«Сирень»

Утро в детском доме «Сирень» начиналось с солнца. Не с резкого звонка будильника, а с мягких, золотистых лучей, которые нежно будили детей, пробиваясь сквозь стерильно чистые окна спален. Воздух в комнатах был прохладным и свежим, пахнущим мылом и воском для паркета. Ыйджу проснулся первым, как это часто бывало. Он лежал, слушая ровное дыхание других мальчиков в спальне, и наблюдал, как солнечный зайчик медленно ползет по стене, освещая плакат с картой звездного неба – того самого, невидимого за световым куполом их обители. Он не знал, реальны ли эти созвездия, или их тоже придумали здесь, для уюта. Он встал и подошел к окну. Вид, открывавшийся ему, был отточенным до совершенства, как декорация. Прямо под окнами раскинулся сад – аккуратные клумбы, засаженные кустами с тяжелыми гроздьями соцветий. Белые, лиловые, фиолетовые. Их сладкий, почти удушающий аромат поднимался вверх, заполняя собой все пространство, становясь постоянным фоном существования. За садом расстилалась огромная, изумрудно-зеленая поляна, идеально подстриженная, без единого одуванчика. Дальше – темная, густая стена леса, казавшегося непроницаемым. И над всем этим, разрезая небо, высилась та самая стена. Она была из темно-серого, отполированного до мрачного блеска камня, настолько высокая, что даже птицы, пролетавшие над ней, казались точками. Она описывала круг, их идеальный, безвыходный мир. Единственным нарушением ее монолитности были Ворота – громадные, кованые, с ажурным узором из тех же ветвей сирени. Они всегда были закрыты. От них, как артерия, отходила в сторону главного здания белая каменистая дорожка. — Опять завис у окна, философ? – раздался спокойный голос рядом. Ыйджу обернулся. Это был Фума. Старший из них, не по документам, а по духу. Высокий, собранный, с теплыми карими глазами, в которых читалась ответственность за всех и за каждого. Он уже был одет, его постель аккуратно застелена. — Просто смотрю, – тихо ответил Ыйджу. – Сегодня трава кажется еще зеленее. И сирень пахнет сильнее. — Значит, будет хороший день, – просто сказал Фума и похлопал его по плечу. – Пошли завтракать, а то Таки снова попытается стащить у всех сахар, если за ним не уследить. В столовой царил привычный утренний гомон. Воздух был густ от запаха овсяной каши, топленого молока и свежеиспеченного хлеба. Солнечные лучи падали на длинные дубовые столы, освещая лица детей. Ыйджу сел на свое обычное место. Рядом, не шелохнувшись, сидел Николас. Стройный, с острыми чертами лица и темными, почти черными волосами, он был погружен в книгу. Его поза была отстраненной, взгляд скользил по строчкам с холодной сосредоточенностью. Он редко улыбался, еще реже смеялся и казался самым безразличным обитателем «Сирень». Но Ыйджу знал, что это не так. Он видел, как те тонкие пальцы перелистывали страницы с едва заметной дрожью, когда в комнату входила миссис Элара. Он видел, как его взгляд на секунду задерживался на младших, когда те слишком громко шумели, – не с осуждением, а с молчаливой тревогой. Николас строил стены, но Ыйджу чувствовал, что за ними бьется живое, ранимое сердце. — Не дождешься от него доброго утра, – кто-то толкнул Ыйджу в бок. Это был Маки, вечный двигатель их компании. Парень с взъерошенными волосами, он всегда улыбался, как будто знал какую-то невероятно смешную шутку. Его физическая сила, скрытая за внешней неуклюжестью, не раз выручала их в дворовых играх. — Он просто не выспался, потому что всю ночь читал про любовные томления аристократов, – подхватил другой голос, язвительный и насмешливый. Юма. Худой, с острым разрезом глаз и еще более острым языком. Он сидел напротив, вертя в пальцах ложку. Его темные глаза с насмешливым блеском перебегали с Николаса на Маки. — А ты бы лучше почитал, как правильно шнурки завязывать, а то вчера снова споткнулся о собственную тень, – парировал Маки, не смущаясь. — Это был стратегический маневр! – фыркнул Юма. В этот момент к столу подошла неразлучная пара – Кей и Таки. Кей, серьезный и сосредоточенный, с упрямым подбородком, нес два подноса. Рядом семенил Таки, самый младший в их кругу. Его большие, наивные глаза с восторгом смотрели на старших, а на лице сияла беззаботная улыбка. — Держи, – Кей поставил перед Таки один из подносов, на котором лежала порция каши и, что было редкой привилегией, маленькая горстка свежих ягод. – И ешь аккуратно, а то снова все перепачкаешь. — Спасибо, Кей! – Таки тут же принялся уплетать завтрак, а Кей сел рядом, внимательно следя, чтобы тому всего хватало. Его опека была молчаливой, но железной. Все знали – Таки был под его защитой. Их тихую идиллию нарушил громкий, взволнованный голос. — Я говорю, это было бы возможно! Если бы создать систему блоков и противовесов! Это был Харуа. Порывистый, с живой мимикой и растрепанными светлыми волосами, он горячо о чем-то спорил, размахивая руками. Его собеседником, как ни странно, был все тот же Юма. — Твои блоки развалятся от первого же ветра, – с убийственным спокойствием парировал Юма, закидывая ногу на ногу. – Ты не учитываешь коэффициент трения и массу. Чистой воды дилетантство. — А ты все учитываешь! – вспыхнул Харуа. – Ты учитываешь все, кроме того, что иногда нужно просто мечтать! — Мечты – это неконструктивно, – отрезал Юма, но в его глазах, прищуренных от усмешки, плескался незлой азарт. Эти двое постоянно спорили, и это был их странный, единственно возможный способ общения. Ыйджу наблюдал за этой сценой, и на душе у него становилось тепло. Несмотря на стену, несмотря на замкнутость их мира, здесь была его семья. Он чувствовал себя частью чего-то целого. Его взгляд скользнул по залу и наткнулся на самого тихого из их компании. Джо. Мальчик сидел чуть поодаль, склонившись над листом бумаги. Его карандаш быстро и точно вырисовывал контуры – сегодня это была воробьиная стайка на подоконнике. Джо редко говорил, предпочитая выражать себя через рисунки. Он был летописцем их маленькой жизни, и его молчаливое присутствие всегда было успокаивающим. Внезапно, без видимой причины, Ыйджу почувствовал легкий холодок по коже. Он оторвал взгляд от Джо и посмотрел на вход в столовую. В дверном проеме стояла миссис Элара. Она не делала никаких объявлений, просто стояла и смотрела. Ее улыбка была, как всегда, безупречной и натянутой, как маска. Но в этот раз Ыйджу показалось, что ее взгляд, холодный и оценивающий, на секунду задержался на их столе. На их веселой, шумной компании. И в ту же секунду взгляд миссис Элары сместился, и ее улыбка стала еще шире, еще неестественнее. Она сделала шаг вперед, и ее голос, медленный и сладкий, прозвучал на фоне общего гула: — Дорогие дети, у меня для вас прекрасная новость. Столовая постепенно затихла. Все взгляды устремились на нее. — Сегодня вечером один из нас обретет семью. В воздухе повисла напряженная тишина. Ыйджу непроизвольно сжал руку на столе. Он видел, как Николас медленно закрыл книгу, его пальцы побелели от напряжения. Видел, как Кей инстинктивно подвинулся ближе к Таки. Видел, как Харуа замер с поднесенной ко рту ложкой, его глаза загорелись смесью надежды и любопытства. Он еще не знал. Он не мог знать. Миссис Элара сделала театральную паузу, наслаждаясь вниманием. — Замечательная новость, не правда ли? – ее глаза обвели зал. – Сегодня за ним приедут его настоящие родители... Она снова помедлила, и ее взгляд, казалось, выискивал кого-то конкретного. — ...Харуа, – имя прозвучало в тишине, как колокольчик, чистый и звонкий. Секунда абсолютной тишины. Потом столовая взорвалась. Сначала громогласными аплодисментами, криками «Ура!» и «Поздравляю!». Стулья заскрипели, все повскакивали с мест. Но сквозь эту радость тут же начал пробиваться другой, горький оттенок – понимание неизбежности скорого расставания и зависти.. Харуа сидел как громом пораженный. Ложка с кашей выпала из его ослабевших пальцев и со звоном упала на тарелку. Его широко распахнутые глаза потемнели от нахлынувших чувств. Щеки залил румянец, но в то же время губы задрожали. — Я?.. Правда?.. – прошептал он, не веря. Первым к нему подскочил Маки. Он схватил Харуа в охапку и стал трясти, смеясь сквозь навернувшиеся слезы. — Да ты звездный мальчик! Слышишь? Ты звездный! – кричал он, и его голос срывался. – Я же говорил, что у тебя самая честная рожа во всем «Сирень»! Они это оценили! Харуа рассмеялся, коротко и счастливо, обнимая друга в ответ. — Спасибо, Маки... — Только обещай, – Маки отстранился, держа его за плечи, и посмотрел ему прямо в глаза, пытаясь сохранить озорное выражение, которое не удавалось, – обещай, что будешь писать о каждом дурацком дереве за Стеной! И о каждой птице! Особенно если она сядет тебе на голову! — Обещаю, – выдохнул Харуа, и его взгляд уже искал кого-то другого. Он нашел Юму. Тот все еще сидел за столом, откинувшись на спинку стула. Его обычная насмешливая ухмылка не сходила с лица, но была каменной и натянутой. Он медленно хлопал, но в его глазах бушевала настоящая буря – боль, досада и что-то еще, глубоко спрятанное. — Ну что, конструктор моих кошмаров, – голос Юмы прозвучал хрипло, и он на мгновение очистил горло. – Поздравляю. Наконец-то в твоей жизни появятся люди, которые смогут по-настоящему оценить всю глубину твоего... оптимизма. Харуа подошел к нему. Радость на его лице сменилась тихой грустью. — А ты... а ты будешь отвечать на мои письма? – тихо спросил он, опуская глаза. Юма фыркнул, но не смог выдержать его взгляд. Он уставился на свою тарелку. — Кому ты нужен со своими каракулями? Надоел тут всем. Но... если уж очень пристанешь... – он резко поднял на него глаза, и в них на секунду мелькнула неподдельная тоска. – Ладно. Буду. Чтобы указывать на твои грамматические ошибки. Кто-то же должен это делать. Это было его «прощай». Его «я буду скучать». Харуа понял. Он кивнул, и губы его дрогнули. В этот момент к ним подошел Фума. Его сильная, спокойная рука легла на плечо Харуа. — Мы все за тебя рады, – сказал он мягко, и его голос, полный искренней теплоты, заставил Харуа снова почувствовать, что вот-вот расплачется. – Ты это заслужил. Помни, что здесь, за этой Стеной, у тебя всегда будет семья. Всегда. — Спасибо, Фума, – голос Харуа дрогнул. – Я... я не думал, что это будет так... горько. Он обернулся и увидел Ыйджу, который стоял чуть поодаль, наблюдая за этой сценой с тихой, немного печальной улыбкой. Харуа бросился к нему. — Ты... ты же не забудешь? – схватил он Ыйджу за руку, и его пальцы дрожали. – Про наши разговоры? Про звезды? — Никогда, – тихо, но твердо ответил Ыйджу, сжимая его руку в ответ. – Мы все здесь будем помнить. И ждать твоих писем. Обещай, что будешь счастлив. — Обещаю, – прошептал Харуа, и первая слеза скатилась по его щеке. Он быстро смахнул ее. Кей и Таки подошли робко. Таки смотрел на Харуа большими, полными слез глазами. — Ты... ты уезжаешь? Насовсем? – его голосок дрогнул. — Да, малыш, – Харуа присел перед ним, пытаясь улыбнуться. – Но я буду помнить тебя. Всегда. — Возьми, – вдруг сказал Кей и сунул Харуа в руку свой самый ценный трофей – блестящий, полосатый камушек, который он нашел на поляне. Это был весь его словарный запас для выражения дружбы. Больше он ничего не сказал, лишь кивнул, и его упрямое лицо было серьезным. Николас так и не встал со своего места. Но когда взгляд Харуа встретился с его взглядом, он медленно, почти незаметно кивнул. И в его обычно холодных глазах было что-то, что можно было принять за уважение и прощание. А Джо молча протянул Харуа небольшой листок бумаги. На нем был нарисован они все – вся их компания, стоящая на фоне «Сирень» и улыбающаяся. В центре – Харуа, с сияющим, как солнце, лицом. И вот он стоял, в центре этого вихря поздравлений, объятий и подавленных рыданий. Его лицо было мокрым от слез – и счастливых, и горьких. Он смеялся и плакал одновременно, сжимая в руке камушек Кея и рисунок Джо, чувствуя на своих плечах руки друзей. Он был на вершине счастья. И в самой глубине горя. Потому что каждая улыбка, каждое «поздравляю» неумолимо приближало тот миг, когда ему придется повернуться, пройти по белой дорожке и навсегда оставить все это позади. — Харуа, будь готов к вечеру! — сказала миссис Элара перед тем, как выйти из столовой. После завтрака обычный распорядок дня в «Сирени» был забыт. Уроки отменили, дежурства отменили. Весь день принадлежал Харуа и его друзьям. И они пытались выжать из него каждую секунду, словно губку, наполненную смехом и слезами. Они высыпали на изумрудную поляну, и первое, что сделал Маки, с громким криком бросился в погоню за Харуа. — Догоню – с собой заберу! – заорал он, и его ноги месили мягкую траву. — Не догонишь! – заливаясь смехом, крикнул в ответ Харуа и рванул с места, чувствуя, как ветер свистит в ушах и сушит слезы на щеках. Это был не просто бег. Это был ритуал, последний танец на знакомой сцене. Они носились по поляне, мимо качелей и песочниц, их крики и смех звенели в чистом воздухе, смешиваясь с пением птиц. К ним быстро присоединились другие. Даже Юма, продержавшись минут десять в роли циничного наблюдателя, не выдержал и с криком «Так нечестно!» врезался в общую свалку-догонялки, специально споткнувшись о ногу Маки. Фума и Ыйджу сначала наблюдали за этой суматохой с улыбками, прислонившись к стволу старого дуба на краю поляны. — Хорошо, что сегодня солнечно, – тихо сказал Ыйджу, глядя, как Харуа, запыхавшийся и красный, пытается увернуться от Кея. — Он запомнит этот день именно таким, – так же тихо ответил Фума. – Полным света. Вскоре и они не устояли. Фума, с его силой, легко подхватывал на руки младших, в том числе визжащего от восторга Таки, и кружил их, пока у самого не начинала кружиться голова. А Ыйджу организовал игру в прятки, и самым неожиданным укрытием оказался Николас, который, к всеобщему удивлению, залез на низко растущее раскидистое дерево и сидел там, свесив ноги, с редкой для него улыбкой. — Нашелся! – крикнул Харуа, указывая на него. — Нечестно! – отозвался Николас, но его глаза смеялись. – Я был невидимкой! — В «Сирень» нет невидимок! – заявил Юма, подходя к дереву. – Только будущие усыновленные и те, кому еще предстоит заслужить эту честь. – И он запустил в Николаса шишкой. Потом они все, запыхавшиеся и счастливые, повалились на траву в тени того самого дуба. Лежали молча, слушая, как бьются их сердца, и наблюдая, как облака плывут над Стеной. — Помнишь, как мы в прошлом году хотели сделать воздушного змея? – спросил Харуа, глядя в небо. — А он у нас так и не взлетел, – фыркнул Юма, лежащий рядом. – Потому что ты решил, что ему нужен хвост из лиан, и он весил как поросенок. — Зато он был красивым! – возразил Харуа. — Неспорно, – неожиданно согласился Юма. Джо тем временем сидел поодаль и быстро рисовал в своем блокноте. Он запечатлел эту сцену: разбросанные по траве тела, смеющиеся лица, Фуму, который что-то рассказывал, жестикулируя, и Харуа в центре, с сияющими глазами. Позже, когда солнце начало клониться к западу, они устроили «пир» – натаскали из столовой фруктов и печенья, устроившись на том же месте. Шутки текли рекой, но в них теперь сквозила ностальгическая грусть. — Обещай, что назовешь своего первого кота в мою честь, – сказал Маки, запихивая в рот яблоко. — Только если он будет таким же шумным и невоспитанным, как ты, – парировал Харуа. — А мне напиши, какая на вкус еда за Стеной, – попросил Кей. – Говорят, там есть шоколад, который тает во рту целых пять минут. — Напишу, – кивнул Харуа, и его улыбка на мгновение стала печальной. Они смеялись, вспоминали смешные случаи, дразнили друг друга, но каждый смех, каждая шутка были на счету. Каждое «помнишь» было гвоздем, прибивающим память об этом дне к стенам их сознания. Харуа впитывал все это – тепло солнца на коже, запах травы и сирени, звуки голосов друзей. Он пытался запечатлеть каждую мелочь, чтобы увезти с собой в тот огромный, незнакомый мир за Вратами. И когда солнце начало окрашивать небо в золотые и розовые тона, веселье пошло на спад. Они сидели тесной группой, плечом к плечу, уже не смеясь, а просто глядя на закат. Харуа сидел в центре, обняв за плечи Юму и Маки, и знал, что ни один будущий день не сможет сравниться с этим. Ни один день в его жизни уже не будет настолько полным, настоящим и пронзительно-горьким. Солнце уже висело низко над Стеной, окрашивая небо в медово-багровые тона, когда их тихую, задумчивую идиллию нарушило появление. Она подошла бесшумно, как всегда. Ее тень, длинная и искаженная закатом, легла на группу мальчишек, сидевших на траве. Веселье моментально исчезло, словно его сдуло внезапным холодным ветерком. Все замерли, повернув головы навстречу директору. Миссис Элара стояла, залитая алым светом заката. Ее улыбка была все такой же безупречной, но в этом свете она казалась вырезанной изо льда. — Харуа, дорогой, – ее голос прозвучал сладко и властно, разрезая вечернюю тишину. – Прерву это милое прощание. Пора. Иди и собери свои вещи. Твои новые родители скоро будут здесь. Слова «новые родители» прозвучали как щелчок бича. Все вздрогнули. Таки испуганно прижался к Кею, который обнял его, не сводя напряженного взгляда с директрисы. Харуа медленно поднялся с травы. Его лицо, еще секунду назад расслабленное и умиротворенное, стало застывшей маской. Восторг и горе, бушевавшие в нем весь день, куда-то испарились, уступив место оцепенению и леденящему предчувствию. — Уже? – прошептал он, и его голос был чуть слышен. – Но... сейчас же так красиво... — Именно поэтому момент и выбран идеально, – не моргнув глазом, парировала миссис Элара. Ее улыбка стала еще шире. – Чтобы твой уход был освещен таким прекрасным светом. Не заставляй их ждать. Поторопись. Ее последняя фраза повисла в воздухе, не оставляя пространства для споров. Это был приказ. Харуа кивнул, коротко и резко, не в силах выдержать ее пронизывающий взгляд. Он обернулся к друзьям. Его глаза, полные немого вопроса и извинений, скользнули по каждому лицу – по Фуме, который смотрел на него с тяжелой, понимающей грустью; по Ыйджу, пытавшемуся ободряюще улыбнуться, но улыбка вышла кривой; по Маки, сжавшему кулаки; по Юме, который отвернулся, словно внезапно заинтересовавшись узором на коре дерева. — Мне... мне надо идти, – выдавил он. И тогда, не в силах больше ничего сказать, он сделал первый шаг. Не к зданию, а от них. От их тепла, смеха и общего мира. Его спина, еще недавно такая прямая и уверенная, теперь казалась ссутуленной под невидимой тяжестью. Каждый его шаг по мягкой траве отдавался в сердцах его друзей глухим эхом. Он шел по направлению к главному входу, на фоне огромного багрового солнца, садящегося прямо за Стеной. Его силуэт становился все меньше и беззащитнее. А они оставались сидеть на остывающей траве, в наступающих сумерках, слушая, как в тишине стихают его шаги, и понимая, что их прощание только что закончилось. И началось нечто другое. Нечто необратимое. Через полчаса Харуа стоял в просторном главном зале, под высоким сводчатым потолком, и казался совсем другим человеком. Не осталось и следа от того мальчишки, что носился по траве в растянутой футболке. Теперь на нем был строгий черный костюм, идеально сидевший на его худощавой фигуре, ослепительно белая рубашка и темно-бордовый галстук, повязанный с неловкой тщательностью, выдававшей, что он делал это сам. В одной руке он сжимал ручку своего маленького чемоданчика, в котором лежали все его мирские богатства – несколько книг, рисунок Джо, камушек Кея. Все его друзья уже собрались в зале, образовав вокруг него тесный, молчаливый круг. Воздух был густым от сдерживаемых эмоций. Даже миссис Элара стояла поодаль, у парадного входа, ее скрещенные на груди руки и ледяная, терпеливая улыбка говорили о том, что время истекает. Первым шаг вперед сделал Фума. Он подошел к Харуа и положил обе руки ему на плечи, глядя прямо в глаза. — Ты выглядишь как настоящий джентльмен, – сказал он тихо, но так, что слышали все. Его голос был оплотом спокойствия. – Гордись этим днем. И помни: куда бы ты ни шел, ты идешь с нашими сердцами. — Спасибо, – прошептал Харуа, и его голос дрогнул. – За все. Затем из толпы вынырнул Маки. Его глаза были красными, но он отчаянно пытался улыбаться. Он сжал Харуа в объятиях так сильно, что косточки на пиджаке затрещали. — Эй, щегол, – хрипло проговорил он, похлопывая его по спине. – Ты там, не зазнавайся. А то приду и напомню, как ты в супе тонул в пять лет. Харуа рассмеялся, но смех его был коротким и оборвался, когда он увидел над плечом Маки лицо Юмы. Тот стоял, засунув руки в карманы, и смотрел в пол. Его плечи были напряжены. — Ну что, уезжаешь, – произнес Юма, не поднимая глаз. – Без меня там хоть спорить будет не с кем. — Найдешь кого-нибудь, – сказал Харуа, высвобождаясь из объятий Маки. – Более сговорчивого. — Скучно это, – отмахнулся Юма. Он сделал шаг вперед, и его рука дрогнула, прежде чем он быстро, почти небрежно, сжал плечо Харуа. – Будь... будь счастлив, идиот. Это было все, что он мог позволить себе сказать. И это значило больше, чем любые длинные речи. Он быстро отошел назад, снова уставившись в пол, но все видели, как он сглотнул и провел рукой по лицу. Кей молча протянул руку и крепко пожал ладонь Харуа. Его рукопожатие было твердым, как обещание. — Береги себя, – коротко сказал он. Таки, не в силах сдержаться, разрыдался и прижался к Харуа, обвивая его руками за талию. — Не уходи! – всхлипывал он. – Останься! Харуа присел перед ним, его дорогой костюм мгновенно помялся. — Эй, тигр, все будет хорошо, – прошептал он, гладя мальчика по голове. – Ты же сильный. И у тебя есть Кей. И все остальные. Он поднял взгляд и встретился глазами с Ыйджу. Тот стоял чуть в стороне, с тихой, печальной улыбкой. Он не сказал ни слова, лишь подошел и мягко обнял Харуа. В этом объятии было все: и радость, и грусть, и обещание помнить. Джо просто подошел и сунул ему в руку еще один, свежий рисунок. На нем был изображен сам Харуа, улыбающийся, в своем новом костюме, а на фоне – не Стена, а бескрайнее поле и солнце. И вот он стоял, в центре этого круга, его белая рубашка была слегка помята от объятий, а на темно-бордовом галстуке блестела одна-единственная слеза, упавшая с лица Таки. Он сжимал в одной руке чемодан, в другой – рисунок Джо. Его лицо было бледным, но решительным. Он обвел взглядом всех своих друзей, впитывая в себя их образы – Фуму, Маки, Юму, Кея, Таки, Ыйджу, Джо, даже молчаливого Николаса, который стоял в глубине зала и смотрел на него с невыразимой печалью. — До свидания, – сказал он, и его голос, на удивление, был твердым. – Я... я никогда вас не забуду. Никогда. Затянувшиеся прощания в главном зале привели к тому, что за высокими окнами уже густели синие сумерки. Включились уличные фонари, отбрасывающие на идеальную лужайку длинные, искаженные тени. Воздух стал прохладным, и от этого белый костюм Харуа казался еще более хрупким и не по сезону легким. Миссис Элара, все так же улыбаясь, уже взяла Харуа за локоть и мягко, но неуклонно повела его к открытой двери, за которой виднелась та самая, освещенная теперь фонарями, дорожка. — Пора, дорогой, – ее голос звучал как неоспоримый приговор. – Они ждут. Нельзя опаздывать на такое важное событие. Харуа кивнул, его взгляд был прикован к темноте за дверью. Он сделал первый шаг за порог. И в этот момент из группы друзей, стоявших как изваяния, резко вырвался Юма. — Стой! – его голос, обычно полный сарказма, сейчас прозвучал срывающеся, почти отчаянно. – Харуа, подожди! Я... я хочу дать тебе кое-что! Он метнулся вперед, но миссис Элара, не отпуская локоть Харуа, повернула к нему голову. Ее улыбка не дрогнула, но глаза стали острыми, как лезвие. — Юма, время вышло, – произнесла она без единой нотки упрека, но так, что по спине пробежали мурашки. – У Харуа впереди долгая дорога. Не задерживай его. Но Юма, этот вечный бунтарь, который никогда и никого не слушался, уже не слышал ее. Харуа видел только спину уходящего друга. Юма резко развернулся и, не сказав больше ни слова, бросился бежать. Не к выходу, а вглубь здания, по направлению к спальням. Его ноги, подкошенные отчаянием, чуть не подвели его на скользком паркете, но он сохранил равновесие и исчез в темном коридоре, его быстрые шаги отдавались гулким эхом в пустоте. Миссис Элара снова улыбнулась Харуа, на этот раз с легкой, деланной долей снисходительности. — Дети, – произнесла она, как будто объясняя что-то очевидное. – Вечно все в последний момент. Не волнуйся, он поймет. Пойдем. И она снова мягко подтолкнула его вперед. Харуа, сжав ручку чемоданчика до побеления костяшек, сделал еще один шаг по холодным каменным плитам крыльца, а затем ступил на белую дорожку. Фонари освещали его путь, создавая вокруг него световой туннель, уводящий в темноту, к тем самым Вратам. Тем временем Юма влетел в пустую, темную спальню. Он не включал свет, на ощупь, по памяти, кинулся к своему шкафчику. Его пальцы, дрожащие и непослушные, с трудом нашли маленький ключик, потом с третьей попытки попали в замочную скважину. Он рывком распахнул дверцу и, не глядя, запустил руку внутрь, на самую дальнюю полку, за стопку аккуратно сложенного белья. Его пальцы наткнулись на что-то мягкое, шершавое, знакомое до боли. Он вытащил это. В слабом свете, падающем из коридора, был виден маленький, нелепый, вязаный зайчик. Тот самый, которого он тайком вязал долгими вечерами, пряча клубок под подушкой. Он получался кривым, с одним ушком больше другого, с неровными стежками и торчащими нитками. Он был уродливым и самым дорогим, что у него было. И он решил отдать его Харуа. Сжав зайчика в кулаке так крепко, что, казалось, вот-вот порвутся хрупкие нитки, Юма рванулся обратно. Сжимая в руке уродливого вязаного зайчика, он выскочил на крыльцо и увидел, как два темных силуэта удаляются по освещенной фонарями дорожке. Мысль бежать за ними по свету, на виду, показалась ему проигрышной. Они бы его сразу заметили и остановили. Вместо этого он резко свернул вправо, слетел с края крыльца и погрузился в густые, почти осязаемые тени, окаймлявшие здание. Сердце колотилось где-то в висках, выстукивая сумасшедший ритм. Он побежал не по дорожке, а напрямик, через темную поляну. Его ноги вязли в мягкой, некошеной траве на окраине лужайки, спотыкались о невидимые кочки. Он бежал, пригнувшись, надеясь, что мрак скроет его, что он успеет перехватить их у самых Врат. Он бежал, не сводя глаз с двух фигур впереди. Вот они уже почти у цели. Вот миссис Элара жестом указывает «родителям» на Харуа. Вот те радостно раскрывают объятия. И тут Юма застыл на месте, как вкопанный. Его ноги внезапно стали ватными, дыхание перехватило. Трансформация началась не с расплывания, а с треска. Резкий, сухой звук ломающихся и смещающихся костей, как когда ломают куриные крылышки. Плечи «родителей» неестественно вывернулись, ключицы выпирали под кожей, которая начала растягиваться, истончаться и менять цвет, становясь мертвенно-бледной, полупрозрачной, как сырая куриная кожа. Сквозь нее проступала сетка синеватых жилок. Их тела вытягивались, становясь долговязыми и угловатыми, а конечности истончались до неуклюжих ходуль, заканчивающихся длинными, многосуставчатыми пальцами с когтями, похожими на черные, отполированные хитиновые крючья. Их лица не расплылись — они схлопнулись. Носы и скулы провалились внутрь с отвратительным хлюпающим звуком, будто лопаются пузыри. На месте глазниц остались лишь гладкие, влажные впадины. А ниже, от подбородка и почти до того, где должна быть грудь, плоть разорвалась по шву, раскрыв пасть. Она была лишена губ, просто сырым, красным отверстием, усаженным рядами тонких, изогнутых внутрь зубов-игл, с которых уже стекала вязкая, тягучая слюна мутно-желтого цвета. Одно из существ, бывшее секунду назад «отцом», метнулось вперед с скоростью паука. Его шея вытянулась, как у змеи. Пасть сомкнулась на шее Харуа. Звук был ужасающим — не просто хруст, а влажное, хрящеватое хрусь-сквиш, когда игольчатые зубы пронзили горло, раздробили шейные позвонки и перепилили плоть. Голова Харуа отлетела в сторону. Она покатилась по камням, его глаза, все еще широко открытые от шока, смотрели прямо на Юму из темноты. Из обрубка шеи хлынул не просто фонтан, а густой, горячий поток крови, пахнущий медью и железом. Он залил белоснежную рубашку, превратив ее в багровое месиво, и с шипением забулькал на холодных камнях. Второе существо, бывшая «мать», взмахнуло своей серповидной конечностью. Удар был не режущим, а вспарывающим. Коготь вошел в живот Харуа чуть ниже солнечного сплетения и с отвратительным рвущим звуком, как расстегивают молнию на кожаном портфеле, провел вниз до самого паха. Содержимое брюшной полости — синеватые, извивающиеся петли кишечника, сальник, похожий на жирную, желтоватую губку, темно-багровая печень — выплеснулось наружу, падая на землю с мягкими, влажными шлепками. Пар от теплых внутренностей поднялся в холодный ночной воздух. Существа, издавая низкое, булькающее урчание удовольствия, склонились над телом. Их длинные пальцы с крючковатыми когтями впивались в плоть, отрывая целые куски. Одно из них, схватив полоску кожи с мышцами с бедра, резко дернуло головой — раздался звук рвущегося мокрого полотна. Другое просунуло свои тонкие пальцы в грудную клетку, с хрустом раздвигая сломанные ребра, и вытащило темно-багровое, все еще слабо пульсирующее сердце. Оно поднесло его к своей безликой маске, и из пасти выскользнул длинный, черный, червеобразный язык, обволокший орган, прежде чем втянуть его внутрь с громким, чавкающим всхлипом. А миссис Элара стояла рядом. И улыбалась. Ее улыбка была прежней, но теперь в ней читалось нечто большее, чем удовлетворение — сладострастное, почти сексуальное наслаждение от зрелища. Она наблюдала, как одно из существ, наклонившись, принялось выедать глазные яблоки из отрубленной головы, с хрустом ломая орбиты, а другое длинным, шершавым, как у кошки, языком слизывало мозговое вещество, вытекшее из расколотого черепа. Желудок Юмы сжался в тугой, болезненный узел, а затем вывернулся наизнанку с такой силой, что ему показалось, будто его рвет собственными внутренностями. Он бесшумно, судорожно согнулся пополам, и его вырвало — сначала остатками ужина, затем желчью, горькой и едкой, а под конец — просто сухими, мучительными спазмами, выжимавшими из него все соки. Слезы текли по его лицу, смешиваясь со рвотой, но он не мог издать ни звука, кроме тихого, хриплого посвистывания в перехваченном горле. Он был невидим для них. Поглощенный тьмой и своими собственными спазмами, он стоял на коленях в холодной траве, сжимая в онемевших пальцах глупого вязаного зайчика, забрызганного теперь и его собственной рвотой. Он смотрел, как монстры пожирают его лучшего друга, слышал, как они хрустят его костями, и вдыхал терпкий, сладковато-медный запах свежей крови и смерти, который навсегда впитывался в его память. Все это время миссис Элара не просто улыбалась. Она дышала глубоко и размеренно, с закрытыми глазами, словно вдыхала аромат дорогих духов, а не смрад разорванных внутренностей. Ее грудь ритмично поднималась и опускалась, а пальцы слегка перебирали складки ее строгого платья. На ее лице застыло выражение блаженства, как у человека, слушающего любимую симфонию. Она была не просто свидетельницей. Она была ценительницей. Когда от тела Харуа осталась лишь бесформенная, изуродованная масса, одно из существ выпрямилось. Его бледное тело было перепачкано кровью и кусочками тканей. Оно издало тот самый вибрирующий, скрипучий звук, который Юма слышал в первый раз. Благодарность. Миссис Элара кивнула, все так же улыбаясь. —До следующего урожая, — произнесла она мягко, как будто желая спокойной ночи. Существа развернулись и скрылись в темноте за Вратами. Миссис Элара осталась стоять на месте, еще несколько секунд глядя на то, что осталось от Харуа. Затем она повернулась и пошла обратно по дорожке к дому, ее каблуки четко стукали по камням, а силуэт медленно растворялся в ночи. Юма все еще стоял на коленях в траве. Дрожь, наконец, вернулась к нему, сотрясая все его тело мелкой, неконтролируемой дрожью. Во рту стоял вкус желчи и абсолютного, всепоглощающего ужаса. В руке он все еще сжимал вязаного зайчика. Одна из его черных нитяных глаз была теперь заляпана его собственной рвотой. Он медленно, мучительно поднял голову и посмотрелл на то место, где секунду назад был его лучший друг. Теперь там лежала лишь кровавая лужа, усеянная осколками костей, клочьями ткани и неопознанными кусочками плоти. Белый камень дорожки был испещрен багровыми подтеками. И тогда, сквозь шум в ушах, до него донесся последний, самый мерзкий звук. Тихий, настойчивый, влажный чавкающий звук. Он исходил из темноты у основания Стены. Юма присмотрелся. Небольшие, размером с крысу, существа с кожистой серой кожей и длинными хвостами вылезли из каких-то нор у Стены и, торопливо перебирая лапками, бросились к останкам. Они принялись доедать то, что оставили после себя крупные монстры — выгрызать кусочки мяса из-под лопаток, обгладывать позвоночник. Их тонкие хвосты подергивались от удовольствия. Сами камни, как по волшебству, поглощали кровь, которой они были полностью испачканы. За какие-то мгновения место пира было полностью очищено. Юма закрыл глаза. Но картина не исчезла. Она горела на его сетчатке. Она была выжжена в его мозгу. И он понял, что никогда, до самого последнего вздоха, не сможет ее забыть. Он был погребен заживо в этом новом знании. В мире, где лучших из них не просто убивали. Их пожирали. А за этим с блаженной улыбкой наблюдали те, кому они доверяли.