Стена зеленая. Обои шершавые.

На следующей неделе место для Тима нашлось утром четверга. Я надела костюм печеньки с шоколадом, как емко охарактеризовал его Мирон, и черное пальто в пол. Осень уже вступала в свои права, но так хотелось продлить лето, что я надела с теплыми ботинками тонкие колготки. Пальто спасало от ветра, а в кабинете ждали туфли на смену. Тимофей, конечно, пришел заранее. Мне пришлось пройти мимо него, прежде чем я попала в кабинет. Я старалась вести себя естественно, чтобы мой приход не выглядел как дефиле. Честно ведь всегда так одеваюсь, не ради него. — Дай мне пять минут переодеться, — предупреждаю без приветствия, открывая дверь ключом, а потом ускользаю, не дожидаясь ответа. Очень непрофессионально с моей стороны даже не поздороваться. Я как будто стараюсь нарушить все правила, чтобы никто не подумал, что допускаю работать с бывшим, но на самом деле просто не готова к любезностям. Каждое доброе слово — бусинка надежды. Соберу слишком много, надену на шею и задушусь прекрасным ожерельем. Да, я запрещаю себе быть с Тимом доброй, даже когда жалею его. Не потому что такова грань, проводимая этикой. Потому что мне будет вдвойне больно сопереживать ему. Пальто на вешалке у двери. Ботинки под ней. Вместо них теперь туфли на низком каблуке. Я открываю дверь, приглашая Тима в кабинет без лишних слов, одним жестом. На этот раз занимаю свое законное место в кресле. Мужчина входит и первым делом кладет на стол книгу, взятую у меня в прошлый раз. — Еще раз спасибо, — говорит как я, без лишних церемоний. — И за рекомендации тоже. Я не успел прочитать только последнюю, — не садится, падает на диван, будто только что не сидел в ожидании в коридоре, а держал гору на плечах. Наверное, каждая минута его жизни сейчас ощущается как гора на плечах. — Не нашел, где купить. — Наверное, тираж закончился. Я дам тебе свою, — предлагаю, уверенная, что на полке у меня есть все книги, которые придут на ум для рекомендации. — Может, сразу несколько? Тим, провалившись в мягкое сиденье дивана, сутулится. Кресло заставляет держаться в тонусе и сохранять холодный рассудок, а вот диван специально выбран таким, чтобы на нем трудно было оставаться в режиме обороны. Сейчас Тим там впервые. Выглядит хуже, чем в прошлый раз. У него отросла грубая щетина, на губах нет живого места от корост, под глазами синяки. Скорее всего, бессонница, кошмары и тревожность. — Послушай, Тим, — говорю негромко, вкрадчиво, чуть наклонившись вперед и упираясь локтями в колени. — Не думаю, что тебе стоит так быстро читать. Нужно успевать осознать и проработать то, что усвоишь, хоть частично. — Я успеваю осознать, — защищается мужчина с усталым вздохом. — Просто… Лик, я правда хочу снова быть нормальным. Он смотрит мне в глаза напрямую. Кажется, впервые после расставания. Сердце падает, как сорвавшись с обрыва. В его потускневших зеленых глазах я вижу руины того, что было моим Тимом. Но еще вижу надежду и обещание. — Я хочу с этим справиться. Вижу, как он измотан травмой, как измучен прошлым, не желающим отпускать, как обессилел от боли. Знаю, что он говорит искренне и что никто никогда не слышал от него чего-то более честного и личного. Хочу сказать, что понимаю, чувствую, знаю, как ему тяжело. Но это слишком не то что для терапевта, даже для бывшей. — Хорошо. Я дам тебе столько книг, сколько ты посчитаешь нужным. Если не успеешь прочитать, отложишь. — Спасибо. — Тим вздыхает и роняет голову на руки. Одно признание, похоже, утомило его, отняв остаток сил. Для начинающего он делает слишком большие рывки в борьбе и может не справиться из-за того, что задаст высокую планку. — Тебе не нужно спешить, Тим, — снова пускаюсь в мягкие объяснения я, сцепляя свои руки и с усилием сжимая ладони. — Это марафон, а не спринт. Нельзя потратить все силы в начале. Он молчит тяжелую минуту. — Я понимаю, — наконец, тихо выжимает два коротких слова. Сейчас ему критически необходима помощь, чтобы хотя бы говорить, и я снимаю часть веса с его опущенных плеч с помощью наводящего вопроса. — Какие у тебя симптомы? — Флешбэки редко. В основном кошмары и навязчивые мысли. Как только остаюсь один, мне кажется, что я схожу с ума. Слышу его голос глухо. Тим держит опущенную голову руками и говорит себе в грудь. Не может посмотреть, потому что больше своих кошмаров боится, наверное, только реакции окружающих на них. Поэтому зачастую военные не обращаются за помощью. Осуждение, гнев, страх, отторжение общества. А напуганные люди не очень склонны проявлять понимание и терпимость. — Ты видишь разные сны? — Чаще всего два конкретных, но бывают и другие. Тим еле дышит, весь напряжен. Я очень стараюсь не нарушить его хрупкое ощущение безопасности и не давить вопросами, говорить мягко, но меня и саму потряхивает. Одно дело — работать. Там я общаюсь с чужими людьми. Совсем другое — видеть любимого мужчину убитым заживо. — Что в этих снах? — задаю следующий вопрос, дыхание замирает в ожидании ответа. — Я убиваю людей. Мне хочется накричать на него. Спросить, как он мог этого не ожидать. Неужели ты не знал, что так будет? Зачем тогда было идти служить? Ради чего жертвовать собой? Что ты получил, вырвав душу и оставив ее на поле боя? У тебя была чудесная, самая лучшая душа… Но какое право я имею его винить? Кто я ему? Не-психотерапевт. Не-возлюбленная. Не мать ребенка, потому что о ребенке он не знает. — Часто тебя мучают эти кошмары? — спрашиваю вместо всего, что по-настоящему кипит в груди. — Нормально сплю только на самом сильном снотворном, которое можно купить без рецепта. Тим поднимает голову, трет шею ладонью. Смотрит куда угодно, кроме меня. — Ты принимаешь его каждую ночь? — Только когда предполагаю, что будет совсем хреново. На этой неделе пил каждый день, но с воскресенья толком не помогает. — Он прикусывает свою губу так сильно, что шипит от боли. — Что-то случилось в воскресенье? — Похороны. Одно слово, но я вижу, как оно выжимает из Тима остатки жизни. Специалист во мне окончательно сдается, остается только привычка спрашивать перед каждым действием. — Могу я сесть рядом? Мужчина поднимает на меня слегка удивленный взгляд. Я только вопросительно вскидываю брови, ожидая ответа. Он открывает рот, но не произносит и звука, молча кивает. Я пересаживаюсь на диван на небольшом расстоянии от Тима. Ноги быстро выскальзывают из туфель и опускаются на холодный пол, чтобы бедра легли на сидение спокойно. — Могу я сейчас быть твоим другом, а не врачом, и прикоснуться? Мне хочется этого большего всего на свете, но в то же самое время я надеюсь, что он ответит отказом и не порвет мое сердце на кусочки в очередной раз. Потому что, пока я не позволила себе притронуться, он остается призраком. Болезненным, бередящим кровоточащую рану, но не полностью настоящим. Тим не знает, как я его люблю, поэтому кивает. Моя ладонь ложится на его горячую спину. Толстая кофта Тима съедает часть температуры и не дает мне обжечься. Он всегда был будто на градус теплее. От прикосновения мужчина вздрагивает, будто я изо льда. А потом бессильно роняет руки и падает на бок. Его голова аккуратно ложится на мои бедра. — Я не хочу говорить, — шепчет, не признаваясь вслух, но давая мне понять, что ему тяжело. — Пожалуйста, давай проведем оставшееся время так. Как будто я нормальный… — Ты нормальный, — произношу чуть дрогнувшим голосом, следя за его дрожащими светлыми ресницами. Глажу Тима по плечу, а про себя кричу дальше. Больше. Ты не просто нормальный. Ты замечательный, чудесный, просто раненый. Ты не плохой, а сломанный, но ты уже стараешься восстановить то, что еще может быть склеено. Ты заслуживаешь прощения, понимания и любви. Надеюсь, он понимает хоть что-то, потому что сказать я не могу. Мне тоже больно. Боль причиняет каждое движение моей ладони по его сильному, но слишком большому и чужому плечу. Каждый взгляд на бледное, уставшее лицо, когда-то зацелованное мной в каждую веснушку. Каждая мысль о том, что происходило и все еще происходит в травмированном сознании человека, которого я люблю. И каждое напоминание о том, что он меня не любит. Слеза прожигает на щеке дорожку, которая обязана будет остаться шрамом, так много убивающих чувств в нее помещено. Я убираю каплю долгим и яростным движением, с силой натирая кожу рукавом водолазки, торчащим из-под манжета рубашки. Ох, Тим… Он больше ничего не говорит. Накрывает чуть влажной ладонью мое колено, подкладывая ее под свою щеку. Не спит — вижу по движению ресниц. Смотрит в пол, о чем-то думает. Постепенно, мне кажется, спина Тима расслабляется, чуть опадает. Он медленно сбрасывает броню, хотя бы на оставшееся у нас время позволяет себе не защищаться. Почти полчаса. У меня затекают ноги, но я боюсь пошевелиться. Кажется, не дышу вовсе, хоть это, очевидно, невозможно. Потом часы на моей руке вибрируют. Беззвучный будильник сигнализирует, что пора прощаться с пациентом и готовиться к следующему. Я хочу сказать, что пора, но представляю, что голоса не будет. Долгое молчание, недавно травмированное больное горло, замершее сердце и дыхание, — у меня нет шансов заговорить уверенно и спокойно. Могу только убрать руку с плеча Тима. Он понимает правильно и сразу садится. С минуту возвращается в состояние бодрствования: прочищает горло, потирает сторону лица, на которой лежал. Скула его слегка покраснела. Если постараться, можно рассмотреть мелкую сетку моих колготок. — Ты обещала дать мне книги, — напоминает хрипло, неловко. Его сонный голос заставляет мое тело разом похолодеть. Весь жар спускается в пятки, и я будто стою на углях. — Конечно, — отвечаю после паузы, в которую тоже прочищаю горло и обуваюсь. Мне никогда не было настолько неловко в этом кабинете, и возможность отойти к шкафу — просто спасение. Пока я выбираю, Тим шуршит, наверное, приходя в себя. Потом, когда в моих руках уже лежат три томика в мягких обложках, мужчина оказывается рядом и протягивает мне взамен прочитанный. — Спасибо. Забрав книги, Тим произносит единственное слово, но в его взгляде мне мерещится слишком хорошо знакомое: «Я тебя люблю». Он уходит без прощания, будто у нас теперь так заведено, а я не успеваю обрадоваться. Обернувшись, вижу на подлокотнике дивана цветные пушистые пятна. Оранжевое и фиолетовое. Носки-монстры со смешными глазами. Тим будто нарочно рвет мое сердце на части.