Отражение вчерашнего тебя

Ты — моё отражение. Только я ещё не успел забыть, каково это — быть человеком.

***

Белые стены. Тихий, до раздражения монотонный ритм кардиомонитора, разбивающий тишину на ровные, порой раздражающие слух импульсы. Сквозь закрытые жалюзи робко просачивался холодный свет пасмурного ноябрьского утра, окрашивая полумрак комнаты в тусклый, угрюмо-сероватый оттенок. Всё это резко контрастировало с кричащими, почти безвкусно-яркими цветами игровых комнат на одиноком острове — местом, где каждое утро выглядело так, будто сошло со слегка потрёпанной, но милой детской открытки, только искажённой адской, нечеловеческой жестокостью. Там были бесконечные лестницы, ведущие в самые разные направления, и непрерывные ряды дверей, за которыми скрывались явления, что для обычного человека навсегда останутся пугающим, липко щекочущим сознание секретом. Здесь же не было ни ярких красок, ни длинных, нескончаемых коридоров, ни даже привычного страха — только неподвижность, тишина... и едва уловимое ощущение того, что в палате находятся двое. Чьи-то уставшие глаза, очевидно, не знавшие сна всю прошедшую ночь, пристально следили за движением стрелок на кардиомониторе, оставаясь неподвижными и почти сливаясь с полумраком. Тёплая ладонь осторожно накрывала чужую, худую ладонь. Слышалось только монотонное дыхание, едва различимое, словно оно держалось в том же ритме, что и мерное гудение прибора. Рядом, на больничной койке, неподвижно лежал он — Сон Ки Хун. Его лицо было бледным и измождённым, а осунувшийся вид ясно свидетельствовал о недавно пережитом стрессе, недосыпе и плохом питании. Лишь едва заметное движение груди под лёгким одеялом напоминало, что мужчина всё ещё жив. Сейчас его тело находилось под действием сильного седативного препарата, который врачи ввели практически сразу после того, как уложили его на койку. Игрок 456 погрузился в глубокий медикаментозный сон, в котором его тело наконец смогло освободиться от безумия игры, жестоких правил, страха и боли, в то время как разум всё ещё болезненно скользил по границе иллюзий и реальности, возвращаясь к тому дню, когда он вновь пришёл на игры — не ради себя, а чтобы остановить это безумие и спасти остальных игроков. В сознании чётко всплывало его пробуждение в просторной комнате, где стояло ровно четыреста пятьдесят шесть одинаковых кроватей, с неудобными матрасами и скрипучими, железными опорами. Всё это постепенно сменилось на коридоры и шум шагов, эхом разносившийся по пустым залам, и то самое, тревожное чувство знакомой, смертельной опасности. Сердце болезненно сжималось от мысли, что впереди будут самые отчаянные решения — за которые придётся платить либо собственной жизнью, либо жизнью союзника. И больше всего Ки Хун ненавидел одно: платить за чужие ошибки своими руками. А он этого совсем не хотел. И поэтому, когда они спускались по многочисленным ступеням под строгим надзором солдат в безликих масках, игрок 456 был погружён в собственные мысли, лихорадочно продумывая каждый шаг, который вскоре придётся сделать. Не спасать всех, не геройствовать — выживать. Хотя бы попытаться. Особенно, когда среди четыреста пятидесяти пяти людей взгляд Ки Хуна пал на знакомую фигуру — его лучшего друга, Чон Бэ. Каждый нервный вздох, каждый тяжёлый шаг, приближающий его всё ближе и ближе к неизвестности, будто давил на грудь изнутри. И только когда знакомый женский голос объявил о предстоящем испытании, Ки Хун наконец выдохнул. Он даже не заметил, что всё это время задерживал дыхание, с замиранием сердца мысленно повторяя одну и ту же фразу: первая игра — "Тише едешь — дальше будешь". Тише едешь... дальше будешь. Три года назад он уже проходил её. Он знал правила, знал, когда нужно мгновенно замереть на месте... и знал, каково это — слышать выстрелы и дикие, отчаянные крики за своей спиной, если кто-то хоть раз пошевелился. И от осознания того, что, возможно, Ки Хун сможет хотя бы частично взять ситуацию под контроль, в груди осторожно и почти болезненно теплилась надежда — маленький, упрямый огонёк, который пока никто не успел затушить. Этот огонёк едва заметно дрогнул, когда все игроки с волнением переступили через порог огромного помещения, стены которого были выкрашены в светло-голубой, небесный цвет, с кучевыми облаками и жëлтым, пшеничным полем. Ки Хун отчётливо понимал: вся эта миловидная картинка — лишь подлый, намеренный трюк, хитрая декорация, созданная, чтобы обмануть, успокоить, запутать ничего не подозревающих людей... людей, которые даже не понимали, что в любой момент их могут убить. Игрок 456, чувствуя, как подступает паника, решил взять всё в свои руки. Ему стало панически страшно — не за себя, а за всех вокруг. За этих людей, которые стоят, ничего не понимают, верят каждому слову безликих охранников, подчиняются системе, которая их же и загубит. Он сорвался с места, выбежал вперёд и буквально перегородил путь всей толпе. Ки Хун закричал — отчаянно, зло, бессвязно, срываясь на хрип — пытаясь донести свои слова до ошарашенных игроков, которые смотрели на него как на сумасшедшего. Он хотел лишь одного: чтобы они услышали. Чтобы хотя бы кто-то отшатнулся, задумался, остановился. Чтобы никто больше в этих не умер просто потому, что не знал, куда зашёл, слепо доверившись подозрительному парню на станциях корейского метро. Но никто не хотел его слушать. Никто ему не верил. Даже Чон Бэ — тот, кому он искренне хотел открыть глаза — отводил взгляд в сторону, делая вид, что не был с ним знаком. И в ту же секунду, когда Ки Хун уже почти терял надежду достучаться хоть до кого-то, одна из девушек дёрнулась — всего лишь от того, что на её шею села пчела. Выстрел прогремел так же резко, как гром среди ясно неба. Она рухнула мгновенно и больше не пошевелилась. Стоящие рядом игроки увидели алую кровь, неспешно растекающуюся по песку из-под её головы. Пауза длилась меньше секунды — а потом начался ад. Люди в панике бросились назад, к выходу, к закрытой панели, до болей в костяшках стуча по ней кулаками, ногами, всем, что было под рукой. Они кричали, рыдали, молили — но никто не пришёл им на помощь. И лишь одно чувство оставалось чётким в голове Ки Хуна: наблюдать за этим хаосом было одновременно ужасно и... привычно. Игрок 456 был полностью готов к тому, чем это всё закончится. Он не удивился, что после игры по правилам начнётся голосование, и оно, как всегда, никак не изменило бы ситуацию. Три года назад, после аналогичного голосования, люди всё равно вернулись на остров с играми, несмотря на возможность вернуться к обычной жизни и забыть о пережитом кошмаре. Жажда лëгких денег, неоплаченные долги и постоянный, жадный вопрос: почему они должны были рисковать жизнью в игре, если заработанные деньги достанутся семьям проигравших игроков, а не выжившим людям, как победителям первого раунда?? Именно в тот момент Ки Хун впервые понял главную суть этих чудовищных правил: всё это — хитрые уловки и провокации организаторов, созданные, чтобы выявить настоящую человеческую натуру, заглянуть в самое тёмное и корыстное сердце каждого, наслаждаясь тем, как люди, находясь в полном отчаянии, под влиянием страха теряют свою человечность всё больше и больше, когда видят очередную подсчитанную сумму за каждого погибшего участника. И если игрок 456, вновь приняв участие в играх, не сможет остановить этот процесс, если не удержится сам и не поможет другим сохранить человечность, люди снова потеряют себя под давлением страха и жадности. В этот раз всё повторялось: игроки один за другим отдавали свои голоса, двигаясь с конца списка. Половина была против продолжения игры, половина — за. Ки Хуна накрыла вспышка прошлого: всë те же три года назад он так же стоял посреди толпы, кричал, задыхаясь от ужаса: — Остановите это безумие!!! Вы что, не видите?! Люди погибли! Их же убили! Но и тогда его никто не услышал. Его слова растворились в шумном, растущем гуле паники — среди тех самых участников, чьи безжизненные тела всё ещё приходили ему в кошмарах. И сейчас всё было чертовски похоже. Только теперь он кричал другое — сорванным, отчаянным голосом, почти умоляя: — Я в эти игры уже играл! Послушайте меня! Это место вас погубит!!! Результат был тем же: тот же глухой вакуум, те же холодные взгляды людей, которым проще списать всё на то, что игрок 456 — сумасшедший, чем признать очевидную угрозу. Даже после того, как они сами стали свидетелями расстрелов за проигрыш в первом раунде. И всё было бы таким же жалким, таким же предсказуемым, если бы не одно маленькое отличие: самый последний игрок, с нашивкой 001, который должен был завершить голосование, не выбрал "против". Вместо этого он нажал на голубую кнопку. Громкий писк устройства зачëл голос в пользу продолжения игры, противным звуком разнёсся по всему помещению, эхом отдаваясь в ушах Ки Хуна. Игрок 456 резко вздрогнул. В одно мгновение всё, на что он так отчаянно надеялся, рухнуло — разбилось, словно тонкий, фарфоровый осколок расписной посуды, с грохотом разлетевшийся на тысячу маленьких кусочков. Он поднял голову — скорее импульсивно, чем осознанно. Даже после того, как он потерпел неудачу на голосовании, он всё ещё ждал, нет, всем сердцем жаждал увидеть хоть одного человека, которому были бы не безразличны его слова. Хоть малейший знак того, что он не зря сорвал голос, снова, как три года назад, пытался всех предупредить. И в этот момент он увидел его — игрока 001. Среди радостных, ликующих участников, желавших продолжить игру, и тех, кто стоял чуть поодаль, опустив головы, на него в упор смотрели два карих глаза — прищуренных, внимательных, словно рассеивающих хаос вокруг одним лишь взглядом. Ки Хун, измотанный и раздавленный, на миг ошибся: ему показалось, что этот взгляд — отклик, что именно этот человек понял его, услышал, увидел. На долю секунды ему почудилось, что на душе стало легче. Сердце забилось чуть сильнее, дыхание слегка выровнялось. Он будто вновь почувствовал, что где-то есть кто-то, кому он не безразличен. Только игрок 456 не догадывался, что на самом деле взгляд не имел никакого отношения к его словам. Игрок 001 нажал на кнопку продолжить игру по своим причинам — и совсем скоро Ки Хун поймёт, что его "понимание" было лишь иллюзией, надуманной его отчаянием. Время вокруг будто замедлилось: мерцание ярких ламп и шепот паники смешались в одно мутное пятно. Ки Хун не мог оторвать глаз — чужой, но в то же время до боли знакомый, тревожный и притягательный взгляд словно вырывал его из шума, паники и сотни чужих лиц. Под кожей пробежала дрожь предчувствия: впереди всё будет совсем иначе. Кто же... ты? Этот тихий вопрос звучал в его сознании громче всего шума вокруг. А когда поток воспоминаний перенёс Ки Хуна на несколько минут позже, он уже сидел поодаль, ловя на себе косые, недоверчивые взгляды остальных игроков. Погрузившись в собственные мысли, он не сразу заметил, как над ним плавно нависла чужая тень, и на мгновение сердце снова ёкнуло. — Я нажал эту кнопку ради Вас, господин, — спокойно сказал игрок 001, подходя ближе. — Ведь здесь, с нами сейчас есть победитель. А значит... нам больше нечего бояться, верно? Слова звучали почти как подтверждение того, чего Ки Хун ждал. То, что он сначала принял за внимательный отклик на свои крики, на самом деле было верой в него. Воспоминания плыли, словно текучий поток. Весь оставшийся день, будь то томительное ожидание обеда или медленно идущие часы до отбоя, Ки Хун ощущал, как загадочный игрок с первым номером всё ещё наблюдает за ним, и чем дольше он ловил на себе этот взгляд, тем сильнее росло странное, почти необъяснимое, тревожное предчувствие. Ки Хун отчëтливо понимал, что это до безумия нелогично — почти за сутки "привязаться" к загадочному незнакомцу сильнее, чем к лучшему другу Чон Бэ. Но с ним рядом всё странным образом начинало казаться до боли знакомым, словно они знали друг друга целую жизнь. Словно они были созданы для простого, человеческого "быть рядом" в этих чудовищных условиях. Рядом с игроком 001 Ки Хун чувствовал себя... спокойнее, будто на мгновение шум, страх и паника острова отступили на задний план. Он успокаивал себя тем, что на этом острове, среди безжалостных правил и бессмысленной жестокости, игроки нехотя теряют последние остатки благоразумия, оставляя только злость, голод и критическое мышление, заточенное лишь под одну, единственную цель: выжить любой ценой. Игрок 456 вспоминал, как накануне отбоя, и даже после объявления, когда свет в общей комнате погас, он постоянно думал об этом, пока рядом не послышались тихие шаги и не прозвучал уже знакомый, ровный голос: — Господин, мы можем поговорить?... Вы ведь всё равно не собираетесь спать. Ки Хун замер, прислушиваясь, пытаясь угадать, какую тайну скрывает этот спокойный голос. Он не понимал, чего именно хочет этот человек, но было ясно: это важно. •••Продолжение следует•••