Сильнейшие этого мира

— Боги, Нилли, неужели ты теперь всегда будешь таким прилипчивым? — с наигранным недовольством тянет Милк, когда чувствует чужой подбородок на своём плече. Впрочем, как-то оттолкнуть или смахнуть весомое давление он даже не пытается — лишь продолжает сосредоточенно делать себе кружечку классической кофейной бурды. — И вообще, разве ты не должен быть в своём номере? — А разве я не могу прийти к своему альфе с утра пораньше? — мягко урчит Ванилла ему прямо на ухо, кажется, даже не думая сбавлять обороты своей внезапной повышенной тактильности. Прошла целая неделя с того злополучного дня, когда Милк и Сапфир попали в аварию. И на протяжении всей этой недели не стихали споры о судьбе поездке и уже явно никак не переносимых сроках важных переговоров. Отец альфы отчего-то был настроен совсем не понимающе — Шадоу младший получал по несколько сообщений, в которых чёрным по белому читался приказ вернуться к своим обязанностям в любом случае. И плевать этому чопорному мужчине, что его сын, вообще-то, пережил не лёгкое эмоциональное потрясение, а заработал вполне реальное сотрясение. Впрочем, и сам Милк не уступал ему в упрямстве, ведь после громогласного провала переговоров тот отправился на первое же собрание в своём ближайшем планере. Прямо в больничной одежде — для пущей убедительности. И даже поспешивший вслед за ним Ванилла не смог отговорить от этой бунтарской идеи неповиновения, оставаясь лишь безмолвным свидетелем того представления, что устроил Милк. С криками, вздохами и обманчивыми приступами тошноты. Именно так они, наконец, и получили законное право на больничный. Конечно, исключая Ваниллу — тот взял себе отпуск за свой счёт, дабы не отставать от своего возлюбленного. Единственный, кому не пришлось даже притворяться, так это Сапфир — после той внезапной и порывистой пробежки по больничному коридору его потянутые мышцы бедра вмиг напомнили о себе, затягивая ранее недолговременное лечение на пару недель. Вот только, кажется, тот был совершенно не против, ведь всё это время, словно сторожевой пёс, рядом с его кроватью дежурил буквально выкупивший себе место в больнице Белл. Такой верности можно только позавидовать. — Не понял, когда это я стал твоей собственностью, а, Силли-Ванилли? — с обманчивым недовольством прищуривается Шадоу, заканчивая приготовление классической утренней горечи. Конечно, теперь у него вновь был под рукой личный чайный мастер, но странная приевшаяся механика движений заставляла его забывать о мягкости зелёных листиков и отдаваться во власть адских угольков, что растворялись в воде. — Тогда же, когда и я стал твоим, — даже не изменяясь в лице довольно отвечает Ванилла, отпуская на миг альфу и позволяя тому присесть за небольшой круглый столик. Сам же он садится напротив. — Или ты всё же хочешь признаться, что солгал мне? — Пф, я никогда не лгу, — самодовольно вскидывается Милк, однако презренная кофейная жижа заставляет его склониться вновь, чтобы отпить её горячую горечь. Всё также отвратительно — самое оно для его блестящего утра. — Только вот я пока не увидел ни одного подтверждения искренности с твоей стороны, — хитро прищуриваясь, внезапно меняет распределение ролей в разговоре альфа. Теперь он вёл в этом танце недосказанности и невысказанных требований. — О, я готов подтвердить её в любой удобный момент, — совершенно спокойно пожимает плечами Ванилла, продолжая наблюдать, как выразительно морщится Шадоу при каждом глотке кофе. Он видел эту картину уже которое утро подряд, однако так и не понял смысл происходящего. Вот только после того, как он задал вопрос и вместо ответа услышал целый полёт сознания по эмоциям, смешанным с нереальными фактами, то решил просто смириться. Всё равно в остальное время Милк предпочитал питаться нормально, а на перерыве пил только его травяной чай. — Сегодня, — внезапно даже для самого себя выпаливает Милк, довольно резко ставя кружку на стол и тем самым создавая ненужный шум. Вот только он понимал, чувствовал, что это, возможно, первая и единственная в последние дни возможность совершить то, о чём он уже просто устал фантазировать. И пусть его поджилки иной раз подрагивают от мыслей о другом раскладе ситуации, он решил идти до конца. — Вечером — сходим в какой-нибудь милый ресторанчик, выпьем чего горячительного и, наконец, как и полагается, я наслажусь тобой. — Что ж, я не против, — даже и глазом не поведя, кивает Пьюр. Хотя, конечно же, внутри у него разгорается упорно удерживаемое столько дней пламя и только одна мысль «не время» могла продлить срок его терпения до конца дня. — Тогда, наверное, мне стоит как можно лучше подготовиться? — поднимаясь со своего места с явным намёком на скорый уход, прищуривается Ванилла. Удивительно, но даже в столь ранний час он уже был в линзах. — Оу, неужели я не смогу увидеть свою невестушку до самой церемонии? — тут же находится с «гениальной» шуткой Милк, хотя, честно, он бы предпочёл, чтобы его предположение оказалось неверным. Проводить целый день в одиночестве, в ожидании такого важного события — это подобно настоящей пытке. — Конечно, ведь иначе вечер потеряет свою особенность, — мягко улыбается Ванилла, приближаясь к Милку и, совершенно привычно и легко, оставляя на его лбу поцелуй. Глупый, ненужный, однако такой желанный. — Постарайся уж удивить меня, альфа. — И ты не оплошай, энигма, — довольно ухмыляется Милк, чувствуя, что, возможно, был бы и не прочь пропустить часть с вечерним свиданием, сразу переходя к делу. Вот только сказанного не воротишь и Пьюр уже исчезает за дверью его номера, погружая просторную комнату в тишину. И вот, только когда его кофе оказывается допитым, а в кухне становится аж до звона тихо, Шадоу резко вскрикивает, вскидывается и подлетает со своего места. Всё же, он как-то удачно забыл о том, что именно он пригласил энигму на свидание в ресторан, а, значит, именно ему и придётся выбирать место для их встречи, самому готовится к вечернему рандеву и также желательно-обязательно прикупить какой-нибудь новый наряд по этому поводу. Так что, если всё это действительно и всерьёз, то ему следует уже сейчас обеспокоиться тем, что не должно опозорить его позже. — Мой маленький миньон, надеюсь, ты соблюдал рекомендации врача и не придавался разврату со своим энигмой? — вместо приветствия бодро выдаёт Милк, только-только набрав номер того единственного, кому он мог доверить совместную поездку за новой одеждой. Конечно же, в трудовом договоре самого Сапфира никогда подобного не значилось, однако пара лишних цифр в сумме заработной платы быстро замяли этот момент. — Потому что прямо сейчас ты мне нужен целым, собранным и явно не хромающим на обе ноги. — И Вам доброе утро, Мастер, — слышится чуть сонный голос на другом конце вызова. Блэк проснулся часом ранее, однако покинувший его по семейным обстоятельствам — отчего-то даже не уточняя каких — Белл заранее оформил доставку завтрака, чтобы его парню не пришлось об этом заботиться. — Вам не кажется, что как-то слишком рано Вы забыли о моём официальном больничном? — О, не переживай, я также забыл о своём отпуске, так что мы в расчёте, — совершенно спокойно отмахивается от чужого возмущения Милк, уже переодеваясь в уличную одежду и довольно оглядывая себя в высоком зеркале. — Итак, где-то через полчаса я уже должен ехать в ближайший салон одежды, так что не опаздывай! — Да-да, я понял, — всё же решает не спорить со своим начальством Сапфир, который, впрочем, и сам был только рад появившейся возможности выйти за пределы четырёх стен. Нет, Сильвер его иногда тоже выводил погулять и подышать свежим воздухом, однако всё это было скорее медитативным брожением туда-сюда, которое довольно быстро надоедало. Особенно сейчас, когда мозг беты буквально взвывал от отсутствия нормальной нагрузки. Кажется, Милк всё же добился своего — вырастил зависимого от его понуканий трудоголика. Через полчаса, как и условились, Блэк уже стоял возле отеля, в котором жил его Мастер и неспешно смотрел новости в своём телефоне. Машина рядом с ним была совершенно другой и даже не затронутой следами аварии. Повезло, что каршеринговая компания, которая выделила им предыдущий автомобиль, довольно быстро признала свою причастность к произошедшему столкновению и даже заплатила двум пострадавшим небольшую компенсацию. Хотя, наверное, это только для их зажравшихся задниц она показалась таковой. — Кстати, с чего это Вы решили обновить свои вещи? Разве не проще сделать это уже дома, в родных салонах? — когда Милк всё же соизволил появиться, Сапфир был готов прыгать на месте. Нет, не от радости, а от трескучего мороза, который всё ещё не отпускал этот северный городок. — Да так, решили, наконец, узаконить наши с Нилли отношения, — довольно улыбаясь, тянет Шадоу и присаживается на заднее сиденье автомобиля. Он уже примерно распланировал путь этой поездки, чтобы посетить все самые популярные и высоко оценённые места. — Что?! — тут же дёргается, будто от громкого удара, Сапфир, шокировано оборачиваясь на мужчину. Вот только увидев его внешнее спокойствие, парень сразу же заподозрил обман. — Вообще-то над таким не шутят, Мастер. — А я и не шутил, — тут же прищуривается Милк, ловя чужой взгляд в отражении зеркала. — Что может быть официальнее того момента, когда мы отправимся в ресторан, проведём там замечательный вечер, а потом отправимся домой, где проведём великолепную ночь? — Обычно это называют просто сексом, а не «узаконить отношения», — выразительно закатывает глаза Сапфир, заводя мотор машины и неспешно отъезжая от парковочного места. Удивительно, но даже попадание в аварию не уменьшило любви парня к вождению. Наверное, лишь только небольшой страх пред нерасчищенной дорогой остался как напоминание о произошедшем. — Ха, мой дорогой миньон, когда Вы оба доминанты, то это куда официальнее, нежели всякие глупые свадьбы и росписи в паспортах, — знающе хмыкает Милк, вновь откидываясь на мягкое сиденье и уже во всех деталях представляя грядущий вечер. Конечно же, активно избегая мыслей о главном блюде, ведь иначе поездку придётся отменить в самом её начале. — Кстати, а как твои дела на фронте половых лишений? Ещё не рассказал своему порывистому энигме о «маленьком» секрете? — Пока нет, — со слышимой усталостью вздыхает Сапфир, который действительно так и не выполнил своё обещание о том, что расскажет Сильверу о своей неопытности. — Просто… не думаю, что для этого может существовать какой-то правильный момент, но я всё ещё надеюсь его найти. — Пф, самый правильный момент для такого, это тот, когда он полезет к тебе под бельё, — фыркает Милк, выразительно глядя на своего несообразительного подчинённого. — Но, думаю, пока ты не признаешься, то вы так и не дойдёте до этого процесса. Так что, исход один — хватаешь его за грудки, целуешь в засос и выкладываешь всё как на духу. — Боже, к Вам уж я точно за советом не пойду, — морщится Блэк, который, впрочем, не может сразу выкинуть предоставленный вариант в мусорку. Всё же, самые безболезненные решения это те, что были сделаны в порыве. — Ха?! Да как ты смеешь, неблагодарный миньон?! — тут же наигранно возмущается и аж подскакивает Милк, недовольно сверкая гетерохромными глазами. — Да я же для тебя — всё! А ты! — Не всем, знаете ли, подходит стратегия «всё или ничего», — вздыхает Сапфир, пытаясь хоть как-то сгладить углы чужого надуманного возмущения. Конечно, это мало на что влияло, но подобное состояние могло превратиться в часовые стенания о таком бедном и несчастном альфе, а бете это сейчас явно не нужно. — Тем более, сейчас лучше подумать о Вас. Всё же, для Вас и дока это тоже впервой. — Хм, думаешь? — вмиг успокаивается Шадоу, делаясь сразу таким задумчивым и загадочным, будто бы секунду назад не собирался устроить целое драматичное представление по причине чужого отказа. — Да, думаю, для безопасности Нилли стоит заехать и купить что-то смазывающее. — Пф, Вы всё ещё свято верите в то, что именно Вы будете «руководить процессом»? — резко усмехается Блэк, кидая красноречивый взгляд в зеркало заднего вида. Бета, конечно, знал о чужом упрямстве, вот только не догадывался, что оно зайдёт настолько далеко, что альфа станет отрицать даже что-то столь естественное и ожидаемое, как распределение ролей. — Уж простите, но, что-то мне подсказывает, что оказавшись в одной постели с энигмой перевес сил всё равно будет заметным. — Боги, какими стереотипами ты мыслишь, миньон, — Милк делает вид, что чужие слова кажутся ему больше смешными, нежели оскорбительными, хотя, конечно же, такое неверие крупно задевает его самолюбие. Тем более сейчас, когда и внутри его души происходят глобальные сомнения и препирательства. — Пусть Нилли хоть трижды энигма, но здесь всё решает опыт, а его у меня уж явно побольше. Это просто вопрос удобства и удовольствия. — А если всё же нет? Если всё пойдёт не по «опыту»? — испытующе прищуривается Блэк, ощущая запах лёгкой и быстрой наживы. С волками жить — по-волчьи выть. — Тогда завтра же я переведу тебе твою годовую зарплату, — легкомысленно бросает Милк, полностью уверенный в своей правоте. Он бы мог пообещать и что- то весомее, однако какая-то последняя рациональная частичка его разума заставила остановиться только на деньгах. Всё равно их у него столько, что даже подобная сумма не ударит по кошельку. — Хорошо, буду ждать этого прекрасного момента, — в тон ему отвечает Сапфир, уже точно уверенный в своей победе. Почему? Что ж, он лучше всех знал, что даже самые мягкие и чудные мальчики могут становиться настоящей машиной для убийств, если встать на его пути. Особенно, если где-то за тобой маячит объект их восхищения и мании. Милк обязательно вспомнит об этом споре чуточку позже. Позже, когда будет сидеть за единственным столиком полностью выкупленного этажа ресторана, а к нему навстречу выйдет Ванилла. И одет он будет в воздушную, полупрозрачную рубашку, через которую вблизи слишком хорошо видно его… большой внутренний мир, а также обтягивающие, — боги, даже слишком, — брюки, которые только чудом будут держать чужое эго в пределах тела. — Ох, кажется, я всё же просчитался с уровнем помпезности нашего первого свидания, — обманчиво-неловко улыбается Ванилла, лёгким движением поправляя волосы и неспешно присаживаясь за стол. Делает он всё также аккуратно и изящно, однако прямо сейчас это становится самой настоящей проблемой для одного конкретного альфы. — Кстати, выглядишь просто превосходно — тебе крайне идут голубые тона. — Ха, конечно идут, ведь только королевский синий может украсить такого великого меня! — сразу выдаёт себя Милк, начиная нести горделивую чушь, которую использовал только в ситуациях крайнего стресса и волнения. Вот только он-то думал, что Ванилла ещё не дошёл до такого уровня познания его сущности, чтобы заметить эту закономерность. Глупый альфа… — Ну а тебе действительно стоило постараться получше, если хотел меня впечатлить. — Прости, не хотел затмевать тебя на сегодняшнем вечере, — уклончиво извиняется Пьюр, однако в его взгляде поселилась почти незнакомая тяжесть и тьма. Она манила Милка, притягивала себе взгляд и мутила мысли. — Итак, выпьем за нас? — тем временем Ванилла, будто бы ничего такого не происходило, берёт наполненный вином бокал и поднимает его над столом. — Конечно, за нас, — Милк повторяет действие собеседника, однако лёгкая дрожь в теле рябью проходится по его телу, заставляя чуточку ускориться, — и за наш прекрасный вечер, — на губах расплывается хищная ухмылка, за которой альфа привычным образом прячет все свои эмоции. Будь уверенным, и даже самая бойкая дичь тебе сдастся — это правило работало всегда. Вот только ещё неизвестно, кто здесь примерит на себя плащ победителя. А потом… началось испытание. Игра на выдержку и характер. Они перебрасывались совершенно неважными словами, неважными вопросами и ещё более неважными ответами. Всё давно было оговорено и рассказано, а между ними осталось лишь тупое, тянущее напряжение, которое никто не спешил разрывать. Упрямые, ретивые и совершенно влюблённые — каждый чувствовал это в своей крови, в своей сути. Вино алым водопадом льётся по бокалам, явства уменьшаются лишь отчасти, а внутренний узел завязывается лишь крепче. Милк смеётся громко и показательно-несдержанно, пока Ванилла тихо хмыкает и сверкает непривычной ухмылкой. Никто из них не видит на себе обруча проигравшего, но также никто из них не желает начать безмолвную борьбу духа и авторитета, ведь тогда вмиг пропадёт это пьянящее, разгоняющее по жилам напряжение. А после подобного, обычно, слетают не только маски, но и ограничения. И всё же, это не может длиться вечно — особенно, когда встретились два давно пылающих пламени. Сначала идёт взгляд, потом нервно скользнувших по губам язык, а затем и треск лопнувших канатов сдержанности. Стол между ними становится не более чем условностью — оба они стремятся друг к другу, сшибая все препятствия. Ладони цепляются за плечи, за одежду, за всё и ничто сразу. Губы встречаются резко, болезненно-горячо и сладостно-приятно. Резкая дрожь от неосторожных движений и ещё больше желания ответить за потерю концентрации. Стоны — лишь для слабаков. Но они так слабы друг перед другом… Горячие ладони Ваниллы будоражат не хуже выпитого залпом бокала вина — Милка на секунду ведет, и он позволяет протяжному вздоху окончится на чужом плече. Сознание отчётливо отказывается возвращаться и принимать участие в происходящем безумии. Вот только последняя его весточка буквально набатом стучит в такт крови в ушах — не здесь. Где угодно, но явно не там, где к ним в любой момент могли прийти официанты, дабы узнать о наполненности их бокалов. Шадоу был слишком жаден до такого зрелища, как возбуждённый и тяжело дышащий Ванилла. До такси они добираются не сразу — сначала еле разорвав первый поцелуй в зале, а затем облюбовав ещё парочку тёмных углов по пути к выходу. Единственное, что их сдержало в течении всей поездки, это ощущение чужого запаха — водитель оказался альфой, а потому его феромоны возбуждённое сознание воспринимало слишком остро и слишком отвратительно. Наверное, это также стало причиной того, что Милк даже не расщедрился на привычные чаевые, стараясь поскорее выбраться на свежий воздух. Вот только долго прибывать в сознании у них не вышло — стоило двери номера Шадоу закрыться, как исчезла та последняя плотина их стеснения перед обществом, которая и не давала случиться желанному ранее. И вновь поцелуи — жаркие, порывистые и наполненные недостатком кислорода. Такие, от которых у Милка натурально дрожат руки и подкашиваются ноги. А Ванилла будто бы видит всё это — видит и реагирует настолько быстро, что не успевает мужчина опомниться, как две горячие ладони обхватывают его бёдра и буквально взваливают на свою грудь. Конечно же, не разрывая того безумного контакта раскрасневшихся губ. Милк путает пальцы в чужих золотистых локонах, прижимается ближе к пышущему жаром телу и думает — к чёрту. К чёрту всё это и то, что он надумывал себе долгие месяцы. К чёрту его страхи и самовольные воззрения на ситуацию. Сейчас не осталось и грамма тех самых уверенности и упрямства, которые глушили в нём рациональные мысли. Только чувства, только желания и совершенно нечеловеческие аппетиты. Только Милк и Ванилла. Каким-то удивительным образом они передвигаются в спальню — просто в один миг Шадоу понимает, что его опускают вниз — прямо на мягкие шёлковые простыни, которые принимают его как родного. Однако, не успевает он хоть на миг предаться благим мыслям, как его сверху накрывает настоящий пламень — горячий и до невозможности приятно-тяжёлый Ванилла. И это становится началом конца — такого, которого они ждали, но никогда не надеялись дойти столь скоро. Губы энигмы влажные и мягкие — они посылают табуны мурашек по тему Шадоу, заставляют кусать собственные и желать больше. Ладони же его всё также горячи, как и весь он — от этих поглаживаний, игриво забирающихся под плотную ткань рубашки, жар внутри становится больше. Милк только и может, что натурально плавится, растекаться под чужим напором — ещё никогда его секс не был похож на что-то подобное. Ещё никогда альфа не думал о том, что может не выдержать. — Нилли-и-и, — с доступными только ему капризными нотками тянет Шадоу, с непривычной стыдливостью опуская взгляд ниже — туда, где Ванилла окрашивал его шею и грудь в алый. Туда, где всё превращалось в настоящий пожар. — Потерпи, моя пташка, скоро станет легче, — чужой голос похож на самое крепкое вино — одного глотка хватает, чтобы всё тело пробила дрожь, а возбуждение стало настоящей проблемой. И даже поверить сложно в то, что это был Ванилла, его милый Нилли, который заваривал самые лучшие травяные чаи и, кажется, открывает в себе новый талант в крышесносных ласках. И всё же, Милк Пьюру верит — поддаётся, отдаётся и подчиняется. Впервые, но не в последний раз — он чувствует, понимает это и от этого понимания становится так хорошо, что крепкие бёдра сами собой подлетают вверх, сжимаясь на чужой талии. Притягивают чуть замешкавшегося энигму ближе и требовательно сталкивают два возбуждения. Блистательно, невозможно, до искр из глаз. Шадоу готов выть от переполняющих его ощущений и того, как же хочется большего. Ванилла же в долгу не остаётся — оставляет влажный и смазанный поцелуй на запально приоткрытых губах альфы и скользит своими мягкими и тёплыми ладонями ниже. Прямо к тому месту, где Шадоу одновременно желал и боялся его почувствовать. Оттого-то и движения те несвойственно-неспешные, аккуратные и скорее исследовательские, нежели опытно-разведывающие. Черника с ванилью — так глупо и так горячо. Запахи их феромонов смешиваются, сплетаются и становятся единым целым. От их концентрации можно задохнуться, однако альфе и энигме всё равно — они буквально вкушают плод их общей страсти, плавясь и от того, как же, всё же, идеально сочетается обманчиво-мягкая ваниль и игриво-сливочная черника. Будто бы самый дорогой коктейль — для них нет лучше напитка в эту ночь. И тут, мир делает кульбит — Милк толкает Ваниллу и сам возглавляет затянувшуюся ситуацию. Он оставляет порывистые поцелуи на смуглой коже и вместе с тем избавляется от мешающей, сковывающей одежды — она с треском отлетает куда-то в сторону. Ванилла уже давно обнажён и от этого контакта кожа к коже на миг Шадоу даже теряет связь с реальностью — просто захлёбывается вздохом, закидывая голову назад и позволяя себе на миг забыть о происходящем. Что, конечно же, оказывается опасным трюком в присутствии возбуждённого энигмы. Крепкая хватка на талии становится как якорь — он сдерживает и одновременно тянет ко дну. Чужие губы словно печать с алыми чернилами — стоит где-то коснуться, как бледная кожа отзывчиво краснеет, покрывается дрожью и влагой. Шадоу цепляется за крепкие плечи и невольно скользит тазом вниз — прямо туда, где уже может почувствовать чужое очарование. Энигма отзывается порывистым вздохом и предупреждающим укусом в ключицу. Милк расценивает его по-своему. Всё ещё противоречиво-холодная ладонь альфы скользит с плеча ниже — обводит очертания поджарого тела и тянется к ранее запретной черте. В голубых глазах — азарт и желание. В гетерохромных — вызов и мольба. Они друг друга стоят. Так что сделать последний шаг, последнее движение совершенно не страшно, скорее наоборот — этим они заканчивают целую историю собственных сомнений и недосказанности. В комнате будто кто-то развёл костёр — пот бисером стекает по их оголённой коже, сливаясь воедино где-то внизу. Пара смазанных поцелуев вновь оканчивается яркими отметинами на плечах друг друга. Милк старается больше всех — целует, прихватывает клыками солёную кожу и будто бы пытается проверить, где же пройдёт та самая линия гордости энигмы. Вот только Ванилла его не останавливает, не отталкивает, однако и сам не останавливается — поцелуи перемешиваются с укусами и оставляют после себя не только дрожью расходящуюся истому, но и приветы завтрашнему дню. Ладони же, тем временем, живут совершенно иную жизнь — Шадоу обхватывает сразу два возбуждения за раз и тянет, мучает, ведёт неспешно вверх, дабы потом резко опуститься вниз. У него и самого пальцы поджимаются от таких резкостей и перебиваемых сладкой негой неспешностей. Это похоже на какое-то глупое и затянутое представление, где оба актёра давно готовы начать и закончить, но запутавшийся сценарист лишь неумолимо тянет события до неизвестной концовки. Пальцы на бледных ягодицах — так пошло и ожидаемо, однако, всего на миг, но Милк взволновался. Это почти незаметно, ведь одна секунда замешательства разделяет две единообразные пелены наслаждения в голубых глазах. Вот только Ванилла видит это, замечает как никто другой, а потому его поцелуи в тот же миг становятся нежно-успокаивающими, такими, будто мягкой кожи касаются крылья утренней бабочки. — Щадишь меня, энигма? — на выдохе вопросом опаляет чужую шею Милк. Он уже чувствует, как пальцы Пьюра проникают всё дальше, всё глубже, однако не пытается помешать. Он смирился и сдался. — Люблю тебя, альфа, — совершенно честно и без раздумий отвечает ему Ванилла. И смотрит он при этом так чётко и пылко, что не верить ему просто не получается. Проникновение в необычном месте ощущается точно так, как и думал Шадоу — странно и будто бы излишне. Вот только чужая свободная ладонь быстро выводит эти мысли из его головы. Она движется ловко, будто змея, скользит и накрывает его собственную поверх двух возбуждений. Что ж, теперь сопротивляться становится практически невозможно. Хотя, Милк, конечно же, попытается, но чуточку позже. Однако ж, кто знал, что любые мысли вмиг перестанут существовать, стоит Ванилле взять буквально в свои руки ту игру, которую затеял Шадоу. Энигма сразу же показывает, что продолжать этот детский лепет не намерен — горячая ладонь двигается уверенно, размашисто и так до одури хорошо, что, кажется, ещё чуть-чуть и Милк позорно собьётся с нужного пути. Ещё и странные, но с каждым разом становящиеся более привычными движения сзади ничуть не помогают. И именно в тот момент, когда Шадоу почти не отличает реальность от внутренних метаний, внутри становится неожиданно пусто. Будь в этот миг мужчина в более осознанном состоянии, то обязательно бы обеспокоился предстоящим событием. Вот только рядом с ним его Нилли — пылающий, нежный и обходительно-пьянящий, а потому ни о чём кроме желания перейти к основному блюду в его голове не остаётся. Даже страха. — АХ! — резко вскидывается, напрягается Милк, когда его аккуратно приподнимают за бёдра свободной и влажной ладонью, а в следующий миг растягивают уже далеко не пальцами. Хвала богам и рациональности Пьюра, что это происходит достаточно медленно и аккуратно, чтобы пылающая страсть смогла подмять неприятные ощущения из-за вторжения. — Прости, моя пташка, — нежно и абсолютно глупо-неподходяще для них шепчет Ванилла, вцепляясь в крепкие бёдра и не позволяя дрожащим от напряжения ногам альфы уронить его в пучину боли и недопонимания. — Ох, чёрт, Нилли, — на каждом выдохе выпаливает Милк, чувствуя себя необычайно раскрытым. Таким, каким он не был никогда в своей чёртовой жизни. Таким, каким он не станет больше ни с кем, кроме этого самовольного энигмы. Стоит дрожащим бёдрам встретиться с горячим пахом, как два стона сливаются в один — Ванилла тоже не железный, а чувственная узость неопытного в этом плане партнёра бьёт наотмашь только одним осознанием её существования, не говоря уже об ощущениях телесных. Альфа же, со своей стороны, держится лишь на ощущении чужого дыхания у своего плеча и всё ещё не ушедшего никуда возбуждения. И именно это же подгоняет его на то, чтобы спустя пару мгновений попытаться подняться вновь. — Тш-ш-ш, не спеши, — сглаживает углы чужой неловкости Ванилла, вновь и вновь целуя холодные напряжённые плечи и ладонями сдерживая поспешность альфы. Он и не ожидал, что тот, кто всегда кичился своим опытом, покажет его в столь странном виде. Вот только и сам Пьюр, спустя минуту такой неспешности, готов плюнуть на всё и перейти к тому, что так долго ждал — сексу. Настоящему, откровенному и не скованному никакими рамками и правилами приличия. Такому, о котором можно только неловко мечтать под вечер или в ночных снах. Тому, что случится прямо сейчас, стоит только Милку пробурчать нетерпеливое: — О Боги, Нилли, да двигай ты уже своим членом, — это именно то, чего не хватало для срыва последних тормозов. Оба они имели в своих послужных списках множество партнёров, однако ни один не приблизился с ними к той самой черте, когда уже не существует сознательной, рациональной человеческой части, а балом правит животные инстинкты, перебиваемые лишь телесными позывами. Всегда что-то сдерживало, что-то мешало — будь то желания партнёра или собственное настроение. Однако сейчас всё это перестало существовать — ни социума, ни ролей, ничего. Только сцепившиеся в страстном танце тела, делящие один жар на двоих. Движения поначалу неспешные, даже лениво-нежные, однако хватает лишь одного недовольно-усталого вздоха со стороны Шадоу, как всё в ту же секунду меняется — теперь альфа только успевает цепляться за лежащего под ним энигму, чтобы позорно не слететь с таких мощных подлётов. А уж ощущения полной, всепоглощающей наполненности — от этого Милк уже совсем не сдерживаясь стонет, вскрикивает и теряет последнее дыхание в попытках ухватить хоть кусочек кислорода для своих горящих лёгких. Смуглые пальцы с силой впиваются в бледную кожу — потом точно останутся следы. Вот только Шадоу уже глубоко плевать на следы, на чужие взгляды и даже на безбожно проигранные Сапфиру деньги. Единственное, что его сейчас волнует, так это насколько изменятся пьянящие ощущения проникновения и раскрытия, если Ванилла изменит позицию, возьмёт контроль на себя и позволит альфе забыть даже собственное имя. Благо, долго грезить о несбыточном не приходится — Пьюр будто чувствует эту немую мольбу в чужом взгляде и движения, а потому, в одно ловкое и слитное движение, заставляет Милка безвольной куклой упасть на раскинувшиеся под ним простыни. Угол меняется вместе с позой и теперь при каждом чувственном проникновении из глаз альфы летят искры невозможного удовольствия. Слишком хорошо и слишком много — эти фразы останутся ожогами на малиновых губах Милка, которые тот в попытке придержать улетающий кислород кусает и мучает пуще чужой кожи ранее. Оказаться между кроватью и разгорячённым энигмой — это как между молотом и наковальней. Вот только молот не пытается одновременно с этим перестроить весь твой внутренний мир, оттого ситуация Милка буквально на грани безумия и осознанности. С каждой секундой, с каждым движением, с каждым громогласным ударом ягодиц о чужой пах — Милк всё ближе подходит к краю желанной концовки. Ванилла тоже ощущает этот жар, этот пламень, что растекается от самого низа, по животу и до груди, где заполошно бьётся сердце. Он поудобнее перехватывает такие идеально-длинные и крепкие ноги Шадоу, проникая глубже, резче и размашистее — уже без всяких тормозов и лишних мыслей. По прямой до финиша, пока оглушающая волна удовольствия не заставит их простонать в унисон и слиться в крайнем, но не последнем поцелуе — чувственном и почти невинно-нежном на фоне всего того, что успела увидеть эта спальня. И только утром, с трудом разлепляя заспанные глаза и выбираясь из кокона чересчур жарких объятий своего уже, наверное, полноценного парня, Милк осознает, что вообще сотворил. Для приличия, конечно же, посидит пару минут в тишине, пересматривая картины своего безумия во всей красе, будто бы в его голове была встроена какая-то маленькая камера. Потом же, резко подрываясь с мягких простыней, побежит в коридор за забытым телефоном, чтобы трясущимися то ли от волнения, то от негодования пальцами набрать такой нежеланный, но обязательный номер в приложении своего банка. После, конечно, он вернётся обратно в комнату, сиротливо пошаркает босыми ногами по полу, но, по итогу подмёрзнув от отсутствия всякой одежды, аккуратно поползёт к горячему и всё ещё так соблазнительно спящему энигме. Устроится поудобнее, пару раз вздохнёт с деланным недовольством, а потом уснёт, так и не поняв, что всё это время за ним пристально посматривали, дабы точно удостовериться в том, что мятежное сознание альфы не придумает новую проблему для их новорождённых отношений. Но спустя время, конечно же, наблюдатель тоже заснёт, нежно обнимая того, от кого пахнет черникой и уже въевшейся ванилью. И только проснувшийся спустя ещё пару часов Сапфир с довольной улыбкой обнаружит, что на его балансе стало в сотни раз больше денег, нежели было раньше. И никто уж точно не узнает про этот маленький секрет.