неподвижен, как ледяная статуя. — Иди готовься, — со вздохом сказал Аверин. — Я сейчас подойду. Владимир вышёл за дверь, которая, конечно, не была прекрасной для его слуха. — Вы будете с ним? — Конечно. Буду подпитывать его силой. Отец Афанасий, — начал он мягко, но без попытки утешения. — Вы должны понять главное: дивы — не люди. И никогда не были. Священник напрягся: ясно было, что он заранее боялся именно этой фразы. Гермес Аркадьевич продолжил, всё так же ровно: — Они… проверяют границы постоянно. У любого. Это не грех и не злая воля. Они чувствуют силу, чувствуют кровь колдуна. Они могут держаться. Но… Владимир прав. Если я буду делать ему послабления, этих послаблений захотят и другие дивы, ещё не способные на такой же контроль над своей природой. Он убрал очки в карман. — Если колдун слаб — див его сломает. Я должен думать обо всех. И о людях, и о дивах. Священник что-то пробормотал. — И если колдун силён… он управляет одним присутствием. Одной мыслью.. Это тоже природа. Пауза. — Вы ведь знаете, — добавил он негромко, — что ко мне привязаны три дива? — Знаю, — сказал священник. — Все знают. — Ну так вот, — Гермес вздохнул и позволил себе тонкую улыбку. — Все трое, как сказал бы мой младший… дебилы. — Сын так говорит? — Нет. Мой младший див. Кузя. Он так говорит, когда натворил что-то и подлизывается: «мы у вас все дебилы, да, Гермес Аркадьевич?». И, знаете… в чём-то он прав. Каждый — в своей неожиданной и непредсказуемой манере. Он откинулся на спинку стула, говорил уже честно, незавуалированно: — Мне повезло. Не считая старшего, конечно… — скользнула короткая тень в голосе. — У меня дивы сознательные. Этичные. Дисциплинированные. Но и они… хотят меня сожрать. На уровне инстинкта. Это не злость. Не ненависть. Это биология. Это то, что в них заложено. И колдун всегда должен об этом помнить. Всегда. Как укротитель тигров. Как бы ты ни любил своих подопечных... Он выдержал паузу. — Даже если они… хорошие. Даже если преданные. Священник тихо сказал: — Но Владимир… он не похож на того, кто способен… ну… Гермес прервал — мягко, но жёстко: — Владимир — один из лучших. Один из самых , спокойных, стабильных дивов Питера. Он видел смерть, он видел войну, он видел рабство — и не озлобился. Это редкость. Он опустил глаза на стол. — Но даже Владимир. Даже он. Внутри своей природы — всё тот же зверь, которого когда-то держали на цепи. И я… не имею права забывать об этом. Он поднял взгляд: — И вы — тоже не должны. Священник долго молчал. Словно переваривал — не ужас, нет, а новую, хрупкую, болезненную истину. — Но… — тихо произнёс он. — Он верит. Он молится. Он испытывает жалость. Он… иногда выглядит человечнее людей. Гермес слегка улыбнулся: — Бывает. Иногда тигр ласковее собаки. Но он всё равно тигр. И это не его вина. Не наша. Таков порядок мира. И — совсем негромко: — И да, батюшка. Я забочусь о своих дивах. И никогда не забываю, что они — мои дивы. Я в ответе за них. Быть может, в большем ответе, чем родитель за ребёнка.