Вспомнить за три дня

      Самолёт коснулся посадочной полосы как раз в тот самый момент, когда за плотным стеклом небольшого иллюминатора начали пробиваться первые солнечные лучи на темном небе, озаряя горизонт. Мужчина, прикрыв сонные глаза, со скучающим видом наблюдал, как рассвет медленно заливает поля необъятной страны. Выражение лица со спокойного, переменилось на едва хмурое, когда в голове вновь возникли воспоминания того, как он оказался сейчас здесь. Старый комод из темного дерева тихо скрипнул, поддаваясь на попытку открыть нижний ящик. Там хранились старые документы, записи, которые раньше носили статус секретности, а сейчас почти не имели ценности и прочий бумажный хлам. Слишком много времени прошло с тех лет, как Третий Рейх перестал носить статус действующей страны, однако, прикоснуться к некоторым вещам из прошлого желание посетило его только сейчас, в тихое утро среды, когда немец был полон энергии навести порядок в квартире, хотя всё итак было на своих местах и блестело от чистоты, всё благодаря чистоплотности жильца. Скорее всего, тут больше сыграл фактор скуки, которая не отпускала его уже много месяцев, превращая даже приятные занятия в серую рутину. Руки потянулись к папкам из плотного картона, потемневшего от времени. Быстро пробегая по тексту глазами, старые бумаги отправлялись в большой черный пакет, который в скором времени должен был оказаться в мусорном баке. Немец хотел было напрячься, сжечь или хотя бы залить краской содержимое, однако решил, что никто в здравом уме не захочет копаться в мусоре, просматривая истлевшую бумагу. Да и особого внимания они не привлекут, всё уже давно раскрыто и забыто, так что, осталось лишь освободить место в старой мебели. Вот полетели в общую стопку судебные дела, документы о принятии новых законов, письма от, тогда ещё, важных людей из правительства, которых давно уже нет в живых. Ящик был освобождён на половину, когда взгляд ясно-голубых глаз наткнулся на ничем не примечательный конверт, всё ещё закреплённый восковой печатью. Решив, что в нём очередное деловое письмо, Рейх взял его и уже хотел было кинуть к остальной макулатуре, как странное ощущение и не пойми откуда взявшийся интерес, заставили остановиться и взглянуть на конверт ещё раз. Ощущение повторилось, показалось знакомым, далёким, и почти забытым. Рейх вспомнил, что получал в таких конвертах письма не от министров и союзников, а от более близких ему личностей, а вернее, только одной. Сердце невольно пропустило удар и защимило под ребрами, после ускоряя свой ритм. Нахмурив тёмные брови, воплощение бывшей страны покрутил конверт в руках, оглядывая на предмет каких либо записей, но ничего не обнаружив, снял старую печать, поднимая уголок пожелтевшей бумаги, обнаружив внутри обратную сторону фотографии, на которой виднелась часть надписи. «Я, и мой самый лучший друг» - гласила надпись на русском языке, выведенная аккуратным, но размашистым почерком. Третий сразу же узнал его, было не сложно догадаться, кем являлись люди на фото, но немец все равно перевернул снимок, рассматривая двух юношей, застывших в тридцатых годах прошлого столетия. Он и Советский Союз стояли рядом, практически в обнимку, позируя напротив Московского Кремля. На лицах обоих застыла улыбка, а глаза высокого мужчины казалось и вовсе светились, выражая неподдельную радость встречи. Воспоминания из того дня сами собой ударили в голову, заставив руку, которая сжимала уголок снимка, мелко дрогнуть. Это был тот самый день, когда они с СССР подписывали пакт о не нападении на свои территории. В тот день они хорошо отметили это событие. Резко приятное чувство беззаботности сменилось наплывом ядовитой горечи, и немец скривил губы, убрав мимолетную, и без того слабую улыбку. Аккуратным и лёгким движением он сложил фото обратно, пытаясь закрыть конверт, думая, что же теперь делать с найденным. Будучи увлечённым коварными планами и политикой в те годы, Третий даже не открыл письмо, закинув в долгий ящик и совершенно случайно обнаруживая только сейчас. Резко пропало желание продолжать перебирать хлам. Быстрым движением он сгрёб отсортированные бумаги в пакет, завязав на пару тугих узлов, а найденный конверт убрал на полку, где хранились книги разных жанров. Рейх был личностью творческой и амбициозной, он мог подолгу заниматься исскустом, сидя перед мольбертом, смешивая краски в палитре для получения нужного оттенка, мог с головой погрузиться в чтение как серьезных научных статей, так и в незамысловатую литературу, любил и уважал немецкую кухню, практически каждый день вкладывая старания в готовку разных блюд на ужин. Он помнил, как в молодости учил своих друзей, а в будущем и союзников, готовить некоторые блюда, и как Королевство Италии гордо подал приготовленные руладены из говядины в сливочном пюре, ещё не подозревая, что перепутал соль с сахаром, но Японская Империя оценила креативный подход друга, а вот Рейх ещё долго ворчал. Теперь, готовя их на обед, немец машинально отодвигает сахарницу подальше. Правда, если раньше такое времяпровождение было роскошью из-за постоянной занятости политикой, то сейчас кроме как скрашивать дни различными хобби стало обыденностью, превратившись в скучную рутину. И это тревожило, хотелось больше интриг, больше общения, да даже простой ссоры с кем-то, лишь бы не сидеть целыми днями одному перед очередной картиной на холсте. Он до безумия любил исскуство, можно с гордостью сказать, что жил и зарабатывал на этом очень хорошие деньги, хоть правительство и предоставляло выплаты каждый месяц, Рейх полагался только на свои самостоятельно заработанные, благодаря онлайн заказам, создавая на холсте то, что просил заказчик, после отправляя готовую картину на адрес. Естественно, он не раскрывал своей личности, работая под другим именем и занимался только серьезными картинами. А вот выходить за приделы квартиры Рейх не любил. Не подумайте, что ему не нравился шум города, он восхищался Берлином, столицей прекрасной страны, которой управлял теперь его взрослый, окрепший сын. Третий знал этот город практически наизусть, мог любоваться архитектурой часами, прогуливаясь неспешным шагом по красивым улицам. В мыслях давно горела идея создавать этюды прямо на улице, но стоило ему появиться в популярных местах горда, он снова и снова чувствовал взгляды, цепляющиеся за пальто, за походку, за его особенность, в виде флага, образ которого сразу ассоциировался с чем-то опасным, диким и кровожадным. Обычно люди не были открыто враждебными, скорее на него смотрели с любопытством, за которым прятались страх и призрение, либо вообще отводили взгляд и обходили стороной. Прохожие открыто избегали общения с ним, и Рейх не обвинял их в этом, зная, что сам испортил себе репутацию и теперь расплачивается за прошлое. Он не боялся людей, по правде, ему было всё равно, как на него смотрят и как относятся, он привык полагаться только на себя, как с самых ранних лет учил строгий отец. В это утро что-то поменялось, сломалось внутри, вырываясь на свободу. Желание уехать, покинуть эти стены хотя бы на пару дней наростало в груди с неимоверной скоростью. Рейх думал о разных местах, которые он мог бы посетить, например навестить Австрию или Италию, но каждый раз в памяти всплывала Красная площадь с фотографии. Решение было принято быстро, хоть и с трудом. Теперь зрачки метались по комнате, а в голове составлялся список нужных вещей. Квартира была тихой, какой обычно она и была. Рейх открыл шкаф, достал небольшую, тёмную нейлоновую сумку. Потом стал перебирать вещи, выбирая, что возьмёт с собой на ближайшие три дня. Ничего лишнего кроме одежды и средств ухода он не считал нужным брать, ну и блокнот с карандашом. И тем более ничего, что могло бы привлечь внимание на досмотре, хотя желание прихватить любимый нож или пистолет было огромным. Сам он выбрал надеть утеплённые черные брюки, а серая футболка удобно расположилась под однотонным белым свитером. Всё же декабрь, и на улице довольно прохладно. Потом настала очередь документов. Международные водительские права, медицинская страховка, виза, паспорта, как обычный, так и заграничный, выданные с другой фотографией, но с его настоящим именем. Он провёл пальцем по голографической наклейке, проверил наличие дебетовых карт в кошельке, и оглядел себя в зеркале. Все было в порядке. Но перед тем как застегнуть сумку, он подошёл к книжной полке, на которой лежала недавно найденная фотография. Её нацист все же не стал класть в ручную кладь, а аккуратно положил во внутренний карман черного пальто, стараясь не задумываться, почему он брал фото с собой. Отключив телефон от зарядки, и закинув ее в сумку, Рейх удостоверился, что неприятных неожиданностей таких как разряженная батарея не предвидится, и потянувшись за связкой ключей, быстрым взглядом оглядел прихожую. Мысли о том, чего он мог не сделать, пробежали быстрым темпом в голове, но все было идеально. Фриц надел темное, короткое пальто, чем-то отаденно напоминающие верх его военной формы, поправил непослушные волосы, которые надо было по хорошему уже покрасить в черный вновь, скрывая отросшие темно-бордовые корни, да и передние пряди подровнять. Ключ щёлкнул в замочной скважине, закрывая квартиру. И по парадной раздалось эхо быстрых шагов, спускающихся по лестнице. — «Wenn es keine freien Plätze mehr gibt, dann hält mich das Schicksal selbst von dieser Reise ab» — пронеслось в голове, заставляя тревожные мысли замолкнуть, договорившись таким образом с самим собой, уже сидя в такси.       Недавно поднявшееся солнце над Берлином озаряло фасад аэропорта Бранденбург, а Рейх уже стоял у стойки регистрации, прижимая к груди паспорт и только что получивший билет на рейс, не понимая, рад ли он вообще этому. За спиной шептался поток пассажиров, где-то капало из крана в зоне фуд-корта, а над головой раздавался холодный голос диктора, объявляя посадку на рейс в Анталью. Фриц вдохнул воздух, пропитанный кофе, переведя взгляд на молодую девушку оператора в наушниках, которая не обратила внимание, кто стоит перед ней и спокойно пробила посадочный, пожелав хорошего полёта. Кивнув, немец огляделся вокруг, всматриваясь с широкие панорамные окна, за которыми виднелась взлетная полоса и несколько пассажирских самолётов компании Air Berlin, озаряемые ярким солнечным светом. После того, как билеты вновь были проверены дружелюбной стюардессой, Рейх поспешил занять место, однако был удивлен, разглядывая на своём кресле мальчишку лет семи, с блондинистыми кудряшками, который увлеченно смотрел в окошко, не замечая суеты вокруг. — Junge, bist du dir sicher, dass du hier richtig bist? Wo sind deine Eltern? — спокойным голосом спросил Рейх ребенка, который тут же обернулся, смотря на него почти такими же голубыми глазами, только с ярким отблеском. — Mama ist irgendwohin gegangen, Und ich schaue gerne aus dem Fenster — пожал плечами мальчишка, снова внимательно разглядывая Третьего, после тут же спросив, — Warum ist dein Gesicht mit Farbe bedeckt? Рейх не стал сдерживать слабую улыбку на такой невинный вопрос, понимая, что ребенок ещё ни разу не встречал воплощений, и тем более не знает, кто перед ним. Только пожелав вкратце объяснить мальчику, что с этой особенностью, в виде флага, рождаются, как увидел боковым зрением обеспокоенную женщину, торопливо идущую к ним. — Friedrich, ich habe dich gebeten, mich nicht zu verlassen! — строго произнесла женщина, по видимому мать мальчика, беря сына за руку, чтобы тот освободил место и пошёл за ней. Невольно ее взгляд упал на стоящего рядом, тут же озоряясь тревогой и даже испугом, — Oh, bitte verzeihen Sie mir — зажато извинилась она, опуская бегающий в стороны взгляд. Рейх коротко кивнул, как бы показывая, что ничего страшного не произошло, и когда женщина с ребенком удалились вглубь салона, наконец расположился на законном месте, открыв сайт для бронирования ещё одного билета, но уже из Турции в Москву. Оба перелета прошли спокойно, и прямо сейчас немец покидал самолёт, оглядывая аэропорт Шереметьево. Было около одиннадцати часов ночи, в Москве в это время года уже вовсю царствовала зима, в отличие от Германии. И первое, на что Рейх обратил внимание, были пушистые хлопья снега, которые неспешно опускались на землю белым ковром, создавая контраст на темном асфальте. Рассматривая стоящие вдали самолёты, укутанные в иней, нацист невольно дрогнул от пробравшегося под одежду холодка, заставляя поспешить к зданию аэропорта, хоть и было большое желание постоять в тишине, перебиваемой отдаленными звуками большого города. Всё же, он давно не был здесь и уже позабыл, какой колючей и суровой бывает русская зима. Он понял одну важную вещь только тогда, когда поймал на себе сразу с десяток пристальных взглядов. Конечно, его флаг служил для людей чем-то вроде красной ткани для разъяренного быка, и если в городе, где он жил, люди просто отводили взгляд, как только замечали, что Рейх взглянул в ответ, то здесь это не работало. Наоборот, взгляды загорались ненавистью, а с лиц сходила улыбка, или же спокойное выражение сменялось на хмурое. Рейх выдерживал эти взгляды, пряча дискомфорт за маской безразличия и смотрел с равнодушием. Его не забыли, о нём знают и открыто будут ненавидеть, потому что жителям именно этих территорий пришлось столкнуться лицом к лицу с его безрассудной жестокостью во время Второй Мировой и им будет всё равно, что сейчас он всего лишь воплощение уже не действующей страны. Фриц взял на заметку, что передвигаться по городу нужно предельно осторожно, и вообще желательно арендовать автомобиль и держаться подальше от непопулярных районов, а то есть шанс больше не увидеть родной город. Русским языком он владел практически в совершенстве, поэтому сразу понял, что грубый мужской голос справа адресовал ему пару ласковых. Рассчитывая, что на этом мужчина средних лет в серой куртке от него отвяжется, нацист проигнорировал высказывание в свой адрес, однако тот продолжал следовать за ним, пытаясь высыпать побольше оскорблений, видимо решив, что иностранец его не понимает. Резко остановившись, Третий Рейх одним движением развернулся к человеку, который из-за невнимательности и спешки чуть не врезался в него. — Неужели у вас совсем нет других дел, кроме как проследовать воплощение? На сколько мне известно, это значится в конституции, как серьёзное нарушение личных границ, — немец спокойно, но с нескрываемой агрессией произнёс это хрипловатым голосом, не отрывая холодный взгляд ледяных глаз от тут же растерявшегося мужчины. Слова получились грубыми, словно пропитанными ядом, а острые зубы треугольной формы придавали ещё больше угрозы. Не став ждать ответа или больше внимания к себе, фриц поспешил удалиться, идя к выходу из аэропорта, желая поскорее обустроиться в отеле и наконец-то выспаться после перелёта. Заранее был выбран и забронирован четырех звездный отель недалеко от Московского Кремля. Немец не был зациклен на дорогих вещах, но ценил комфорт. Он бы мог снять номер в отеле с пятью звёздами, если бы была стопроцентная гарантия, что он не столкнется с лишними вопросами, косыми взглядами и пренебрежением со стороны персонала. Люди готовы многое сделать ради материальных средств, но закрыть глаза на такую скверную личность, как Третий Рейх, получалось лишь у единиц.       Наконец-то выйдя из шумного здания аэропорта, вдыхая морозный, свежий воздух, немец открыл приложение вызова такси, выбрав комфорт класс. Рука без перчатки заметно стала мёрзнуть, и Рейх поспешил убрать телефон в карман, поднимая взгляд на ночной пейзаж. Выглядело все вокруг по истине прекрасно, и сомнения на счёт необходимости этой поездки разом отпали. Перед ним расстелалось густое, бархатно-чёрное небо, без единой звезды, а вдали виднелись тускло мерцающие огни города и возвышающиеся здания Новой Москвы. Воздух пробирался в лёгкие, он был морозный, прозрачный, с лёгким металлическим привкусом, буд-то дышишь сквозь лезвие, и в этом было что-то до жути приятное. Фриц наконец-то мог почувствовать себя хоть немного лучше. Переведя взгляд, тот цепляется за парковку, где ещё идущий снег ложился ровным, нетронутым ковром, слегка подтаявшим у краёв асфальта. Парковка была просторной, выложенная серым бетоном, освещённая ровным жёлтым светом фонарей, каждый столб которых отбрасывал длинные, тонкие тени. Вдоль края стояли тёмные силуэты машин, их стёкла запотели, фары погасли, но в некоторых виднелись силуэты людей. Из-за поворота, с лёгким скрипом шин по снегу, выезжает серебристый фольксваген, знакомый значок которого сразу бросается в глаза. Его яркие фары рассекают тьму, выхватывая из мрака пышные снежинки, кружащиеся в воздухе. Машина подъезжает плавно, почти бесшумно, оставляя за собой тонкую полосу свежей колеи, тормозя у выделенной зоны. Дверь со стороны водителя приоткрывается и на улицу выскакивает водитель в тёплой куртке и шапке-ушанке, торопливо обходит машину, чтобы открыть пассажирскую дверь. — «Wow, was für eine Gastfreundschaft» — Мысленно усмехается Рейх, на деле произнося быстрые слова благодарности на русском, и садится на заднее сидение, наблюдая, как водитель, наконец-то разглядев лицо пассажира, чуть было не крестится, закрывая дверь с тихим хлопком. В машине тепло и чувствуется лёгкий аромат лаванды, в перемешку с парфюмом водителя. Город как-то резко смолкает. Только где-то вдалеке можно услышать гул взлетающего самолёта. Москва ждёт его. Холодная, строгая, величественная, и наверняка готовит для названного гостя сюрприз. И зная свою удачу, он не будет приятным.

* * *

      Тяжёлые бронзовые двери бесшумно распахиваются, открывая вид на высокие потолки, уходящие в полусумрак где скрывается лепнина в виде переплетённых лавровых венков и геральдических орлов, отголосков имперской роскоши. Под ногами шуршит ковёр цвета тёмного бордо. Рейх, заранее отбив обувь от снега, беглым взглядом ищет стойку регистрации и направляется к ней. Три сотрудника в безупречных костюмах о чем-то тихо говорят друг другу, после обращая внимание на вошедшего, и на лицах тут же появляются натянутые, ровные улыбки. В воздухе витает аромат белого кедра и свежесваренного эспрессо, смешанный с едва уловимой горечью недоверия. Поставив сумку на мраморный пол, немец поправляет воротник, смахивая снежинки. — Добрый вечер, — говорит он, глядя в тёмные глаза не высокой женщины в костюме. — Здравствуйте, — отвечает администратор, улыбаясь так, буд-то зубы приклеены, — Добро пожаловать в «Амбассадор». Вы ведь бронировали номер 358 на четверо суток, верно? — «Забавно, она даже не стала уточнять мою фамилию, хотя, чего я удивляюсь, у меня же на лице буквально сказано, кто я, даже если и инициалы поддельные, сомневаюсь, что у них часто бывают гости с немецкими корнями», — Размышляет фриц от чего-то на русском, слегка хмурясь, но тут же возвращая обратно нейтральное выражение, кивнув на вопрос. Пальцы женщины нервно бегут по клавиатуре. Экран мигает, выдавая надпись: «гость: Рэйнер Мейер. Бронь: стандартный люкс. Примечание: вид на Красную площадь». Она печатает, все ещё держа улыбку, и протягивает ключ-карту в чёрном кожаном футляре. — Ключ от вашего номера 358, третий этаж. Вид на Кремль. Лифты расположены слева. Надеемся, Ваше пребывание будет комфортным. Немец кивает, фокусируя взгляд позади женщины. Он видит, как за ним тщательно наблюдают ещё двое. Улыбка не дрожит. Ни один мускул не выдаёт раздражения, но в глазах старшего администратора, того, что чуть позади женщины, мелькает тень, она лёгкая, как дуновение сквозняка в холле. Нацист прекрасно читает и узнает в них отвращение и ненависть, но вида не подаёт, и не отводя взгляд от людей, медленно берёт ключ, затем плавно поворачивается и уходит в сторону лифта. Его шаги, это единственное, что нарушает тишину в зале. За его спиной, как только он скрывается за углом, администратор опускает руки, почти неслышно вздыхает и берёт бутылочку антисептика, протирая поверхность стойки, лишь бы отвлечься от неожиданного гостя, пока двое её коллег тихо обсуждают позднего гостя.

* * *

      Тишину раннего утра нарушает вибрация мобильного, лежащего как нельзя кстати на прикроватной тумбе, аккурат над ухом спящего. Рейх с трудом открывает глаза, сгоняя пелену сна, видя перед собой лишь белые простыни и закрытое плотными шторами панорамное окно. Перевернувшись на другой бок, чтобы достать телефон, немец вспоминает, что отключал все будильники до того, как упасть на кровать и уснуть. Однако, на дисплее виднелся неизвестный номер, первой цифрой которого была семёрка. Но кто мог звонить ему с русского номера, так ещё и в такую рань пятницы? Поколебавшись пару секунд, Рейх принимает вызов, но говорить не спешит, лишь слушая, как раздается мужской голос. — Здравствуйте, Рэйнер Мейер? — Немец тут же понимает, кто ему позвонил, окончательно проснувшись. — Россия? — с удивлением спрашивает Рейх, голосом, наполненным утренней хрипотцой. — О, значит верно, да, Третий Рейх, это я, — голос на том конце трубки заметно смягчается, но все ещё остаётся уверенным, — Надеюсь, я Вас не разбудил? — Знаешь, получить звонок в 6 утра лично от тебя, я ожидал меньше всего, — вместо ответа как-то скомкано усмехается бывший диктатор, — Могу узнать причину? В голову сразу полезли не хорошие мысли, например, что его депортируют и запретят въезд на территорию необъятной, ведь для этого были причины, хоть лично с Россией, как с государством, у Рейха никогда не было конфликтов. — Мне одна птичка напела, что Вы сейчас в Москве, это правда? — спокойно, без злых нот в голосе спросил младший русский, и получив подтверждение, продолжил, — Если будет время, я бы хотел видеть Вас в Сенатском дворце сегодня, желательно пораньше, пока дел не так много. — Чтож..хорошо, я буду через час, — невольно сжав край одеяла, ответил фриц. — Прекрасно, тогда скажите на входе, что лично ко мне, Вас пропустят, мой кабинет находится в деловой части резиденции на втором этаже, — После этого раздались короткие гудки, оповещая, что разговор окончен. Убрав телефон на тумбу, Рейх с минуту сверлил противоположную стену, нахмурившись, размышляя, какой повод у этого визита. Да, они когда-то общались с Россией, но это было ещё в девяностых, когда парень только принял статус государства, заместо республики. Тогда они случайно встретились на собрании стран. Молодой и амбициозный парнишка сперва выглядел настороженно и не доверял Рейху по понятным причинам, но позже, когда выяснилось, что тот не строит козни и планов мести, расслабился, и поверхностный разговор перетёк в более глубокий. Тогда Росс честно признался, что боится не справиться с кризисом и беспорядком во время перестройки, и Рейх дал пару хороших советов, больше касающихся не политики, а личностных качеств, хотя в воспитании юной державы он не сомневался, просто знал, как это, вступать в правление, когда в стране творится неразбериха. После этого разговора они виделись ещё пару раз, и всегда все проходило в мирной обстановке. Но все закончилось, когда Рейх окончательно забросил попытки наладить отношения с сыном, перестав посещать собрания. Связывало его с Россией и то, что немец буквально знал его с пелёнок, задолго до начала войны. Когда он перестал навещать семью русских, России, Белоруси и Украине было около шести лет, так что они должны были хорошо запомнить его, как доброго, близкого друга отца, что каждый раз привозил сладости с Родины, вот только этот образ разрушило предательство и война, которая затронула их семью, забрав жизнь матери старших детей Союза. Да, Совет был женат целых три раза, при чем на красивых женщинах, хочется отметить, и тогда ещё, на первой свадьбе, Рейх, сидя на стороне гостей жениха, ощутил настоящий прилив ревности и злобы, стараясь заглушить эти невесть откуда взявшиеся чувства и радоваться за лучшего друга. Постепенно он привык к этому ощущению, которое возникало при упоминании Маргариты или её появлению рядом с Советом, а после Рейх тоже женился, не по любви конечно. Ему нужны были наследники, тогда ещё, как он думал, самого могущественного государства, способного завоевать весь мир. И они у него появились, двойняшки ГДР и ФРГ, которых Рейх искренне любил, стараясь уделять время в суматохе политической жизни. Но даже их он не смог защитить и подарить уверенность в завтрашнем дне, потому что война была проиграна, все планы разрушены, и дети, которым только недавно исполнилось четыре года, были разлучены с отцом, а их мать расстреляли, когда та пыталась сбежать из оккупированного здания. Потом был суд, где решалась дальнейшая судьба его детей и самого фрица. Ох, как же он злился, сидя на лавке подсудимого, сомкнув острые зубы до боли, когда его двойняшек разлучили, а ГДР и вовсе забрал США. И немец не мог препятствовать этому, так как сам был заключён под стражу на долгие сорок пять лет. Он отчётливо помнил, как Союз через три года лично приехал к нему, сообщив о смерти дочери, наблюдая, как задыхается в немой истерике его враг. Первое время после этого Третий Рейх места себе не находил, требовал отпустить хотя бы на похороны, но каждый раз получая отказы в грубой форме, окончательно сдался, погрузившись в безэмоциональную реку апатии. Его тешила слабая надежда, что с его сыном всё в порядке, потому что знал, что Союз бы никогда не обвинил ребенка в грехах отца. И он не ошибся. При выходе из заключения, бывший диктатор первым делом узнал, как обстоят дела уже у выросшего ФРГ, который управлял его территориями и принял статус страны, теперь звавшись Германией. Однако, наследник и слушать родного отца не стал, велев не показываться ему на глаза, но разрешив остаться в Берлине. «Wegen dir ist meine Schwester tot, du hast Millionen von Menschen getötet, ohne auch nur mit der Wimper zu zucken, und jetzt wagst du es, zu mir zu kommen und unsere Beziehung zu kitten?!» Эти слова Германии, и все последующие попытки наладить отношения, которые принимал немец, сейчас прокручивались в голове, оставляя болезненные следы, пока Рейх быстрым шагом покидал отель, идя к припаркованной машине, которую он арендовал на эти три дня. Выбор пал на белый мерседес бенц, что сверкнул фарами, когда немец достал ключи, переданные ему чуть ранее.

* * *

Постучав в массивную, резную дверь кабинета, смотря на табличку, где значилось, что кабинет принадлежит Российской Федерации, Рейх услышал шаги по ту сторону, и совсем скоро увидел Россию, сперва даже не признав. Он помнил его совсем юношей, с подростковым телосложением, но сейчас перед ним стоял высокий молодой человек с хорошей физической формой, коротко подстриженными белоснежными волосами и уверенностью в кроваво-красных глазах с отблеском усталости. — Здравствуйте, проходите, — лёгкая улыбка появилась на лице державы, когда тот пропустил Рейха в кабинет. Тот прошёл следом к столу, не отводя взгляда от младшего русского, который теперь так был похож на своего отца. Главное отличие было лишь в том, что Россия был носителем альбинизма, да флаг другой. — Ты сильно изменился, помню тебя совсем неокрепшим юнцом, — отметил немец, располагась на месте посетителя, напротив кресла, в котором сидел Россия. — Да, давно мы не виделись, — Согласился Федерация, пробегаясь глазами по документам, разложенным на столе, — Я как раз позвал Вас, чтобы узнать причину визита в Москву, да побеседовать. Такое внимание к себе даже немного смутило немца, однако в груди невольно стало теплее, от осознания, что тот помнит в нем не только плохое. — Чтож, захотелось наконец-то куда-нибудь выбраться, — усмехнулся собеседник, убрав непослушный темный локон за ухо, — У меня всё по старому, ты мне лучше скажи, как поживаешь? Такое лёгкое общение разрядило обстановку и волнение фрица окончательно пропало, тот глянул за спину России, где за широким окном виднелась шумная Москва. — В последнее время очень много работы, снова Америка предложил встретиться для переговоров на счёт брата, — последние слова прозвучали как-то скомкано, а глаза опустились в стол, разглядывая календарь под стеклом. Рейх конечно не сильно интересовался политикой в последнее время, но знал основные события, от того понял, о чём говорит русский. — Россия, не мне в эти дела лезть, и не мне говорить, как поступать, — Начал немец, постукивая указательным пальцем по стеклу, — Но заканчивали бы вы это всё. — Да там всё сложно, понимаете? — Росс устало выдохнул, проведя руками по бритым вискам, — Не хочу сейчас об этом, итак каждый день с этим сталкиваюсь. Понимающе кивнув, Третий решил перевести тему, — Ты же был на последнем собрании стран? Как..как дела у Германии? — Теперь настала его очередь чувствовать себя не в своей тарелке. — О, у Германа все в порядке, правда мы давно не общались лично, но с виду и по новостям у него все спокойно, но перерабатывает много. — М, ясно, — как-то отстраненно пробормотал Рейх. — Он по прежнему не общается с Вами? — Да, сколько бы я не пытался, но я полностью понимаю его отвращение ко мне, странно, что ты не испытываешь того же, — пожал плечами немец, снова смотря в глаза приемнику Союза. — Знаете, я предпочитаю оставлять прошлое в прошлом, все мы хороши по своему, к тому же отец никогда о Вас плохо не говорил, вернее, вообще не говорил о Вас после войны, — поделился Росс, заставив Рейха чуть округлить глаза от удивления. — Разве? Федерация кивнул, продолжив, — Он лишь предупреждал нас, чтобы мы были осторожны с союзниками и полагались на свои силы и помощь друг другу. Эта информация глубоко засела в сердце, царапая шрамы прошлого. Он все эти года думал, что Союз настраивает детей против, в том числе и Германию. Поджав губы, Рейх все же спросил, — А что с ним сейчас? — С отцом? Ну, он живёт в Санкт-Петербурге, иногда созваниваемся, но времени увидеться нет, в последнее время он какой-то хмурый, но я догадываюсь почему. Да и годы берут своё. — Да, думаю, он очень недоволен, что его дети развязали войну друг с другом, — ляпнул немец, тут же прикусив губу, — Но это дело ваше и не мне это осуждать, я просто надеюсь, что вы с братом скоро одумаетесь и все решите, — наскоро проговорил он. — Да, верно отметили, что это не Ваше дело, — серьёзно буркнул держава, скосив брови на нахмуренном лице, сверля взглядом собеседника. Заглянув в алые глаза, Третий на миг увидел в них золотой отблеск, невольно дрогнув. Почти такими же глазами на него смотрел Союз, когда они первый раз встретились после начала вражды. Моргнув, Рейх не стал отводить глаз, и тихо произнёс: — Ты так похож на своего отца, думаю, это повод для гордости. Суровость заметно иссякла, возвращая России спокойное выражение лица, — Ладно, в мои планы не входили напряжённые разговоры, так, как погода в Берлине? — «И темы переводишь так же нелепо» — отметил немец, чуть было не ухмыльнувшись, но отгоняя все воспоминания, отвлекаясь на вопрос. Они разговаривали на нейтральные темы ещё около получаса, когда раздался звонок на личном телефоне России, и тот поспешил прервать беседу, глянув на экран. — Ох, это отец, — успел проговорить Федерация, прежде чем взять трубку, а внутри груди Рейха что-то неприятно кольнуло. Ну почему именно сейчас? — Привет, пап, — начал разговор Россия, чуть развернувшись боком к окну, — А, да у меня все в порядке, ты как сам? Это хорошо, ага, я никуда не собираюсь сегодня. Немец не слышал всего разговора, лишь слова младшего русского, который почему-то начал нервничать, обернувшись на Рейха. — Что? Уже едешь? А почему меня не предупредил? — алые глаза с уменьшенными зрачками слабо забегали по кабинету, натыкаясь то на большой триколорный флаг, то на стеллажи с книгами и документами, — И через сколько тебя ждать?.. Ладно, нет, что ты, я рад буду с тобой увидеться. Жду тебя в кабинете, прости, придётся говорить тут, потому что работы тьма. Без объяснения поняв суть разговора, немец сам начал волноваться, надеясь не столкнуться с Союзом, иначе это будет последняя для немца поездка. Завершив звонок, Россия нервно и коротко засмеялся, поправляя воротник белой рубашки, — Отец будет здесь примерно через пятнадцать минут, — с натянутой улыбкой и дрожью в голосе произнес он, смотря как Рейх вскакивает с места. — Он не должен меня увидеть, иначе с нас обоих шкуру снимет, — с этими словами Третий в спешке покинул кабинет, захлопнув дверь, но через секунду снова заглянул, — Был рад встречи, — бросил он на последок, после чего дверь окончательно захлопнулась. Выскочив из здания, немец остановился, оглядываясь по сторонам, невольно задержав взгляд на одной из башен Красной площади, рассматривая ярко алую звезду на вершине. Он же ещё не успел толком здесь пройтись, а теперь вынужден убираться отсюда как можно скорее. Решив, что обязательно вернётся сюда, немец быстрым шагом направился к Никольской башне, желая добраться до парковки раньше, чём там окажется машина его недруга.       «Побег» прошёл успешно, и немец уже был в номере, заварив крепкий кофе, стоя напротив окна, где, хоть и далеко, но виднелись разноцветные верхушки знаменитого храма. Рейх успел немного пройтись по городу, но устав ловить пристальные взгляды прохожих, принял решение выйти уже после заката. Мысль о его внешности не давала покоя, он даже было подумал подобрать косметические средства, чтобы полностью скрыть истинное лицо. — Auch hier werde ich, wegen einiger Blicke von Passanten, mein Aussehen verbergen. Die Meinungen anderer haben mich nie gekümmert, warum also solche Gedanken? — Проговорил эти слова в слух, нацист нахмурил брови, делая глоток горького напитка. Чего-чего, а внешностью своей фриц гордился, всегда следил за собой, даже в самых трудных ситуациях стараясь выглядеть идеально. Даже сейчас, когда он был один, его осанка была ровной, одна рука убрана за спину, а другая держала ручку белой чашки, чуть отогнув мизинец. Взор холодных, ярких глаз окидывал вид за окном, задерживаясь то на жителях, то на зданиях с красивой архитектурой. Захотелось взять краски, лист бумаги, да зарисовать пару эскизов, чтобы по приезду написать картину зимней Москвы. Хмыкнув, Рейх поставил чашку с недопитым кофе на блюдце, подходя к шкафу и роясь в почти пустой сумке, по итогу достав небольшой блокнот с простым карандашом, хорошо заточенным лезвием ранее. Поставив кресло у окна, немец удобно устроился в нём, открывая блокнот, пролистав пару эскизов, которые так и не были реализованы в полноценные картины. Слегка прикусив верхушку карандаша, Рейх с интересом окинул глазами раскинувшийся пейзаж перед ним, выбирая, что именно попадёт на лист бумаги. Через пятнадцать минут уже были видны очертания зданий с превосходной детализацией, а ещё через десять, появились тени и детали в виде снега на крышах. Теперь создавалось впечатление зимнего утра, где солнце мягкими лучами ложится на улицы, отбрасывая блики в темных окнах. Оставшись довольным наброском, Третий закрывает блокнот, решая сходить в ресторан отеля и пообедать.

* * *

С наступлением раннего вечера, на улицы стремительно наползли сумерки, скрывая во мраке участки, которых не достигал свет фонарей. Рейх уже дорисовывал очередной набросок его вида из окна, чувствуя слабое напряжение и боль в руке, которая держала карандаш, желая поскорее закончить детализацию зданий, стараясь разглядеть орнамент сквозь быстро наступающую темноту. Наконец отложив блокнот на край кофейного столика, мужчина с тихим хрустом позвоночника потягивается, поднимаясь с кресла. Стемнело, а это значит, что теперь можно прогуляться с надеждой на то, что в это время людей будет меньше, а значит и взяглдов с рисками нарваться на неприятности тоже. Одевшись теплее, Рейх проверяет карманы, после чего выключает свет и покидает номер, решив пройтись до Кремля пешком, да на набережную Москвы реки заглянуть. Выйдя на улицу и заметно ощутив свежесть зимнего воздуха, мужчина направился в сторону виднеющихся среди зданий тёмно-зелёных верхушек башен площади, убрав руки в карманы. Снег приятно хрустел под ногами, напоминая, что на улице стоит заметный минус, а если поднять взгляд вверх, сразу разглядишь тысячи кружащихся снежинок в медленном вальсе безветрия. Такая картина сильно поднимала мотивацию и возвращала в те времена, когда Рейх, ещё будучи юношей, буквально сутками сидел перед мольбертом. Выдыхая клубы пара, тот разглядывал старые здания, большинство из которых были отреставрированны не так давно. Добравшись до Кремля, Третий остановился, не решаясь перейти дорогу, не отводя взгляд от общей картины знаменитого храма, стен из красного кирпича и высокой башни с большими часами, чьи стрелки монотонно отсчитывали время, которое близилось к шести вечера. Моргнув, чтобы попавшие на ресницы снежинки не мешали обзору, Рейх все же неспешно направился на площадь, переходя проезжую часть, надеясь, что кто-нибудь из водителей остановившихся машин не разглядит его и не решит вдавить педаль газа в пол. Рука невольно потянулась к крупной пуговице на пальто, расстегнув у воротника, чтобы достать из внутреннего кармана бумажный конверт. Поправив воротник, Рейх медленно опускает глаза на фотографию, которую успел достать. На ней всё так же неизменно стоит он и его враг, а позади видна тёмная стена и край башни. Невольно подняв фото на уровень, чтобы детали на фотографии почти идеально совпали с реальным пейзажем, Третий с замиранием сердца смотрит на улыбающихся ему со снимка, после медленно опустив его, теперь разглядывая лишь одинокую ночную площадь, да голую стену, которую белым светом освещает небольшой прожектор. В груди больно кольнуло, из-за чего сердце пропустило удар, а художник поморщился, поспешив убрать фото обратно, но уже в наружний грудной карман, ведь рука заметно стала ныть от пробирающего холода, да и стоять и пялиться в стену так долго, уже казалось странным. — «Я тогда даже подумать не мог, что окажусь здесь вновь через столько лет» — промелькнула мысль, когда мужчина побрёл в сторону расписного храма, кинув в последний раз взгляд на то место со снимка, всё же отвернув голову, грея руки в карманах. Узорные, пёстрые купола привлекали глаз, заставляя остановиться и подольше изучить необычную архитектуру. Рейх внимательно рассматривал достопримечательность, в голове представляя, как она будет выглядеть у него на холсте, когда почувствовал чей-то взгляд. Начав оглядываться по сторонам, воплощение приметил лишь немного силуэтов на площади, однако те не смотрели в его сторону, тогда Рейх опустил глаза и наконец обнаружил недалеко стоящую от его ног собаку средних размеров, которая пристально смотрела на него, изредка виляя лохматым хвостом. Когда-то у немца были собаки, несколько немецких овчарок и веймаранер серебристого окраса, поэтому повадки и язык их тела считывать он умел. Эта же дворняжка не была агрессивна, но и дружелюбием от неё не веяло, скорее просто интерес. Рейх присел на одно колено, медленно протянув руку ладонью вниз, позволяя черному носу прикоснуться к холодной коже. — Ну здравствуй, кусаться только не надо, — тихо усмехнулся немец, заметив, как собака метнула на его лицо взгляд и активнее завиляла хвостом, подходя ближе, с интересом поднимая висячие уши, — Что? У меня нет ничего съедобного, — пожал плечами мужчина, поглаживая собаку под подбородком, ближе к шее, ощущая под жёсткой шерстью мягкий подшорсток. Услышав это и словно поняв, рыжая дворняга фыркнула, отпрянув от руки и лёгкой походкой направилась дальше, видимо, чтобы так же навязаться другим прохожим и выпросить угощение. Хмыкнув, Рейх поспешил подняться, достав из кармана пачку влажных салфеток, протирая руки. Уже почти дойдя до Москворецкого моста, художник рассматривал снежный покров, который скрипел и хрустел от каждого шага, задумавшись о чём-то далёком, и не заметив, как ступил на проезжую часть. По правде, когда Рейх вот так погружался в себя, он мог абсолютно игнорировать происходящие вокруг, это помогало ему в некоторых случаях, однако почти всегда только лишь усугубляло положение. Вот и сейчас, хоть машин и людей было немного, одна вынырнула из тени моста, резко затормозив, однако из-за обледеневшей дороги это заняло больше времени и капот задел пешехода, тем самым сбив с ног, заставляя упасть. Водитель тут же выскочил из авто, которое переключил на аварийку, бросившись к безумцу, который не смотрит по сторонам в такое время. — Эй, Вы как? Я понимаю, времена тяжёлые, но зачем под колёса то бросаться? — вопрошал взволнованный мужской голос, когда Рейх почувствовал сильную хватку на своём плече, все ещё держа голову опущенной, поджимая ноги, готовясь подняться из сидящего положения. — Головой не ударился? Почему по сторонам не см-, — Третий наконец поднял голову, взглядом ясных глаз стараясь рассмотреть мужчину, голос которого оборвался на полуслове, когда увидел кого именно он сбил, тут же отдергивая руку, словно обжигаясь. — Рейх!? — низкий голос тут же вобрал ноты злости, чуть не срываясь на выкрик. — Союз?! — с таким же потрясением воскликнул на повышенных тонах немец, разглядывая в свете фар такое знакомое лицо, озоряемое ярко-красным флагом и золотой символикой серпа и молота под черной повязкой на правом глазу, узор которой дублировал знаменитый символ. Глазея друг на друга пару секунд, время словно снова отмирает, и немец с ужасом подскакивает, успевая увернуться от руки, которая попыталась ухватиться за ворот пальто. С грацией кошки, которую без предупреждения кинули на лёд, Рейх старается как можно скорее встать, бросаясь на утёк через дорогу, проклиная русского на своём родном, слыша позади обрывок фразы «А я то думал, что днём мне показалось!» Немец бежал быстро, боясь поскользнуться, невольно вспоминая фразу «Быстрые ноги пизды не получат», которой между прочим научил его когда-то русский, что сейчас нёсся за ним, почти не уступая в скорости. Как на зло в этой части набережной несколько фонарей не работали, из-за этого, две фигуры быстро скрылись в сгущающейся вечерней мгле. Рейх отчётливо слышал, как хрустит снег под ногами коммуниста, который вот вот должен был нагнать его. И ведь так и произошло. В какой-то момент фриц оступился, и чуть было не полетев носом на встречу холодной плитке, но тяжёлая рука, ухватившая его сзади за воротник, не позволила этому случиться, и Рейха наоборот с силой дёрнули назад. Поняв, что бежать некуда, немец собрал всё силы и навыки, оставшиеся при нём ещё со времён войны, и когда Союз хотел было перехватить темную ткань пальто, Третий ловко извернулся, вырываясь, и поспешил увернуться от удара, отходя русскому за спину, теряясь в сумраке. СССР тихо ругнулся под нос, так же быстро развернувшись, чтобы осуществить задуманное, но никого не обнаружив, ощутил, как прытко протвник оказался у него на спине, руками обхватив шею, задумав удушить, впившись ногтями в кожу, словно орёл в добычу. Но план так и остался планом, когда Союз схватился за тонкие руки Рейха, отдирая от уязвимого места. — Ты только и умеешь со спины нападать, псина?! — сквозь зубы выпалил коммунист, на ощупь ударив локтем в место, где должен был быть бок юркого врага. Услышав, как Третий скривился от полученного удара, русский хотел было повторить трюк, однако Рейх сдаваться не желал, поэтому предпринял попытку освободить запястья от цепких, грубых пальцев, с силой пиная коленом в крепкую поясницу, клацнув зубами. Третий ожидал чего угодно, что русский перекинет его через себя, что снова ударит в бок, но не того, что он упадет спиной назад, используя несчастного, хрупкого, по сравнению с ним немца в качестве подушки. Столкновение с твердой землёй итак не было из приятных, так ещё и весь вес некогда могущественной державы нацист ощутил всем телом, чувствуя, как давление вышибает кислород из лёгких с глухим выдохом, а грудь и живот сводит тупой болью. Советский тут же приподнимается, оборачиваясь на скривишегося немца, который судорожно пытался вдохнуть воздух, сжимая ладони в кулаки, попутно пытаясь пнуть врага в живот. Понимая, что как минимум секунд пять Рейх будет приходить в себя, Союз хватает одной рукой того за воротник, приподнимая над землёй, занося вторую руку для удара, сжимая ладонь в кулак. Видя это, Рейх инстинктивно сжимается, отворачивая голову в бок, зажмуривая глаза, пока приоткрытые бледные губы исходятся в рваном дыхании, а грудь вздымается с каждым разом всё быстрее. Неприятное чувство предвкушения заполняет лёгкие. Одна деталь заставляет внезапно остановиться, а густые брови нахмуриться ещё больше. Совет замечает как из нагрудного кармана на половину выглядывает старый снимок, и он кажется ему смутно знакомым. Не теряя времени коммунист быстрым движением тянет фотографию за уголок, полностью достав из кармана пальто, пытаясь разглядеть детали во мраке. Все ещё тяжело дышавший Рейх приоткрывает один глаз, когда замечает странное поведение, но его непонимание тут же превращается в испуг, и руки интуитивно хватаются за место, где только что была чужая рука. Привыкнув к темноте, Советский неспешно поднимается на ноги, казалось, забывая о существовании своего врага, тяжёлым взглядом золотого глаза рассматривая знакомый фон фотографии, и ещё более знакомую личность на фото рядом с молодым собой. — Проклятье, верни сейчас же! — вскрикивает немец и как можно скорее вскакивает на ноги, попутно пытаясь выхватить фотографию, однако Союз просто отворачивается, не говоря ни слова и не смотря в сторону потерявшего равновесие нациста, который опять чуть было не упал в снег. — Nein, wag es ja nicht! Union! — от отчаяния и злобы перейдя на свой язык, шипит немец, а паника медленно, но верно поднимается в груди, беря в плен быстро колотящиеся сердце. Рейх замолкает, с тревогой смотря на широкую спину в знакомой шинели, понимая, что теперь он то точно труп и русский вот вот убьёт его со всей жестокостью. Ноги предательски не воспринимают от мозга призыв к бегству, и уже представляя, как будет последний раз смотреть в лицо бывшиму дорогому воплощению, фриц не замечает протянутой ему фотографии, широко раскрытыми глазами смотря в пустоту, а темный зрачок заметно сужается. Подождав в таком положении несколько секунд, СССР грубо толкает в грудь немца, таким способом заставив его рефлекторно схватить руками отданный снимок и более-менее прийти в себя. Пачка хороших сигарет теперь оказывается в руках русского, который спокойным шагом идёт к низкому парапету набережной, разглядывая спокойную чёрную воду внизу. Третий медленно переводит взгляд на свои руки, прижатые к грудной клетке, и широко раскрытые ладони, сквозь пальцы которых проглядывает та самая чёрно-белая фотография, и она тут же быстрым движением пропадает все в том же кармане. Теперь немец переводит взгляд на фигуру впереди, не зная что и думать, однако ноги сами несут его в ту же сторону, где теперь стоял русский, поджигая сигарету. — Куришь? — уже спокойным и ровным голосом спросил СССР, поднося заженную сигарету к потрескавшимся губам. — Знаешь же, что нет, — само собой вырывается из уст нациста, даже какой-то с ноткой упрёка. Слышится низкая усмешка, но в ней не было отголоска веселья, наоборот, лишь далёкая тоска и усталость. Рейх с опаской подходит ближе, с сомнением заглядывая в лицо мужчины, не найдя там ничего кроме спокойного выражения. — Все так же держишь обещание? — монотонно спрашивает Союз, разгоняя повисшую тишину зимнего вечера, выдыхая горький дым, в перемешку с паром. — Наверное, — тихо произносит фриц, пожимая плечами, теперь смотря туда же, куда и коммунист, в даль Москвы-реки, окидывая взглядом здания на том берегу. — И всё же, мне интересно, какого чёрта ты тут забыл? — с непримиримым напором задаёт вопрос коммунист, делая затяжку, от чего кончик сигареты ярче пылает алым. Рейх долго ему не отвечал, по просту и сам не зная точную причину этого приезда, — Мне нужно было вдохновение для будущих картин, — от части это не было ложью, но и истинной правдой тоже. Советский бросил быстрый взгляд на лицо с четкими чертами, после хмыкнув, — Вернулся к рисованию? А говорил, что не интересно больше. — Тогда были другие приоритеты, — сконфуженно ответил немец, стараясь уткнуться носом в грубую ткань воротника, уже проклиная этот холод, начиная мелко подрагивать. Когда-то в году так сороковом, они говорили об личных переживаниях, и Рейх обмолвился, что больше не может ровно держать кисть, а все мысли уносят его в политическое русло, не позволяя сосредоточиться. Докурив и затушив гаснущую сигарету о холодную поверхность ограждения, Союз поискал глазами урну, после выкидывая окурок, замечая ещё и то, как Третий заметно подрагивает при каждом дуновении ветра, который поднимал ввысь снежные хлопья. — Где обосновался? Подвезу, — без капли заботы или беспокойства в голосе предложил, нет, поставил перед фактом немца русский, развернувшись в сторону Кремля. — Я сам могу дойти, — стараясь убрать дрожь и постукивание зубов в голосе, Рейх нахмурился, почему-то следуя за большевиком, на что тот лишь глухо усмехнулся, свернув в сторону оставленного автомобиля, надеясь, что за это время он не создал проблемы на проезжей части. Молча добравшись до темно-красной машины, которая все ещё равномерно мигала аварийкой, Союз сел на водительское, дожидаясь, когда Третий заберётся на соседнее, тихо хлопнув дверью, сразу стараясь согреть побледневшие руки, потирая друг о друга, всё ещё мелко содрогаясь от холода. Оглядев просторный, современный салон, немец отметил приличный вид явно отечественного автомобиля, пока тот набирал скорость, проезжая вдоль Кремлевской стены. Назвав улицу, на которой распологался его отель, Третий отогнал тревожные мысли, и отсутствие инстинкта самосохранения, когда садился в авто своего давнего врага. Если уж его и увезут в лес, да прикопают под ближайшей берёзой, значит так тому и быть. Они молчали, поэтому не удивительно, что Рейх в скором времени стал клевать носом, прикрывая глаза, всё ещё следя за дорогой, теплый салон и тишина вгоняли в сон после насыщенного дня. Ощутив, как машина остановилась, Третий открыл глаза, разгоняя дрёму и уставился в окно, увидя здание своего отеля. — Я же не говорил точный адрес, — буркнул немец, бросая взгляд на водителя, который смотрел на него. — Не сложно догадаться, это единственный отель на этой улице, — ответил красноармеец, почему-то ухватившись взглядом за черты до боли знакомого лица, не в силах отвести глаз с золотым блеском. — Чтож, это определенно была странная встреча, — на прощание кинул нацист, открывая дверь, выныривая из авто, услышав тихую фразу: — Прям судьба свела, не иначе. Проводив быстрым взглядом уезжающий москвич-3, художник зашёл в здание, желая скорее скрыться в теплой постели от пробирающего до костей холода, прокручивая в голове последнюю фразу его друга детства.