Запретная связь

Эпилог. Чёрный Огонь Правды В полумраке кабинета, пропахшем старыми книгами, пылью и терпким ароматом выдержанного эля, царила тишина, нарушаемая лишь мерным скрипом пера. Самопишущее перо, водимое незримой волей, выводило на пожелтевшем пергаменте последние, замысловатые завитушки, ставя точку в долгой истории. Сильно постаревший Антонин Долохов, чьи некогда угольно-чёрные волосы стали цветом пепла, а лицо испещрили морщины, словно карта былых сражений, тяжело поднял взгляд на своего собеседника. Юноша, сидевший напротив, казался пришельцем из иного мира. Хельги Стурлусон, молодой, но уже нашумевший писатель-маг. Его утончённая, почти андрогинная красота была отстранённой и гипнотической. Длинные, густые волосы, чёрные как смоль, мягко ниспадали на плечи, оттеняя фарфоровую белизну кожи. Чёткие скулы, мягкий овал лица, полные, чуть тронутые розоватым оттенком губы. Но главным были глаза — огромные, тёмно-карие, почти чёрные, с глубоким, завораживающим взглядом, в котором читалась многовековая мудрость не по годам. Он был одет в чёрную атласную рубашку, небрежно расстёгнутую у горла, обнажающую тонкую шею с изящным ожерельем, чей тёмный кулон в форме паука казался каплей ночи. Долохов смотрел на него с немым вопросом, с грузом прожитых лет и унесённых в небытие тайн. Голос русского мага прозвучал хрипло, вырываясь из глубин памяти, где хранились образы кровавых битв и лиц давно умерших товарищей. — Напиши правду, — сказал он, и в этих словах была не просьба, а завещание. Последняя воля последнего хранителя истории. — Это единственная моя просьба. Хельги улыбнулся. Его улыбка была неяркой, загадочной, тронувшей уголки его прекрасных губ. Он медленно протянул руку — длинные, изящные пальцы с аккуратными ногтями — и коснулся ладони Долохова. Прикосновение было прохладным и в то же время обжигающим, словно от прикосновения к древнему артефакту, хранящему тёмную энергию. — Не сомневайся, — ответил юноша, и его голос был низким, бархатным, словно шёлк, стелющийся по камню. — Только правду. Целиком. Без прикрас и без страха. Их историю стоит рассказать. Со всей её болью, грязью и... той странной, уродливой красотой, что рождается на стыке ненависти и любви. Он отвел руку, и его тёмный, «колдовской» взгляд утонул в пергаменте, где застыли последние строки. «...и в конце остаётся лишь вой одинокого волка, затерянный в вечности, да тихий шёпот правды, которую не в силах похоронить ни время, ни забвение». Самопишущее перо замерло. История была закончена. Правда, страшная и прекрасная, вышла на свет, чтобы жить своей собственной жизнью. А в комнате, наполненной тенями прошлого, сидели двое: старый воин, нашедший последнее утешение в памяти, и юный маг, в чьих глазах горел чёрный огонь вечных историй. Хель заворожено глядел на русского мага, ликана, человека с сердцем Волка, и внутри становилось как-то.. Волнующе. Непонятное чувство заставляло сдерживать дрожь в руках. Становилось жарко, хотелось подставить разгорячённое лицо прохладному ветру. Глупое сердце рвалось из груди навстречу свободе. Ох, он бы не отказался дышать лесным воздухом, с упоением слушать, как шумят верхушки сказочного леса на ветру, снестись всеми лапами навстречу свободе! Замявшись на долю секунды, юноша тихо спросил ульвера: — Скажи, ты..любил Фенрира? Сердце застучало с новой силой где-то у самого горла. Долохов перевел взгляд со своих сцепленных в замок рук на юношу, словно впервые увидел его. — Что? – хриплым голосом спросил мужчина. – О чем ты? Фенрир был похож на меня. Волчья кровь роднила нас, он был хорошим товарищем, и несомненно, я чувствовал его. Мне очень жаль, что Фенрира сейчас нет в этом мире. Словно кусок сердца вырвали, но это не та любовь, о которой ты думаешь, человек. Хель стыдливо опустил глаза. И зачем он сморозил явную глупость? Долохов вновь ушёл в себя, а душа юноши встрепенулась в неясной тоске.