«Сирень»

Юма шёл по белой тропинке, но теперь она казалась ему не освещённой дорогой к дому, а тонкой ниткой над пропастью. Каждый фонарь отбрасывал на землю его дрожащую, невероятно длинную тень, которая дёргалась и снова сжималась, как будто дразнила его. Он почти не чувствовал ног. Они двигались сами по себе, тяжёлые и чужие, как будто к ботинкам прилипли комья мокрой земли. На самом деле они были чистые, но ему казалось, что он по щиколотку в той тёмной, липкой луже у Врат. Правой рукой он судорожно сжимал вязаного зайку. Одна пуговица-глаз впивалась ему в ладонь, но боли он не чувствовал. Слева над ним высилась стена. Тёмная, мрачная. Теперь Юма знал, что она скрывает. И от чего защищает. Защищает тех, кто внутри, от правды. Его взгляд скользнул по её гладкой поверхности, и ему померещилось, будто камень впитывает свет фонарей, не отдавая обратно, будто это не камень, а толстый слой засохшей крови. Он повернул голову и увидел окна главного корпуса. Обычные тёплые квадратики света в ночи. Всегда такие уютные. Сейчас они казались ему жёлтыми, слепыми глазами, которые смотрят на него и видят всё. Видят, что он знает. Дом приближался. Большой, молчаливый. Крыльцо с белыми колоннами. Он всегда думал, что оно похоже на крыльцо из доброй старой сказки. Теперь оно напоминало ему открытую пасть. Тёмный проём двери — её глотка. Он сделал последнее усилие, поднялся на первую ступеньку. Потом на вторую. Камень под ногами был холодным, даже сквозь подошву. Он остановился, пытаясь перевести дух. Из груди вырывался не то стон, не то тихий свист. Он боялся пошевелиться. Боялся, что если сделает ещё шаг, эта пасть захлопнется и проглотит его, как проглотила Харуа. И тогда из "глотки", из-за приоткрытой двери, донёсся голос. Тот самый. Сладкий. Спокойный. Голос, который теперь навсегда будет звучать в его кошмарах вместе с хрустом и чавканьем. Юма замёр. Сердце в груди заколотилось так громко, что, казалось, его слышно на всю спящую "Сирень". Он понял, что его не просто ждут. Его поджидают. Дверь перед ним распахнулась без звука. В свете прихожей, ровная и невозмутимая, стояла миссис Элара. На ней был тот же строгий костюм, что и час назад. — Юма, — её голос прозвучал тихо, с лёгкой, заботливой укоризной. — Как же я волновалась. Её рука протянулась, но не для приглашения. Холодные, тонкие пальцы с неожиданной, железной силой впились ему в верхнюю часть руки, прямо в мышцу. Боль, острая и унизительная, заставила его вскрикнуть. — Заходи же. Ночь не для прогулок. Она потянула. Он инстинктивно рванулся назад, но её хватка только впилась глубже, заставляя его скулить от боли. Казалось, её пальцы сомкнутся вокруг кости. — Отпустите! — его голос сорвался, стал тонким и писклявым. — Тише, — она притянула его к себе, и её лицо оказалось в сантиметрах от его. От неё пахло мятными леденцами и чем-то стерильным, как в больнице. — Ты разбудишь всех. И что я им скажу? Что ты выдумал какую-то чушь и теперь носишься по ночам? Это же только напугает их. Она втащила его внутрь. Дверь захлопнулась. Яркий свет ударил по глазам. Он увидел знакомую прихожую — дубовую лестницу, ведущую наверх, к его кровати, к нормальности. — Я не выдумал! — выкрикнул он, пытаясь вырваться. — Я видел! Я всё видел! Вы стояли и смотрели! В её глазах что-то дрогнуло. Не страх. Холодное, безразличное раздражение, будто она смотрела на испачканный ковёр. — Видел сны, — поправила она его, голос стал ровным и плоским, как лезвие. — Очень опасные сны. Они съедают разум изнутри. И я не могу позволить тебе заразить других. Она развернула его и повела не к лестнице, а вглубь коридора, куда детям ходить запрещалось. Его ноги скользили по паркету, он упирался, цеплялся за косяки, но она была невероятно сильна. Казалось, она несёт тряпичную куклу. — Куда вы меня тащите?! Нет! Я хочу к себе! — он орал, надеясь, что его услышат. — Твоя комната тебе не подходит, — отрезала она. — Ты будешь кричать во сне. Пугать малышей. Нет, тебе нужно особое место. Тихое. Где ты сможешь… успокоиться. Он не понимал, куда они идут. Паника перехлестнула через край, превратившись в слепую, животную ярость. Он забился, стал пинаться, бить по её рукам, по телу. — Нет! Не туда! Я не пойду! Отстань от меня! Чудовище! И тогда её терпение кончилось. — Замолчи. Это не был крик. Это был тихий, шипящий звук, полный такой леденящей презрительности, что он замолк на секунду, задыхаясь. Её лицо выражало недовольство. Она прижала его лицом к холодной, шершавой поверхности двери, всем своим весом придавив его к дереву. Боль в заломленной руке стала невыносимой. — Ты надоел, — прошипела она ему прямо в ухо. Её дыхание было холодным. — Ты думаешь, у меня есть время на твои детские истерики? Ты — никто. Мальчишка, который лезет куда не нужно. И ты отправишься туда, где такие, как ты, наконец-то перестают мешать. Он услышал, как одной рукой она рылась в складках одежды. Потом — лязг металла. Большой, чёрный, старомодный ключ. Не отпуская его, она вставила ключ в тяжелый висячий замок и повернула. Щелчок прозвучал оглушительно громко в тишине. Затем она отодвинулась, всё ещё держа его, и дёрнула дверь на себя. Дверь открылась не со скрипом, а с низким, протяжным стоном, будто каменная глотка самого дома разевалась в зевке. За ней не было комнаты. Не было кладовки. Был только черный провал. Из него пахло сыростью, прахом веков и чем-то кисло-сладким, как заболонь на мёртвом дереве. И уходила вниз, в непроглядную тьму, крутая, узкая лестница, высеченная прямо в каменном чреве фундамента. Ступени были стёртыми, неровными, и они исчезали во мраке уже через несколько шагов. Это было похоже на вход не в подвал, а в гробницу. Или в желудок. — Нет! Пожалуйста! — закричал Юма, упираясь в косяк двери. Миссис Элара не стала его уговаривать. Она резко дёрнула его на себя, а когда он шагнул вперёд, сильно толкнула в спину. Он полетел вниз по каменным ступеням. Не бежал — кувыркался, ударяясь коленями, локтями, боками о холодные выступы. В глазах потемнело от боли. Внизу был жёсткий удар. Он упал на каменный пол, и воздух вышибло из груди. В ушах зазвенело, а в висках застучало. Всё поплыло перед глазами. Свет от двери наверху стал расплывчатым и мутным. Он лежал, не двигаясь, и смотрел вверх на тот свет. В проёме появилась тень. Миссис Элара медленно спускалась по ступеням. Цок. Звук каблуков был чётким и неторопливым. Она подошла и встала рядом. Потом наклонилась. На её лице снова была та же сладкая, спокойная улыбка, с которой она объявляла о новых усыновлениях. — Вот и всё, — тихо сказала она. — Теперь можно отдохнуть. Она присела рядом. Её холодная рука коснулась его щеки. Он дёрнулся, но не смог отодвинуться. Пальцы медленно провели по его коже, будто вытирая пыль. — Ты поспишь здесь, Юма. Крепко. Без всяких плохих снов, — прошептала она ласково, как будто убаюкивая. — Здесь тихо. И тебе ничего не угрожает. Женщина нежно потрепала его по волосам. Её рука была ледяной. Потом она резко поднялась. Улыбка исчезла — будто её и не было. Она посмотрела на него пустым, безразличным взглядом. — Прогулка закончилась. Не шуми. Женщина повернулась, подошла к тяжёлой деревянной двери, что вела в это каменное помещение, и толкнула её. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Снаружи раздался чёткий, громкий щелчок. Ключ повернулся в замке два раза. Потом — её шаги. Цок. Цок. Она поднималась по лестнице. Звук становился всё тише, пока совсем не затих. Свет наверху пропал — она закрыла и верхнюю дверь. Последний щелчок донёсся откуда-то издалека. И всё. Стало совершенно темно. Так темно, что, казалось, можно потрогать эту черноту руками. Тихо. Слышно было только, как он сам часто и с хрипом дышит, и как стучит в висках от боли в голове. Он лежал в каменной яме под домом. Один. И не знал, что будет теперь. Это конец?

***

Утро было таким ясным, что казалось, вчерашний вечер с его прощаниями и слезами был просто сном. Ыйджу сидел в столовой и чувствовал лёгкое беспокойство. Пустой стул Юмы по-прежнему резал глаз. Именно в этот момент в столовую вошла миссис Элара. Её появление было тихим, но все сразу замолчали, почувствовав, что сейчас будет что-то важное. На её лице играла не просто улыбка, а сияние человека, который несёт потрясающую весть. — Дорогие мои, — начала она, и её голос, тёплый и медовый, разлился по залу. — У меня для вас не просто новость, а настоящее чудо. Вчерашний вечер преподнёс нам ещё один неожиданный и прекрасный сюрприз. Она сделала паузу, дав детям обменяться любопытными взглядами. — Наш Юма... он, как всегда, был самим собой. Вопреки всем правилам и моим просьбам, он побежал к воротам, чтобы в последний момент что-то сказать Харуа. — Она вздохнула, и в её вздохе звучала снисходительная, почти любящая досада. — Он, конечно, перепугал всех. Но когда он увидел Харуа уже с новыми родителями... о, дети, вы бы видели его лицо. Она приложила руку к сердцу. — Он расплакался. Так искренне, так горько. Он стоял и смотрел на своего лучшего друга, который обретал семью, и его собственное горе было таким огромным и таким... чистым. Новые родители Харуа — замечательные люди. Они увидели эту преданность, эту настоящую детскую любовь. И знаете, что они сделали? Она обвела зал сияющим взглядом, ловя каждую пару глаз. — Они не выдержали. Мама Харуа сказала: «Мы не можем разлучать таких близких друзей. Мы берём обоих». Представляете? В одну ночь судьба подарила две семьи! Вернее, одну большую семью для двух наших мальчиков! В столовой на секунду воцарилась ошеломлённая тишина, а затем её взорвали восторженные возгласы. Особенно ликовали младшие. На лицах многих была чистая, неподдельная радость. Сказка. Настоящая сказка, где всё кончается хорошо. Миссис Элара подняла руку, призывая к тишине. На её глазах блестела якобы счастливая слеза. — Было уже очень поздно, вы все спали. Процедура усыновления была срочной. Юма... он был в таком состоянии, что мог только кивать сквозь слёзы. Но он успел мне шепнуть, чтобы я обязательно всем вам передала. Она сделала ещё одну паузу, и её голос стал тише. — Он просит у всех прощения, что не смог попрощаться лично. И говорит, что будет по вам всем дико скучать. По каждому. Это было последним штрихом, который заставил прослезиться даже самых стойких. Таки всхлипнул. Кей сурово сглотнул. История была законченной, красивой и безумно грустной в своей счастливой развязке. Все вокруг смеялись и радовались, а Николас сидел неподвижно. Он не плакал. Нет. Он просто смотрел. Его взгляд был прикован к миссис Эларе, которая стояла, вся сияя, и принимала восторженные взгляды детей. Её история была идеальной, как открытка. Слишком идеальной. Убежал за ворота. Расплакался. Пожалели. Забрали обоих. Слова складывались в красивую картинку, но Николас чувствовал под ними пустоту. Что-то было не так. Не с историей — с ней. С тем, как она это рассказывала. С этим блеском в глазах, который не согревал, а слепил. Как яркий фонарь в тумане — виден свет, но не видно, что он освещает. Миссис Элара обводила зал тёплым, материнским взглядом, кивала, улыбалась каждому. И вот этот взгляд скользнул по лицу Николасa.На долю секунды их глаза встретились. Её улыбка не исчезла. Она даже не дрогнула. Но в её глазах, которые для всех остальных были лучезарными, что-то сменилось. Блеск стал не мягким светом, а холодным отблеском на льду. Это был не взгляд воспитательницы к ребёнку. Это был быстрый, оценивающий взгляд одного взрослого на другого. Взгляд, который видел не радостного мальчика, а наблюдателя. Молчаливого свидетеля. Этот взгляд длился всего мгновение. Она тут же перевела глаза на хихикающего Таки, и снова засияла всей своей обычной, сладкой силой. Николас отвёл взгляд в сторону. В его груди зашевелилось холодное, твёрдое чувство, которое он не мог назвать. Не страх. Не гнев. А уверенность. Она солгала. Он не знал, где правда. Не знал, что случилось с Юмой на самом деле. Но он был теперь абсолютно уверен в одном: миссис Элара только что сказала всем красивую, удобную ложь. И он, Николас, был, кажется, единственным, кто это заметил.