Стажёр

Владимир позвонил среди дня — деловым, сухим, рабочим голосом сказал: — Алексей Николаевич, у меня и Кузи имеются для вас важные сведения. Можете прибыть вечером в гости к Гермесу Аркадьевичу? Алексей улыбнулся в трубку. В рабочее время у Владимира даже интонации стояли по стойке «смирно». Вечером они с Верой подъехали к дому Гермеса — бывшему купеческому дому, небольшому, двухэтажному. Дом дышал уютом, теплом, чем-то почти семейным. В гостиной их встретила красивая японка лет пятнадцати — белая рубашка, тёмно-синяя школьная юбка, прямые чёрные волосы до пояса. Она подняла голову, взглянула на Алексея — прищурилась, будто вспоминая. — Ах… это мальчик Анастасии? Сколько лет уже? Двадцать? — Двадцать четыре, — сказала Вера. — Приветствую. Японка усмехнулась — тонко, лениво, как кошка, которая знает о вас то, что вы сами о себе забыли. Снова скользнула взглядом по Алексею сверху вниз. — Говорят, у тебя великолепные щиты. А они ведь зависят от воли, да? Что ж… силы воли в тебе достаточно, это уж верно. Алексей буквально почувствовал этот взгляд — холодный, скользящий. Он прошёлся по повязке на глазу, по неровной линии плеч, по трости, по левой ноге. — Оружие у меня тоже неплохое, — сказал Алексей ровно. Японка хищно приподняла уголок губ. Алексею в виски внезапно ударила тяжёлая боль, в грудь — давящая, ошеломляющая. Будто кто-то сжал сердце ледяной рукой. Но он стоял. В окно влетел полосатый комок ярости. Кузя вцепился японке в волосы и вместе с креслом свалил её на пол. От зверя шла волна страха и бешеной, панической злости. Император Пустоши поднялся в ином обличье. Школьная форма слезла с него, как старая шкура со змеи, сменившись чёрной, бесплотно-текучей хламидой. Он стал выше человеческого роста, чёрные волосы — или то, что их заменяло — струились вниз, ниже пояса. Глаза — тёмные, чужие, все три — смотрели только на Алексея. Кузю он держал за горло легко, как пойманного воробья. — Смотри-ка… не боится, — произнёс он мягко. Холод в его голосе был почти нежным. Алексей медленно выдохнул и ответил ему стихами монаха и поэта Сангэцу: Наш мир — лишь призрак Или мимолётный сон. Не верь глазам, Не верь своим чувствам, Потому что мир — Всего лишь иллюзия. Император улыбнулся узкой прорезью рта. — Очаровательно, — сказал он. И отпустил Кузю. Кот рухнул на пол, обернулся птицей, вылетел в окно — и через миг уже вбежал обратно в человеческом обличье, одетый как попало. Вера только теперь пришла в себя. Тихо втянула воздух и побледнела — так, что Алексей мельком подумал: если бы не Кузя, она бы сейчас уже лежала на полу. Но Кузя, герой поневоле, возник рядом с ней словно из воздуха, с протянутым стаканом воды. На Александра он не смотрел. Вообще. Принципиально. — Дебил, — прорычал он тихо. — Не смей трогать Алёшу! И сел так, чтобы оказаться между Александром и Верой с Алексеем. Алексей сел в кресло. Вера едва заметно тронула его плечо — проверяя, дышит ли он нормально. — Специально готовился, — сказал он. — Думал, раз уж я так часто бываю в поместье Авериных, рано или поздно встречу знаменитого Демона Шестого Неба. Можешь сесть, Александр. В кресло опустился уже не трёхглазый демон, а мужчина лет тридцати пяти: красивый, спокойный, с примесью японской и русской крови в чертах. Человеческое лицо, но не человеческий взгляд. Александр провёл пальцем по подбородку, опёр его на ладонь. — Ты мне нравишься, — сказал он почти лениво. Алексей усмехнулся краешком губ: — Ты мне тоже. Он сидел спокойно — слишком спокойно для человека, которому минуту назад демон с тремя глазами сдавливал кота в кулаке. Он даже улыбался — вежливо, равномерно, как человек, который уже понял правила игры и выбрал играть красиво, до конца. Александр чуть откинулся в кресле, на секунду стал почти расслабленным. — Люди не молодеют, знаешь ли, — произнёс он с той мягкой усталостью. — Предположим, что это было… собеседование. Не сейчас, но лет через двадцать… тридцать. Алексей поднял бровь: — Тебе понадобится новый хозяин? Император усмехнулся, медленно, будто смакуя само слово. — Я предпочитаю называть эту должность “чрезвычайный и полномочный посол Российской Империи при дворе императора Пустоши”. Он обвёл пальцами воображаемый титул в воздухе. — Но хорошо. Пусть будет твоё презренное слово — хозяин. Алексей прикрыл лицо ладонью. Александр перевёл взгляд на Веру. — А ты, дитя моё, всё ещё жива? Вера вскинула подбородок — поздно, неуверенно, но с той же упрямой гордостью, что всегда появлялась у неё в голосе, когда речь шла об Алексее. — Жива. Насколько это возможно после такого… собеседования. — Похвально, — отозвался Император. — Вы оба мне понравились. Но особенно ты, Алексей. Алексей вздохнул почти устало: — Прекрасно. Раз уж речь зашла о собеседовании… скажи, моё физическое состояние тебя не смущает? Александр усмехнулся так, будто вопрос был очаровательной глупостью: — Какая мне разница, можешь ты бегать или нет, мальчик? Он лениво поднял руку, развернул ладонь — словно показывая, насколько мала сила человека. — Я же как ваши сказочные великаны: на одну ладонь положу — другой прихлопну. Вне зависимости от того, бегаешь ты марафоны или волочишь ногу. — А вот от твоей силы ты не убежишь, — добавил он негромко. — Это куда важнее. Алексей чуть выдохнул — и ответил дзисэем Соги: Как быстротечна жизнь — Подобна капле на листе. И этот миг, что я живу, Лишь будто только Мимолётная тень. Александр поморщился — не от смысла, а от языка. — Выговариваешь ты ужасно, — признал он. — Говори лучше по-русски. Мне пришла мысль, что хорошего колдуна надо брать щенком и воспитывать. Что-то вроде того, что делает Чёрный Лев Коимбры или пытался делать наш дорогой Владимир с теми колдунами, кого считал достойными. Разумеется, у меня есть ещё кандидаты. — Александр усмехнулся. — Ты ещё не дозрел. Он наклонился вперёд, так, что тени от ресниц легли на скулы, словно крылья. — Но я умею ждать. Кузя, стоящий рядом с Алексеем, тихо фыркнул. По ментальной связи понеслось: «Королева драмы», — и он прижался к Алексею. Вера наконец выпила половину воды. Алексей всё ещё не отводил взгляд от императора Пустоши. И странным образом — это был уже разговор двух равных. — Что, в очередной раз уже похоронили меня? — спросил Гермес Аркадьевич, входя. — А кто меня сожрет, разыграли на «камень, ножницы, бумага»?