Долбанное ЖКХ

Долбанное ЖКХ. Мало им, бесам, было того, что и так галимый лифт уже который день не работает — ни вверх тебе, ни вниз, ё-маё, Мишка за эту неделю уже измотался туда-сюда гонять, так они ещё и отопление отключили — аккурат в тот момент, когда оно было нужно больше всего. Хреново. Одно радовало — Андрей уже давно успел окончательно очухаться. Ну ещё бы, попробуй тут не выздороветь, когда вокруг тебя суетится Мишка Горшенёв, как всепоглощающий ураган — каждый час температуру проверяет, одеяло заботливо подталкивает, всякими вкусностями там балует и неизменно впихивает в рот какие-то горькие таблетки… А когда к свечкам и лимонным адским микстурам добавилась ещё одна экзекуция в виде перечных пластырей… Мало того, что они невыносимо больно жгли кожу, словно раскаленный утюг, так ещё и выдирали нахрен все волоски со спины. Миша только виновато хмыкал, мол, «терпи, Дюш, так надо», и Андрей, стиснув зубы, послушно терпел, лишь изредка поскуливая, чтоб пожалели и погладили по бедовой головушке. То, что между ними случилось, они не обсуждали — да это и не требовалось, потому что без единого слова было до смешного ясно: они вместе. Настолько вместе, что никакие словесные подтверждения уже не могли бы ничего прибавить. Это ощущалось так правильно, так нужно и так… странно. У них вообще всё странное — странная дружба, странная любовь, странное это «мы», которое появилось само, как будто проросло между ними, даже когда они отчаянно делали вид, что ничего не происходит. Ни Андрей, ни Мишка не любили копаться в этом, разбирать, что было «до» и что стало «после», но стоило им оказаться рядом, вот так робко уткнуться носом в плечо, уютно прижаться бедром к тёплому бочку, прочертить носом по нежной коже за ушком — и всё. Больше ничего не нужно— никакого «до», никакого «после». То, что было между ними — настоящее, до боли, до звона в висках, и вплоть до того, что сводило мышцы под рёбрами так, будто там внутри произошёл маленький взрыв. Они всё ещё немного робели перед поцелуями — по-детски наивно и трепетно. Мишка осторожно, почти несмело проводил горячим языком по Андреевым дёснам и зубам, оглаживая внутреннюю сторону щеки. Андрея каждый раз простреливало горячим током, а затем обдавало ледяной дрожью, когда Миха засасывал нижнюю губу, едва-едва покусывая её, и между ними пробегала такая острая, щекочущая лёгкие искра, что казалось вот ещё чуть-чуть, и снова накроет волной. «Я хочу быть с тобой, Мих» — гулко отзывалось в бушующем сердце, завязываясь тугим, ноющим комком прям в груди. Как просто и понятно это было — с Михой хотели быть, хотели всего-всего целовать, обнимать, гладить, и, чёрт возьми, да — его просто хотели. Не мог Мишка в ту роковую ночь уснуть. Всё лежал, сжимая тёплую ладонь, большим пальцем оглаживая нежную кожу на костяшках. Глаз не сводил со своего Дюши: с розовыми от поцелуев щёчками, с чуть приоткрытыми, припухшими губами, с таким расслабленным и трогательным выражением лица, что от накатившей волнами нежности щемило в сердце. Сам факт — сам факт, что Дюша, такой тёплый, такой красивый и желанный, сейчас спит с ним, вот так, рядышком, вполоборота прижавшись, — не давал Мишке закрыть глаза. Слишком много счастья для одной ночи. И хули он тогда попёрся на ту качалку? Что он там себе доказать пытался? Что не дрыщ? Дебил. Рука снова машинально легла на батарею, в надежде на то, что она тёплая. Нет, по прежнему ледяная. А ведь за окном не июль месяц — минус шесть, и одних шерстяных носков и свитеров тут явно было недостаточно как бы ни хотелось верить в обратное. Приходилось ходить по квартире, закутавшись в куртки, и под теми же куртками спать, вжимаясь друг в друга всеми возможными конечностями, пытаясь украсть у друг друга хоть немного тепла. Настолько близко, что чья-нибудь холодная рука, нет-нет да и проскользнёт под свитер, обожжёт кожу своим внезапным морозным прикосновением — словно небольшим электрошоком — проведёт по впалому животу, лениво пощиплет кончиками пальцев кожицу на рёбрах, «случайно» задевая соски. — Шшшшш, Дюх, ты чё творишь, ё-маё, — зашипел Горшенёв, весь передёрнувшись, когда та самая холодеющая рука таки ускользнула под свитер. — Ну, Мишк… не рыпайся, я вообще-то больной, меня греть должны… — пробормотал Андрей, и где-то под двумя одеялами шевельнулся и обиженно шмыгнул его покрасневший нос-кнопка. — Какой больной, Дюх, ё-маё, какой больной, эт самое, не выкобенивайся, — притворно возмутился Миша, хотя сам он был далеко не против, чтобы пальцы выводили ленивые узоры у него на груди и по рёбрам, от чего голова чуть кружилась… но только не ледяными же, блин! Хотя холодные пальцы — это ещё цветочки; настоящие проблемы начинались тогда, когда Андрей умудрялся свои ледяные ступни впихнуть Мише под футболку, упираясь пятками в поясницу или между лопаток, отчего у Горшенёва натурально перехватывало дыхание, и он начинал возмущаться так, будто его живьём в снег закопали, отпихивая Андрея локтями и ворча, что «ещё раз так сделаешь — я тебе, Дюх, точно когда-нибудь, где-нибудь, чё-нибудь устрою, ё-маё». Но стоило ему поднять глаза и увидеть эту до нелепости несчастную Андрееву физиономию — обиженно поджатые губы, потупленный жалостливый взгляд, эту скрюченную фигурку, словно Князь — воробей на морозе, — Мишка лишь тягостно вздыхал и уже сам загребал эти замёрзшие ступни к себе в ладони, усердно растирая их, и согревая своим тёплым дыханием, украдкой оставляя лёгкие поцелуи на своде стоп или щиколотках. Андрей и так был мерзляком в отличие от горячего Мишки, а тут ещё и отопление отключили… ну не дело же, не человек, а холодильник, блин, ходячий. — Вроде во вторник обещали дать… — буркнул Мишка, одергивая руку от холодного металла. — Блин… Мих… мы так околеем. Я себе хуй нафиг отморожу, — сообщил Андрей, крупно дрожа. Миха с тяжёлым вздохом завозился, нехотя вытекая из упорно ими согреваемого гнёздышка под одеялами, и, переминаясь босыми ногами по ледяным половицам, пингвиньей походкой потрусил на кухню — Дюше чай заварить. Потерю Андреевой причины гордости он бы, пожалуй, действительно не пережил. Пока чайник медленно, с какой-то мучительной ленцой набирал обороты и начинал подогреваться, Мишка притих, опершись рукой о столешницу, и усталым взглядом уставился на мерцающий синий огонёк включателя. Глаза слегка щипало от недосыпа и холода, но мысли всё равно расползались куда-то вглубь, в те странные недели, когда всё у них только-только закрутилось. Если уж честно, не заболей тогда Дюха — ничего бы, наверное, не случилось. Они бы дальше топтались на одном месте, усердно делали вид, что ничего особенного не происходит, прятались за дебильными шутками и подколами, как за щитом, и в упор не видели бы то, что было видно даже слепому. Андрей до трясучки боялся Мишиной реакции: того, что он отшатнётся, будто от огня, и исчезнет навсегда. А Миша… Миша боялся ещё сильнее. Боялся, что Князь отвернётся, что скажет что-нибудь резкое, оборвёт всю их хрупкую, непонятную связь и объявит, что это всё они какую-то ерунду себе придумали, что это всё… ну, это самое… пидорство. Но никакое это нахрен не пидорство. Мишка теперь понимал: если это и называется чем-то, то только словом «любят». Резкий звонкий щелчок — выключатель чайника дёрнулся, пар пошёл тонкой струйкой, вырывая Мишку из транса, заставив моргнуть и чуть встряхнуть головой. Послышался звук смыва, потом лёгкое, почти неслышное шарканье волочащихся по полу тапочек. — Мих, ты чё завошкался, блин… — донёсся сзади сонно-недовольный голос. Миха обернулся — в дверном проёме стоял Андрей, с донельзя расстроенной мордахой, весь укутанный в свой плюшевый плед, будто в кокон. — Да чай, ё-маё, сейчас по-быстряку. Ты иди-иди, Дюш, я шас сварганю, — как можно ласковее произнёс Миша, доставая заварку из скрипучего шкафчика. Андрей ухнул и потопал обратно, пробурчав «Давай быстрее». Запрыгнул на уже остывшее местечко и, поёрзав, умостился, дожидаясь, когда Мишка ляжет обратно. Рядом на тумбочку грохнулась кружка с кипятком, расплескав пару капель на деревянную поверхность, оставляя тёмные точечки, — следом плюхнулся и Миха, поджимая под себя озябшие ступни. Взгляд тут же уткнулся в Дюшечку — нахохлившегося, с немного сутуленными плечами. Тот осторожно потягивал чай, сложив губки трубочкой, которые заманчиво поблескивали в приглушенном свете лампы. Мишка смотрел на него жадно, внимательно, с той мягкой нежностью, которую он считал абсолютно непростительной слабостью, но всё равно позволял ей просачиваться. Стоит Дюше очаровательно и совершенно обезоруживающе улыбнуться, смущённо зарумяниться, потупить глаза, а потом ещё и дотянуться и почесать свой объект обожания за ухом, как какого-то кота… всё, крышка. Мишке было достаточно этих несколько простых жестов, чтобы превратиться из человека в шёлковый платочек, мягкий, покладистый, безотказный, готовый на всё-всё — даже завязаться в самый невозможный узелок, лишь бы Дюшенька был рядом и руку не убирал. — А ты, Мишк? — вырвал из дремоты тихий голос Андрея. —А? — Мишка дёрнулся, лениво моргая и потирая кулаком глаз. — А ты? — повторил Дюша, возобновляя чайные посёрбывания. Мишка повёл плечом, почесал затылок, туго соображая что от него хотят. Дошло. — Я… да чё-то не хочется, ё-маё, — протянул он неуверенно, посильнее закутываясь в одеяло. — Ты пей, пей… Чай, оно, конечно, дело хорошее, но тепло от него держалось недолго. Снова скрутившись калачиком, Андрей улёгся маленькой ложечкой. Мишка лишь крепче прижал парня к себе, утыкаясь носом в светлую макушку, с упоением вдыхая запах лавандового шампуня. От удовольствия Миша натурально замурчал, превращаясь в печку и обдавая горячим дыханием маленькое ушко. Мышиная возня наконец утихла, и в комнате воцарилась полная тишина. Но ненадолго. Украдкой пробравшись сквозь толстый ворох одеял, Мишкина рука медленно спустилась к Андрееву бедру, оглаживая, и проскальзывая пальцами под резинку треников. — Ты чё это, Миш, — пробубнил тот, но руку не отдёрнул. — Я ничё, — самым невинным, почти ангельским тоном протянул Миха, и невинность эта мгновенно обесценивалась тем фактом, что ладонь его уверенно и очень настойчиво сжимала ляшку Князя. — Просто… хочу тебя согреть. Чё ты, Дюх… замёрз же весь. А тем временем рука, не спеша, поднялась выше — к животу, к тому месту, где кожа уязвимая, где на любое щекотное прикосновение тело отзывалось табуном мурашек. Мишка мягко оглаживал тёплый, подрагивающий живот, как будто проверял, всё ли там его на месте. И да, Миха своё слово сдержал: хоть немного, но своего Дюсю он всё-таки откормил — таскал передачки от мамы, включая всякие пирожки, соленья, котлетки и прочую вкуснотень. И про сладенькое он, конечно, не забывал — Мишка вообще никогда не забывал про сладкое. Пышки с Гостиного двора покупал, те самые — румянистые, жирненькие, горячие, присыпанные сахарной пудрой, которая таяла на губах. Пряники и разные конфеты тоже тащил, причём всегда самые вкусные, а не дешёвую химозность, вплоть до того, что Андрей потом ворчал, что у него щёки уже от сладкого сводит, а сам при этом тянулся за ещё одним угощением. Теперь, когда ладонь оглаживала Дюшин живот, она обнаруживала ещё и аккуратные, немного округлившиеся и такие мягкие бочка, которые сминать было до ужаса приятно — настолько, что хотелось делать это снова и снова, чувствуя как от пощипываний теплеет кожа, и как Андрей от этого едва слышно втягивает воздух. Дай волю Мишке — укусил бы за бочок… хоть бы дали… Андрей завозился, совсем немного притираясь своей задницей к паху, и даже сквозь слой нескольких одеял этого хватило, чтобы начать в Мишкиных трусах самый настоящий пожар. Кончики Михиных пальцев скользнули ещё выше — к розовым сосочкам, которые вмиг затвердили маленькими бусинками. Захватив левую, Мишка немного покрутил её, выуживая из Князя тихий, рваный стон. Запрокинув голову, Андрей выгнулся, ещё сильнее вжимаясь в Мишин пах, немного потираясь об возбуждённый бугорок. Рука тем временем скользнула к правому соску, повторяя ласки, а вторая — обратно к паху, пробираясь под резинку трусов, немного вороша короткие курчавые волосики и сжимая полувставший член. Из вороха одеял и курток, накинутых сверху на Андрея, Миша едва мог подступиться к его шее, чтобы закусать нежную кожу. Андрей застонал уже громче, непроизвольно толкаясь в горячий кулак, и захныкал. — Миш, М-Миш… — судорожно заскулил Андрей, когда Миша немного зажал припухшую головку, выдавливая из нее густую и липкую капельку предэякулята. — Шшшшшш, Дюш, тише, тише, хороший мой,— горячо зашептал кареглазый в краснеющее ушко. Стало невыносимо жарко, и с остервенением скинув на пол спутанный ворох, Миша наконец припал жадными поцелуями и вылизываниями к вожделенной шейке, шумно втягивая слегка сладковатый запах Андрея. Горячие губы припали к взмокшей коже, оставляя багровые засосы. Ох и отчихвостит его Князь потом за это, но это будет потом, а сейчас… Андрей, почувствовав легкое жжение, тут же запустил руку в каштановые волосы, немного оттягивая отросшие прядки. Похуй. Похуй, если кто увидит. Он — Мишин, только Мишин. Каждая клеточка из тела, каждый вдох и взгляд — всё принадлежало только Мишке, и никто другой даже близко не мог претендовать. Мишкино сердце подскакивало от этого осознания, от сладкого желания и невероятной наглости одновременно — всё твоё, бери и кусай, целуй, терзай, трахай. Размазав ещё одну проступившую капельку по скользкой головке, Мишка провел пару раз по сухому стволу, и вынув руку, смачно сплюнул вспенившуюся слюну на ладонь, возвращая её назад, возобновляя ласки. Рука вмиг легко заскользила вверх-вниз, то набирая, то сбавляя темп, немного подразнивая и щекоча пальчиками немного твёрдые, покрытые светлыми волосками яички. От собственного болезненного и горящего возбуждения хотелось выть, но сейчас куда интереснее и вкуснее было доставлять удовольствие Дюше, который уже в открытую тёк и скулил, лихорадочно поддаваясь бёдрами вверх, трахая Михин кулак. Его рука, до этого комкая простыню взмокшей ладонью, тоже юркнула в Мишкины трусы, и сразу с оттяжечкой начиная дрочить крепкий и влажный член. Мишка громко застонал, упираясь лбом в Дюшину ключицу, опаляя кожу влажным дыханием и немного царапая её клыками. — Дюш… Дюш… я… я… — бессвязно шептал он, но связать слова в осмысленные предложения казалось непосильным трудом, а сам голос дрожал от сладкого напряжения, которое сковывало всё тело. Всё сознание было сконцентрировано на Андреевой руке на своём члене, которая кружила по пунцовой головке, тёрла расширяющиеся дырочку уретры, иногда щекоча сжимающиеся яйца. — Мишк, Мишк, — в унисон застонал Андрей, — посмотри на меня, умоляю, Миш… Взгляд пьяных, безумно влюбленных и похотливых карих глаз пустил по телу миллионы мурашек и, подтолкнув лохматую голову рукой, Князь резко сократил между ними расстояние, впечатываясь мокрым, сладким и горячим поцелуем, сплетая языки, сминая и кусая чуть лопнувшие от напора — но такие вкусные губы. Миха застонал прямо в поцелуй, и, вздрогнув мелкой дрожью, напрягся — его член запульсировал, выталкивая горячие, липкие и такие тугие струйки спермы в Андреев туго сжатый кулак. Вслед за ним жалобно заскулил и сам Дюша, в последний раз подкинув дрожащие бёдра вверх и открыв рот в немом стоне. Он мучительно долго и судорожно кончал, немного тужась, от чего на виске проступила венка. Вздутая головка подрагивала, с трудом выталкивая густые порции белёсой жидкости. Дабы облегчить дружеские страдания, Мишка припал к кончику члена, слюняво облизывая его и сжимая твёрдые яички. Андрей громко заплакал, выгибаясь — из члена выстрелила ещё одна струйка, забрызгивая белым и густым Мишкино лицо, украшая губы, щеки, и подбородок. От внезапного облегчения Андрей ещё сильнее расплакался, венка на виске запульсировала, готовая разорваться. Боже, как же умопомрачительно хорошо. Он наконец разлепил глаза, смаргивая капельки слёз. Блять, ну и видок перед ним развернулся — растрепанный, мокрый и обкончавшийся Мишка тяжело хапал ртом воздух, его натруженные от недавних ласк губы припухли, а по всему лицу текла сперма… Андрей был готов кончить ещё раз. — Блять, Мих, прости, не успел… предупредить, — залепетал до ужаса смущенный Князь. Мишка лишь довольно ухмыльнулся и, стерев подтёки с щеки, с интересом стал разглядывать пальцы, покрытые белесой жидкостью. Затем, хитро взглянув на друга, засунул два пальца в рот, с урчанием причмокивая. — Пиздец, — только и мог выдать Андрей, осоловело наблюдая за этой вкусной картиной. С громким чмоком вытащив пальцы, Мишка растянулся в довольной лыбе, словно не солёную сперму с потного лица слизал, а самый вкусный на свете сливочный десерт втоптал. Свалился прямо на Андрея, придавливая того своей тушкой, по пути слюняво цапая зубами по скуле, слизывая мокрые дорожки, и вновь заурчал, зарываясь лицом куда-то в Дюшину подмышку, вдыхая запах тёплой кожи и терпкого пота. — Ну как, Дюш, холодно? — Нет, Мишк, теперь нет, — хихикнул Андрей, обвивая того руками, поглаживая поясницу и немного сжимая мягкие половинки. — Надо нам так почаще греться… Миша только фыркнул, но внизу живота сладко потянуло: вот бы всегда так, вот бы каждую минуту, каждую секунду вот так греться и Дюшу греть — это же лучше всякого отопления, какое там ЖКХ, к чёрту батареи. — Ну, хуй ты теперь точно не отморозишь, — и оба смачно захрюкали. Наступила тишина. Оба, уставшие за день в вонючей реставрационке и разморенные насыщенным оргазмом, начали потихоньку засыпать. Миша стек на бок, укладываясь большой ложечкой, прижимая к себе Дюшечку. Тишина длилась бы и дальше, если бы не внезапное громкое шипение где-то в трубах под потолком. Потом раздалось тяжёлое, сердитое бурление воды — знакомый звук, от которого по комнате сразу поползло ленивое тепло. Долбанное ЖКХ.