Стена зеленая. Обои шершавые.

Я открываю глаза в панике. Тело чувствует, что крепко заснуло, времени явно прошло больше, чем нужно, и я вскакиваю на диване, как была, лицом к стене. Сажусь на пятки, торопливо включаю телефон. Таймер гордо отсчитывает секунды, показывая «6:34:.». Я ввела не семь минут, а семь часов. Просто блестящее продолжение дня. Времени прошло достаточно, чтобы шея стала болеть от движения, а горло саднило. Обезболивающие немного помогают, но я рассчитывала, раз уж придется общаться с еще одним не-пациентом, хотя бы объяснить ему основные правила до того, как накроет. Пока еще могу работать более полноценно… Могла. Шепотом выругавшись, потираю глаза и собираюсь встать, но слышу смешок. Знакомый до противного, спровоцировавший все сегодняшние беды голос… Но, чтоб его, такой грустный и уставший, что злиться невозможно. Тим сидит в моем кресле неловко, на краю. Как гость. Не чувствует себя дома. В его руках одна из книг с моей полки. Я сразу узнаю не конкретное произведение, но серию, и это не для новичка. — Тебе нужно что-то попроще, — хриплю, переключаясь на незначительные детали. До последнего не хочу полностью переключать внимание на самого Тима. Даже краем глаза за два его коротких появления в поле зрения я успела заметить, что он стал больше раза в два. Чтобы не вдаваться в детали нового мужественного вида бывшего, отхожу к полке. Приходится напомнить себе, что он меня бросил. Кажется, что это было в прошлой жизни. Неудивительно, мой мир перевернулся с появлением Мирона, и за эти три с половиной года, действительно, я увидела целую жизнь. Но это не повод забывать и все прощать. Тим меня бросил. — Лучше начать с этой, — предлагаю ему более понятную для начинающего книгу. Скорее научпоп, чем настоящая научная литература. — Спасибо. Эта действительно сложная, — жалуется Тим и отдает книгу виновато, но я вижу, что он осилил двадцать страниц. — Ты все это знаешь и понимаешь. С ума сойти можно. — Этим обычно занимаются мои пациенты, — позволяю себе едкую шутку, раз уж я не на работе. Положение у нас оказалось интересное. Тим почти в статусе пациента: зависимый, виноватый и больной. Но я не в статусе врача и не должна быть профессиональной, терпимой и грамотной. Вернув сложную книгу на полку, немного медлю. Теперь-то придется вернуться и посмотреть на Тима полноценно. Сердце сжимается, в животе гири, а более-менее здравая часть рассудка кричит заканчивать эту дурацкую авантюру. — Прости, что я зашел без приглашения. Оба раза, — гудит Тим монотонно, почти без чувств в низком голосе. — Мне показалось, что что-то случилось. — В первый раз не показалось, но это не повод вламываться, — поясняю терпеливо, усаживаюсь на диван. Тим все-таки не пациент, с ним не нужно так себя держать. Никакой серьезной тети в кресле. Я позволяю себе опустить голову на руку, расслабить и положить ноги набок. Они тонут в мягком диване, только теперь я вспоминаю о дурацких носках. Наверняка за полчаса Тим уже все рассмотрел, так что оставляю их в покое. — Это нормальная часть сессий, — поясняю дальше, все еще старательно глядя куда угодно, кроме лица Тима. Его руки нервно теребят предложенную книгу, палец ерзает по острому уголку обложки. Они не изменились, только стали бледнее, и, кажется, из-под рукава выглядывает шрам. Но обе на месте. И ноги, вроде, тоже. — У тебя все пациенты… такие? Тим задает вопрос неловко, неуклюже. Не может сказать напрямую или грубить, потому что сам ощущает себя пациентом. — Да, — отвечаю, не жалея его. — Я работаю с травмированными людьми. И их травмы бывают опасными, далеко не безобидными. Но мне они угрожают меньше, чем им самим. Наконец, поднимаю глаза и на его лицо. Черты округлились, оформились. Не такие угловато-детские, как раньше. На искусанной нижней губе большой темный шрам. Веснушки стали еще отчетливее, когда кожа побледнела и вечный загар сошел. На висках, как я предполагала, седина, и даже на светлых русых волосах, побритых почти под ноль, ее блеск ни с чем не перепутать. Тим не смотрит на меня. Может, тоже боится заметить эффект, произведенный годами, или, что хуже, его отсутствие. Может, его терзают стыд и вина, как и всех пациентов, которые все же добираются до психотерапевта из-за ПТСР. Может, у него есть и еще причины себя винить, касающиеся меня. — Ты прогнала меня, потому что я мог сделать хуже? — Твое присутствие как минимум нарушило врачебную тайну. Даже если бы ты знал, как действовать, это нарушение этики, угрожающее моей репутации и карьере в целом. — Делаю паузу, прикладываю ладонь к шее. Долго говорить теперь тяжело, но тепло помогает. — Но и спровоцировать ухудшение флешбэка ты тоже мог. Тогда вы оба могли бы получить травмы, и, опять же, последовали бы репутационные проблемы для клиники и для меня. Только в этом случае из-за нарушения протокола безопасности. Я объясняю терпеливо, как ребенку. Тим, как маленький, не смотрит в глаза. Но я представляю, что в его широкой, неровно вздымающейся груди, бушует много чувств, которые он не умеет показывать, и молчание становится единственным спасением. — То состояние, когда человек выпадает из реальности в воспоминания, называют флешбэком, — перехожу от общих разговоров о прошлой ситуации и работе психотерапевта с буйными пациентами к конкретике. — Сегодня это был он. У тебя случаются флешбэки? — Из-за них я тут, — Тим говорит тихо и все также ровно, без единой выраженной эмоции. Он одновременно пуст и переполнен до краев. В нем столько всего, что ни доли процента нельзя выразить. — Ты позвонил мне вчера после флешбэка? — Да. — Стало хуже, чем было раньше, или это впервые? — Хуже. Он отвечает односложно. Смотрит в пол. Трет уголок книги. Кусает губы с внутренней стороны. Это незнакомый, чужой мужчина, разбитый на куски и не имеющий сил собрать себя. Но я все еще вижу в нем Тимофея, которого знала. Своего Тима, умеющего улыбаться. Он есть там, внутри, за толщей страданий и ужасов, которые пришлось пережить. Он напуган и ранен. От того, что приходится проходить по возвращении, он страдает и даже не может в этом признаться, потому что тогда своими руками разрушит собственную жизнь. — Ты можешь назвать событие, которое привело к ухудшению состояния? Какой-то стресс или… — Сослуживец, с которым мы вместе вернулись, повесился на днях, — не задумываясь, четко рапортует Тим, будто готовился. — Я сожалею, — говорю не очень эмоционально, но четко и достаточно громко. Насколько позволяет горло, конечно. — Вы были близки? — Он был другом. Мы неделю назад встречались, и я не заметил ничего странного. Он смеялся и… Тим тяжело вздыхает и закрывает лицо ладонью. Впервые его голос стал не монотонным. Сорвался на последнем слове, а потом пропал. — Даже самую тяжелую депрессию не всегда видно со стороны. Особенно близким, — говорю негромко, пока Тим берет паузу, чтобы прийти в себя. — Очень важно вовремя обратиться за помощью. В идеале — профессиональной, и я бы все же настаивала, чтобы ты нашел незнакомого психотерапевта. Но прийти хотя бы ко мне уже очень правильный шаг. — Лика… Он больше ничего не говорит. А меня будто прожигает насквозь. Тим произносит мое имя, словно вырывает из груди, приросшее к сердцу. Через усилие, с болью, тихо. Будто мое имя по какой-то причине сокровенно. Мне и самой становится больно. — Я не знаю, что мне делать, — признается Тим, и я понимаю по тону, что сегодня со мной он откровенен так, как ни с кем не может быть. — Давай начнем с техник заземления. — Я переключаю его внимание с беспомощности на способы с ней справиться. К тому же, мне и самой нужно взбодриться и рассказать о чем-то более конкретном, не забивая голову своими и чужими чувствами. — Это поможет держаться за реальность, если ты почувствуешь, что сознание уходит. Мужчина только несколько раз кивает, преданно глядя на меня, как на обладающее тайным знанием божество. Так делает Мирон… — Тебе нужно переключить внимание на предметы в настоящем. Тактильно, визуально, аудиально… Ты сможешь найти лучший способ со временем, но сначала придется пробовать и подбирать. Вариантов много. Потрогать разные текстуры, называя их и описывая словами про себя или в слух. Найти взглядом в помещении предметы определенной формы или цвета, считая количество. Сосредоточиться на звуке, присутствующем только здесь. Объясняю, а мои собственные мысли с сыном. Мирон смотрит также. У него отцовские глаза, за исключением цвета. И брови. Он уже несколько раз спрашивал, где папа, но пока хватало самых простых ответов: «папы нет», «папа далеко». Скоро он дорастет до вопроса «почему». Потому что папа сломан войной. Потому что папа небезопасен. Потому что, возможно, папа вообще никогда тебя не хотел и не планировал. Потому что папа сам ушел еще до того, как о тебе узнал. Я так не хочу давать своему малышу даже риск почувствовать себя виноватым в отсутствии отца. Отца, который даже не знает о нем… Но честное объяснение тому, что воспитываю его одна, так и не сформулировала. Снова цепляюсь за прошлое и надеюсь, что обойдусь теми же средствами, которые работали с двухлеткой. Но Мирону скоро три… — Например, — говорю дальше негромко, спокойно, — здесь зеленая стена и шершавые обои. Книга в твоих руках белая с черной надписью. У нее матовая текстура с глянцевыми лаковыми элементами. — Твердая обложка, угол острый. Проклеен не идеально, слой бумаги отходит, — продолжает Тим, обращая внимание на другое, но отлично справляясь. — Вот так, — тихо одобряю, стараясь не сбить. — Твои туфли черные, лаковые. Носки пушистые, зеленые, — он проговаривает это машинально, снова не окрашивая эмоционально, а меня тянет улыбнуться. Со старым Тимом, которого я знала, мы бы посмеялись. — Еще здесь сладко пахнет. Наверно, ванилью? — Он не поднимает глаз от моих носков. Сильно кусает свою губу, морщится от боли. — Не уверен, что так пахнет ваниль, но ты ее любишь. — Это ваниль, — подтверждаю, обезоруженная. — Так пахнет ваниль. — Хорошо. — Тим вдруг улыбается, если это можно так назвать. Уголки губ напрягаются, словно забыли, какое движение нужно делать, и слегка ползут вверх. — Ты здорово справляешься, — не сдерживаюсь от эмоционально окрашенного комментария. Точно прекращаю быть врачом и становлюсь подружкой. Кошмар. — Давай закончим на сегодня… Мне нехорошо. — Неудивительно, — Тим сжимает руку на книге, подушечка его пальца чуть скрипит, проходясь по глянцевым элементам обложки. — Мы продолжим через неделю. Ты пока можешь попрактиковаться и почитать книгу, — оправдываюсь, слегка напряженная. На секунду мне действительно кажется, что, завершая встречу, я его разозлила. — Спасибо, — мужчина стучит книгой по ладони пару раз, как бы примеряясь к ее размеру. — Я знаю, что ты не должна мне помогать, тем более после того, что было сегодня и вообще… Виноватый взгляд потуплен, брови нахмурены. Между ними появилась маленькая морщинка. Его разозлило не окончание беседы. — Мы не договорились об оплате, — наконец, приводит он свой монолог к точке, которая снова разделяет нас. — Ничего не нужно, — говорю резче, чем стоило бы, и это дерет горло. — Ты не мой пациент, мы просто общаемся. Никаких денег. — Ладно, — соглашается Тим нехотя, двигает челюстью. — Могу хоть подвезти тебя? — Я сменила адрес, — нагло вру. — А новый тебе лучше не знать. — Ладно, — снова сквозь зубы. — Но мне паршиво принимать помощь просто так. Я не хочу тебя использовать. — Я подумаю об этом позже, если мы добьемся какого-то результата. Обещаю ему, хотя сама уже знаю, какова единственная просьба. «Постарайся не злиться и не волноваться, когда кое-что узнаешь». Но рассказать все станет возможно только если Тим сможет вылечиться. Только поэтому, может быть, я смогу и захочу, чтобы он знал. Но это случится нескоро.