Призрак Оперы «R»

Воздух и лёгкие ненавязчиво, но упорно наполнялись ароматом, исходящим от покоящейся на тёмном дереве алой розы. Белокурый юноша до побеления костяшек пальцев хватался за выступ комода, на котором ярким пятном выделялся цветок, и упорно вглядывался в собственное отражение. Небольшое зеркало, висящее ровно над мрачным предметом мебели, своим размером позволяло лишь рассматривать собственное лицо, но Ричард всё же видел всю комнату позади себя и свою спину в светлом шёлке рубахи, ведь на противоположной стене расположилось широкое зеркало в полный рост, словно врата в иной мир. Ангельский, если этот был полон демонов. Серые глаза болезненно поблёскивали, гладкая кожа, будто трещины на мраморе, истязалась морщинками от переживаемой борьбы в душе, покрывающих её мраком воспоминаний...или фантазий на чьи-то слова, далёкие, срывающиеся в крик. Последний раз, когда он слышал голос матери, наполненный хоть какой-нибудь эмоцией. Однако, если образ матери преследовал юношу при бодрствовании, то отец являлся в кошмарах. Герцог Окделл играл сыну на альте, когда тот устраивался в постели или жадно хватал каждое движение смычка по струнам у камина в родном доме. Таким он запомнился маленькому мальчику: вдохновлённым музыкой, с мягкой улыбкой на губах и горящими теплом ко всему окружающему серыми глазами. Теплом, которое Ричард так отчаянно пытался отыскать в собственных, точно таких же, как у отца, пробуждаясь глубокой ночью с ощущением сковывающего страха в груди и мокрыми от слёз щеками. Маленький Дикон только слышал о жуткой смерти отца, однако разум решил, будто он видел безжизненный силуэт, на шее которого жестокой змеёй обмоталась верёвка. Светлый, уютный, родной для мальчика голос задушили. Возможно, поэтому ему пришлось сделать так, чтобы прорезался свой, а вовсе не положение обедневшей герцогской семьи вынудило быстро повзрослевшего и единственного сына устроиться в Оперу. Ричард всячески пытался искать более романтичное значение своей деятельности. Мать же, когда прекращала безуспешные попытки выдать дочерей замуж, старалась выгодно женить сына, что не так давно стало у неё...выходить. Дикон вовсе не с влюблённым и томным вздохом вспомнил хрупкую фигурку, шоколадные кудри и невинные широко распахнутые глаза племянницы директора Оперы. Ричард ещё больше скривился, а в голове змеиным шипеньем зазвучал оркестр из шёпота жителей Оперы о более близких, нежели родственные, отношениях дяди и племянницы. Конечно, ласковым своей холодностью глазам Катари почти удалось развеять гадкое ощущение в душе юноши, но теперь, во мраке ночи, полном одиночестве собственной спальни их воздействие, словно морок, растворилось. Матушка рассчитывала на богатство потенциальной невесты для сына, девушка рассчитывала на богатство потенциального жениха, ведь Опера для него так, увлечение для души. И первой было безразлично, что театр уже несколько лет бедствует из-за несостоятельности глупого директора, а второй — что семья Окделлов разорилась со смертью Эгмонта. Хотя, возможно, бедной Катари важнее было выпорхнуть из гнезда, полного разврата и греха. В этом случае стать её спасителем Дикону виделась священной миссией. Дикон глубоко вдохнул. Окружавшие его нежные бутоны, молочные и светло-розовые, бледные и поярче, старые и молодые, совершенно не благоухали, чему он с одной стороны был рад, ведь иначе бы разболелась голова (которой и так было нелегко с наполняющими её мыслями), а с другой — неприятно: все эти цветы, которых было по сотне в каждом углу гримёрной, совершенно не пахли. Такие же искусственные, как и весь мир вокруг него. Как и возлюбленная в детстве Опера, когда он взирал на всё любопытными, открытыми жизни глазами. Ричард опустил взгляд вниз, на гладкую, блестящую поверхность тёмного комода. Эта роза...отличалась от всех остальных, что дарили ему во время поклонов залу после представления или приносили в гримёрную-спальню букетами. Алую, единственную с необрезанными шипами и перевязанную чёрной лентой ему бросали на сцену под ноги ровно в тот момент, когда пытающийся отдышаться Ричард мило улыбался и сгибался в поклоне перед аплодирующим залом. С недавних пор полным залом. Если бы не Ангел... Деньги начали течь в театр около двух месяцев назад, когда ранее безмолвный юноша, всегда находящийся на заднем плане и второстепенных ролях, впервые предстал перед публикой в главной роли в новой постановке. Директор так и не признался, откуда у него возник этот сценарий на руках, ноты, распределённые роли и всё в одной кожаной папке, которую он представил труппе. Ричард до сих пор помнил охватившую его дрожь, когда услышал своё имя тем вечером. Хоть Фердинанд и упорно отмалчивался насчёт происхождения драмы и восхождения звезды Окделла, Дикон связывал это с так внезапно появившимся в его жизни Ангелом. Ангелом Музыки. Незримый обладатель чудесного голоса, мелодичного при пении, мурлычащего при разговоре, но всегда так нежно властного, изменил жизнь юноши, его самоощущение, мировоззрение, просто показав, на что Окделл сам способен и какой прекрасной может быть реальность. Ричард, кажется, помнил каждый урок, каждую минуту, проведённую в сладком плену этого голоса. Сейчас это всё, что ему оставалось — помнить; Ангел исчез так же внезапно, как и явился ему, стоило Дикону получить эту одновременно дорогую сердцу и ненавистную роль. Да, о нём узнал город, высший свет, на него восхищённо взирал огромный зал главного театра страны, девушка, хоть и с сомнительной репутацией, но всё же мечта трети мужчин не только театра, но и всех тех, кого Ричард знал в принципе, заинтересованно смотрела именно на него...Юноша был благодарен судьбе за эту возможность проявить себя, занять хоть что-то значащее место в мире, заработать денег, чтобы хотя бы повременить с незавидной судьбой сестёр быть отданными в руки нелюбимых ими мужчин, которых выберет мать, глядя лишь на толщину кармана тех, а не размер сердца, бьющегося под рёбрами. Собственное же тешилось сей мыслью о благе, что приносит его голос, натура, но всё равно неприятно, зудяще тянуло при воспоминании о нём... Том, о ком рассказал ему однажды отец. Маленький Дикон тогда слушал о своём личном Ангеле Музыки с бешено колотящимся в груди сердечком. По словам Эгмонта, Ангел должен был лишь охранять его и аккуратно направлять в творчестве, но со смертью отца, как заключил Дикон, незримому хранителю пришлось расширить спектр своих обязанностей и даже заменить юноше единственного по-настоящему близкого ему когда-то человека. Теперь же он потерял их обоих. Скрывал горечь от этого даже от самого себя, делая вид, что не зовёт отчаянным шёпотом одного из них после кошмаров о другом. Ангел исчез, но в финале премьеры появились розы. Единственные благоухающие розы. Алые розы. Дикон лёгким жестом смахнул с бледной щеки предательницу-слезинку и ловкими тонкими пальцами подхватил опасный стебель, нарочно вдавливаясь мягкой кожей подушечек в острые шипы, чтобы выступила в цвет бутона кровь, а тело ощутило боль ещё где-то, кроме области груди. Ричард поднёс цветок к лицу и неспешно, но жадно вобрал в себя сладкий, дурманящий аромат. Сознание охватил ранее неиспытываемый дурман, птица в груди заколотилась быстрее, охваченная страхом неизвестности, юноша в панике распахнул глаза и поднял их на своё отражение. Последним, что осталось в угасающем с невиданной скоростью сознании, были синие глаза.