Тьма

Тишина после смерти оглушала. Воздух на утёсе был чист и пуст, словно выцвел, потерял объём, выжегся вместе с тем, кто был его душой. Мира стояла неподвижно, всё ещё чувствуя на лице тепло солнца, которое только что поглотило её создателя. Внутри бушевала, кипела и не умещалась чужая сила, а снаружи, в мире, царила ледяная, безразличная пустота. Она вернулась к скамье. От Маэстро не осталось ничего, кроме пригоршни тёмного пепла, который ветер уже начинал расточительно уносить в пропасть. Механически, движимая смутным долгом живых перед мёртвыми — долгом, который больше не имел к ней прямого отношения, — она опустилась на колени, собрала золу в пригоршни, вырыла под корнями старого дуба неглубокую ямку и заложила её гладкими камнями. Ни имени, ни дат. Только молчаливая, грубая печать конца. Последняя точка в повествовании, длившемся тысячелетия. В особняке её ждала Изольда. Взгляд ведьмы был сухим и ясным, как осенний воздух. —Он свободен? — спросила она без предисловий, словно все церемонии умерли вместе с ним. Мира лишь кивнула, и в этом простом движении была вся тяжесть утраты. Изольда опустилась на колено, склонив голову. —Да здравствует госпожа Мира! Резким, почти грубым движением Мира подняла её за локоть, заставив встать. —Нет. Не здравствует. И я не госпожа. — Но госпожа... — начала Изольда, голос её дрогнул. — Я уйду, — перебила Мира, и в её голосе звучала сталь, отлитая из горя и решимости. — Сейчас же. Она резко развернулась и направилась к выходу. Изольда, нарушив всю дистанцию, бросилась за ней. — Вы не можете! — в голосе ведьмы впервые прозвучала настоящая, неконтролируемая паника. Она схватила Миру за рукав, пытаясь остановить. — Разве вы не чувствуете? Разрыв равновесия? Пустоту на троне? Они уже всё почуяли! Владыки, упыри, твари из самых тёмных нор! Они знают, что он исчез, и скоро будут здесь. — Да. Но это не моё дело. — Голос Миры был плоским, выжженным. Вся её собственная боль кричала внутри, не оставляя места для чужих миров. — Каждый вампир, от последнего упыря до самого гордого Ночного Владыки, мистически связан со своим создателем. Они уже знают, что Маэстро пал. Если вы не предстанёте перед Советом и не докажете — не словом, а силой и волей — своё право занять его место, начнётся война всех против всех. Тот самый хаос, что он сдерживал ценой своей души на протяжении веков, вырвется на свободу и поглотит всё. Леса, города, людей... всё, на что ещё падает солнце. — Я не он! — выдохнула Мира, и в её глазах вспыхнули фиолетовые искры. — Я не хочу этой власти! И никогда её не просила! — Тогда... — Изольда резко шагнула вперёд, перегородив дорогу. Её взгляд стал отточенным, как лезвие, готовым пронзить любые возражения. — Позвольте показать вам, что будет с миром. Если после этого вы не измените решения... — её голос дрогнул, став тихим и обречённым, — я сама помогу вам уйти. Даже если этот поступок станет для меня последним. Комната Изольды была похожа на логово алхимика, пересечённое с оружейной мастерской и скрипторием. Повсюду стояли склянки с мутными жидкостями, висели пучки сушёных трав, а на столе среди фолиантов и свитков лежали осколки тёмного, почти чёрного стекла, поглощавшие свет. Ведьма взяла со стола простую, без украшений, металлическую рукоять. Осколки с шипением взметнулись в воздух и, словно стая металлических пчёл, сцепились вокруг основы, сложившись в клинок с мерцающим, как масляная плёнка, лезвием. — Микон, — пояснила Изольда, её пальцы с любовью легли на гарду. — Вечный клинок. Он старше этих стен. Его единственное предназначение — открывать врата… и закрывать их. Она взмахнула мечом, и в воздухе перед ними располосовалась щель цвета грозовой тучи, из которой потянуло ветром пустоты. За мгновение, меньшее, чем один вздох, их вырвало из тишины кабинета и швырнуло на шумную, залитую огнями улицу великолепного города Террье. Яркие краски вывесок, пьянящие запахи жареного мяса и пряностей, оглушительный гам голосов и чужая музыка… но Изольда не дала Мире очароваться карнавалом жизни. —Это обман, — её голос прозвучал холодно и чётко, как удар того самого клинка. — Идите за мной. За парадными улицами, за пеленой ярких огней и сладких запахов, скрывался настоящий ад. В узких, пропитанных сточными водами переулках, в грязи и нечистотах копошились старики с пустыми, выцветшими глазами. Молодые матери, прижимая к иссохшей груди плачущих младенцев, безучастно, без надежды, обменивали их на милостыню. Из распахнутого настежь окна донесся душераздирающий, животный крик, а из-за угла — приторно-сладкий запах жареного мяса, от которого Миру, знавшую теперь истинную цену этой «пищи», резко и мучительно затошнило. Но настоящий ужас ждал их на главной площади, где царил порядок нового, извращённого сорта. Люди в клетках. Голые, испачканные в собственных нечистотах, с глазами, в которых не осталось ничего, кроме инстинкта выживания. Мёртвые, синеватые тела были свалены в углу, как поленница дров для костра. Один из стражников, рослый детина в потёртой кольчуге, лениво вытаскивал из клетки шестерых, накидывая им на шеи грубые верёвочные петли. В углу клетки старик, кожа да кости, не мог подняться. Другой стражник, с тупым, скучающим лицом, методично, без злобы и без гнева, избивал его дубиной. Каждый удар сопровождался приглушённым, влажным хрустом, который в её новом, обострённом слухе звучал оглушительно громко, как ломаемое дерево в ночном лесу. — Хватит! — крикнула Мира, но её голос потонул в оглушительном городском шуме, как капля в море. Я СКАЗАЛА, ДОВОЛЬНО! На этот раз её голос прорвался не из гортани, а из самой ткани реальности, разорвав тишину. Воздух сгустился, и дубина замерла в сантиметре от разбитой головы старика, с которой уже струилась кровь. И тогда она увидела — или ей это померещилось? — в толпе, словно рождённая из дрожащего воздуха, возникла высокая фигура в струящейся чёрной мантии. Глубокий капюшон скрывал лицо, но в его бездонной темноте тлели две точки холодного фиолетового огня, безучастно впитывавшие происходящее. А затем, прежде чем она успела моргнуть, видение растворилось, не оставив ничего, кроме ледяного чувства, что за всем этим кто-то безмолвно наблюдал. — Довольно, — повторила Мира, и силой одной мысли, отшвырнула дубину прочь. Ошалевший стражник, опьянённый злобой и безнаказанностью, замахнулся на неё пустой рукой. —Ты что, стерва, о себе возомнила?! Он промахнулся. В слепой ярости его удар врезался в пустоту, а в следующее мгновение лезвие её взгляда уже обожгло его затылок. Мира стояла за его спиной. Её пальцы, с когтями, что удлинились и заострились до бритвенной остроты, впились ему в шею. Под кожей её лица зазмеились чёрные, пульсирующие вены. — Отпусти их. Немедленно, — её голос был низким — Или я начну с ваших глоток. Стражник с хриплым стоном рухнул на колени, побеждённый не силой, а всесокрушающим страхом. Стражники остолбенели. Хриплый, предсмертный хрип их товарища, из которого она медленно выжимала жизнь, заставил их броситься к засовам клеток. — Госпожа, нам нельзя здесь оставаться! — прошипела Изольда, хватая её за локоть. — Слишком много глаз! Мира с отвращением отшвырнула почти бездыханного стражника. — Господин Маэстро заключил договор с местной властью... чтобы не допустить большего зла… В этот момент на площадь, звякая доспехами, ворвался отряд тяжёлых стражников. Их капитан, могучий мужчина с лицом, покрытым шрамами, шагнул вперёд. —Вы — гости его величества. Король ждёт вашего визита. — Нет, — отрезала Мира, не поворачиваясь к нему, её взгляд был прикован к освобождаемым узникам. — Это не просьба — проскрежетал капитан, обнажая меч. — Выслушайте его, — тихо, но настойчиво сказала Изольда, вставая между ними. — Только так вы поймёте. Молчание Миры приняли за согласие. В королевской крепости, у массивных дверей тронного зала, стража грубо схватила Изольду за руки, оттягивая её назад. —Только она, — безразлично заявил капитан, указывая на Миру. — Отпустите её, — холодно, с металлом в голосе, потребовала Мира. В ответ один из стражников, не сдержавшись, ударил её кулаком в лицо. Голова лишь чуть качнулась от удара. Ни синяка, ни крови — лишь тихий, сухой звук удара о камень. — Ты не поняла, тварь? Она ждёт здесь! — заорал стражник, толкая Миру в спину латной перчаткой. В тронном зале, пропитанном запахом ладана и застоявшейся власти, король, тучный и надменный, взирал на неё с высоты, словно на букашку. — Ну, подведите ко мне эту грязь! — его голос прокатился по залу, густой и пренебрежительный. Он швырнул серебряную тарелку с объедками на пол, отчего те разлетелись по мрамору брызгами жира и соуса, и начал медленно вытирать свои пухлые пальцы о расшитый золотом камзол. К брошенной посуде тут же, согнувшись в три погибели, метнулись слуги, стараясь убрать следы монаршего гнева быстрее, чем он успеет моргнуть. Мира оказалась у подножия трона, её одежда испачканная пылью и темными пятнами, в которых нельзя было разобрать — грязь это или запекшаяся кровь, а взгляд — пустой. — Кто ты? — проревел он, и его голос отдался эхом под сводами. — Мирабелла. — Мне плевать! — король ударил кулаком по подлокотнику. — Кто ты такая, чтобы отпускать моё имущество? — Это люди. — Послушай, ничтожество, — король наклонился к ней, и от него пахло дешёвым вином и потом угасшей силы. — У меня договор с вашим королём. Я поставляю провиант, а вы не смотрите в мою сторону. Так какого дьявола ты здесь вытворяешь? — Провиант? — в её глазах загорелся ледяной, безжалостный огонь. — С кем, у тебя договор? — Что?! Я велю вырвать тебе язык и скормить свиньям! — С КЕМ У ТЕБЯ ДОГОВОР? — её голос пророкотал, как удар грома, сотрясая витражи и заставляя содрогнуться даже стражу у дверей. — Ах ты, тупая вампирская шлюха! — взревел король, срываясь с трона. Больше он ничего не успел сказать. В глазах Миры вспыхнул ослепительный фиолетовый огонь, испепеляющий последние остатки её терпения и блеска голубых глаз. Она не побежала — она растворилась в воздухе. И в следующее мгновение её рука с длинными чёрными когтями уже сжимала глотку стражника, ринувшегося на неё, чтобы защитить хозяина. Она легко приподняла его грузное тело над полом. Прозвучал короткий, влажный хруст. Она впилась ему в кадык и вырвала его, швырнув окровавленный хрящ в сторону короля. Первый стражник рухнул, захлёбываясь хлынувшей из горла кровью. Лицо Миры было залито багровым, когда она повернулась к королю и медленно облизала губы. Секира следующего стражника рассекла лишь дымный след, оставленный её движением. В тот же миг Мира материализовалась у него за спиной, вонзила когти и вырвала позвоночник с одним мокрым, чавкающим звуком. Ещё одному она снесла голову ударом ребра ладони — резко, чётко, как гильотина. Рой летучих мышей, сплетённый из клочьев тьмы и её ярости, пронесся через следующего стражника, оставив на стене кровавый узор из разорванной плоти. Двое, пытавшихся бежать, замерли на полпути к спасительной двери, скованные невидимым ужасом. Мира, не удостоив их взглядом, медленно подняла полусогнутую руку и сжала кулак. Хруст ломающихся рёбер и разрываемых сердец был её единственным ответом. Мира не взглянула на упавшие тела. Она уже шла дальше, освободив зал от ненужного шума. Она обернулась к королю. Тот, обмочившись от ужаса, бросился к двери, отчаянно дёрнув её на себя. Распахнув створки, он увидел, как Мира, вся в багровых брызгах, с невозмутимым лицом отрывает голову от шеи последнего стражника в коридоре. Тело ещё не успело упасть. Король отшатнулся, рухнул на пол и пополз к трону, забившись в его каменный угол, безумно пытаясь вжаться в холодные резные плиты. Он судорожно обвёл взглядом зал — Миры нигде не было. Лишь спустя мгновение он почувствовал, как с потолка на его лоб и щёки капает что-то тёплое, густое и липкое. Подняв залитые слезами глаза, он увидел на резных балках длинные, свежие кровавые подтёки. И стражника. Его кишки, выпущенные наружу, свисали багровыми гирляндами. Глаза были выпучены в немом крике, а его собственный меч насквозь пронзил доспех, пригвоздив тело к дубовой балке. И тогда она материализовалась перед ним. Не как взбешённый монстр, а как человек, закончивший тяжёлую, грязную работу. Вся в багряных брызгах, с голубыми глазами, горящими ледяным огнём на залитом кровью лице, но с абсолютно спокойным, почти отрешённым выражением. Она медленно присела на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне, и в этой простой, почти человеческой позе было что-то более пугающее, чем любая ярость. — Ты считаешь себя хорошим правителем? — её голос был тихим, ровным и оттого бесконечно ужасным в этой бойне. — Н-нет... — выдавил король, содрагаясь. — Не ври. За дверями уже ломилась подмога, слышался лязг оружия и тяжёлые удары по дубовым створкам. —Чего ты хочешь? Все! Я всё сделаю! Деньги, власть! — захныкал он, и по его ногам потекла тёплая струйка. — Ты убивал свой народ. — Чтобы спасти остальных! Выбора не было! Договор... ваш голод... — Нет. — её голос отрезал, как лезвие. — Ты спасал себя. Стук в дверь стал оглушительным, створки затрещали, готовые поддаться. Мира взяла его за подбородок, властно заставив поднять голову. Её голубые глаза, холодные и бездонные, вспыхнули изнутри и сменили цвет на тёмно-фиолетовый, встретившись с его взглядом, полным животного ужаса. Она наклонилась так близко, что её губы почти коснулись его уха, и прошептала ему что-то. Двери с грохотом выломали, и стража ринулась внутрь, готовая растерзать дерзкую гостью. Но король, внезапно выпрямившись с непривычной для его тучного тела лёгкостью, властно и чётко, как никогда в жизни, рявкнул: —СТОЙТЕ! Отпустить их, немедленно! Мира медленно поднялась с колен. Вся в крови, она направилась к выходу. Стража молча расступилась, пропуская её сквозь свой строй, не в силах выдержать её ледяной взгляд. На выходе, в тени арки, её ждала Изольда. Увидев Миру, залитую алым, она сделала шаг вперёд, и в её голосе прозвучала тревога: —Вы в порядке!? Мира прошла мимо, не замедляя шага. Её голос донёсся тихий, ровный и от того — по-настоящему пугающий: —Как никогда… Далее мы видим, как король в сопровождении своей свиты — но уже не как надменный повелитель, а как скорбный паломник — выходит к людям. На площади, перед собравшимся в гробовом молчании народом, он стоял с остекленевшим, пустым взглядом, в котором не осталось ни страха, ни боли — лишь безвольное исполнение. —Я был плохим правителем. И это... моё искупление. Он достал из-за пояса охотничий нож. Толпа ахнула, отшатнувшись волной. Методично, с жуткой ритуальной точностью, он воткнул нож себе в живот по самую рукоять. Толпа застыла в немом оцепенении. Какая-то женщина инстинктивно прикрыла ладонью глаза ребёнка. Не было крика — лишь приглушённый, влажный хлюп и его тяжёлое, но удивительно ровное дыхание. Затем, с тем же методичным, почти ритуальным спокойствием, лезвие двинулось дальше — медленное, неумолимое вспарывание плоти вверх, к грудине. Это был не порыв отчаяния. Это был обряд. Он уронил кинжал, и его пальцы, скользкие от крови, полезли в зияющую рану. С тихим шлепком на свет божий вывалилась петля тёмно-багровых кишок. С тем же леденящим хладнокровием он начал наматывать их вокруг шеи, сплетая себе удавку из собственных внутренностей. Дыхание его оставалось ровным до самого конца. Когда его обезображенное тело наконец рухнуло на окровавленную брусчатку, с хмурых небес обрушился яростный ливень. Потоки воды с рёвом хлестали по площади, смывая алую краску с камней, словно сама земля пыталась очиститься от скверны его правления и его смерти. Люди, ещё минуту назад застывшие в ужасе, теперь молча и поспешно расходились, спасаясь от непогоды. Мира и Изольда стояли у стен города. Подняв окровавленное лицо к небу, дождь омывал её, смешивая чужую кровь на её коже с небесной водой. Она закрыла глаза, вбирая в себя тяжесть совершённого. — Где и когда? — спросила Мира, глядя в пустоту перед собой. —Что? — Изольда на мгновение растерялась. — Собрание Владык. Где и когда оно должно состояться? Изольда смотрела на неё с новым, сложным чувством, в котором леденящий страх сплетался с искоркой надежды. —Когда вам будет угодно. Мы можем принять их в замке. Вы... передумали? Мира повернула залитое кровью лицо к Изольде. Её взгляд был пустым и бездонным. И в этих глазах,очищенных яростью, вновь горел холодный, ясный голубой цвет. — Решено, — прозвучал её голос, тихий и ровный, не терпящий возражений. — Завтра, после заката. — Я распоряжусь о подготовке, моя госпожа. — И я хочу переодеться. — Она сделала шаг к порталу, и её голос прозвучал с новой, отстранённой твёрдостью. — Пора домой. Изольда взмахнула Миконом, и синий, звенящий безмолвием разрез разверзся перед ними, унося прочь от города, где дождь отмывал грехи одного тирана и освящал кровавое рождение другого. Придя в замок, Мира остановилась перед пылающим камином. В её глазах танцевали отражения пламени, но тепло до неё не доходило. Взгляд скользнул по одежде, пропитанной грязью, потом и засохшей чужой кровью. Отвращение, густое и липкое, подкатило к горлу комом. Ей казалось, будто в каждой складке её одежды навеки впитались отголоски криков, хруст ломающихся костей и тот леденящий ужас, что она сама и принесла в этот мир. — Переодеться... — её голос прозвучал хрипло, будто сорванным. — Да, это... необходимо. — Сию минуту, госпожа, — безмолвно появившись за спиной, отозвалась Изольда. Ведьма принесла платье глубокого тёмно-синего цвета, словно сотканное из самой ночи. Мира взяла его и направилась в купальню. Раздевшись, она остановилась перед зеркалом. Холод каменного пола не чувствовался её ступням. Она смотрела на своё отражение — пустым взглядом, — а через несколько секунд молча опустилась в налитую чугунную ванну, из которой клубился пар. Но чистая, гладкая ткань нового платья не принесла облегчения. — Мне нужно отлучиться, — сказала Мира, посмотрев на ведьму. Изольда лишь кивнула, понимая, что некоторые дороги госпожа должна пройти в одиночку. Мира пришла на кладбище своей деревни в глубокую, беззвёздную ночь, где единственным светилом была полная, холодная луна. Сильный ветер гнал облака с немыслимой скоростью, разрывая их в клочья о чёрные вершины елей. Она посетила могилы. Три холмика подруг, с которыми прошло всё её детство. И две — родителей, которых она не смогла уберечь. Она молча стояла, и с её глаз, вопреки всей её новой природе, стекали молчаливые, солёные слёзы, оставляя на запылённых щеках чистые, блестящие дорожки. И тогда, на краю кладбища, она увидела вдали тот же тёмный силуэт в капюшоне, с парой холодных фиолетовых огней в глубине. Силуэт, что наблюдал за расправой в городе. Он стоял недвижимо, а затем растворился в тенях, словно его и не было. В этот момент хруст ветки выдал присутствие. Из-за старой часовни вышел Старейшина, его лицо исказилось шоком и неверием. —Мира?! это... ты? Мира повернулась к нему. Её лицо, залитое лунным светом, было бледным и прекрасным, словно высеченным из мрамора. Ветер трепал её волосы, а глаза сияли бездонной, ледяной синевой. Она не знала, что сказать. Испуганный её неестественной красотой и гнетущей тишиной, Старейшина судорожно дёрнул рукой, и в ночи резко зазвенел колокол, призывая его последователей. В это время с совершенно ясного неба прозвучал оглушительный, раскатистый гром, заставивший старика вздрогнуть и обернуться. Повернувшись назад, он не увидел никого. Лишь шелестела, покачиваясь от невидимого ветра, листва на деревьях, храня молчаливую тайну. Его последователи подбежали, но на кладбище, кроме них и лунного света, никого не было.