ANAMNES VITAE I

      Радостный собачий лай и стук когтей.       — Прими, прими! Айка, Фу! Брось!       Первое морозное утро осени. С ним же пришел и гололед, едва присыпанный снегом.       — Не сильно навернулась?       Девушка поднялась с обледенелой деревенской дороги и отряхнула пальто. Перед ней стояла укутанная Марья и держала черно-белую собаку на коротком поводке.       — Даже в медпункт не надо отвести?       — Ну, я ничего не сломала, Айка меня не укусила… — она погладила собаку по голове,       — Да ведь? Ты — хорошая девочка?       — Ага, очень хорошая. Особенно когда сикается от радости. — Марья шутливо фыркнула и отвела глаза от медсестры, — Домой приходить невозможно.       — Чего ты с ней такая строгая? Она же просто очень рада!       — Потому что свою радость надо сдерживать. Да, Айкушка?       В ответ Марье лишь заинтересованный взгляд и никакого ответа. Айка не поняла сути вопроса, да и объяснять ей никто не будет.       — Вот, вот и я о том же! — Марья перевела взгляд обратно на собеседницу, — Ну так что, медсестричка, все в силе? Твоя травма не делает тебя немощной? Мы можем идти?       — Да хватит тебе! — она надулась и взяла Марью под руку, вцепившись в ее тулуп, — Веди, громоотвод. Мне интересно, остались ли тут места, которые я еще не видела.       — С твоей профессией — поверь, их много. Некогда тебе бегать по округе лишний раз.       Под их ногами скрипел мокрый снег. Они медленно пошли по дороге из деревни — не хотелось поскользнуться.       Последние две недели шел непрерывный дождь: сыро, серо, грустно. Голые деревья неприкаянно следили за ходом мирских дел, а их листья уже начали гнить, пропитывая лесной воздух неприятным смрадом. И белки с ежами уже не бегают: либо готовятся к спячке, либо уже мертвы от какой-нибудь болячки. Птицы мигрировали. Не поет соловей, не слышно уток. Лес молчит. Только воро́ны остались кружить над поселком и стаей петь реквием по почившей в октябре старушке. Могил становится больше, чем домов.       Этот солнечный денек все равно что ложка меда в бочке дегтя. Воздух кажется легче: смрад от гнили скрылся за свежестью мороза. Тучи разошлись, засыпав уставшую землю снегом. Не до сугробов, — они появятся недели через две, — но достаточно, чтобы укрыть травы перед сном. Спит пижма, спит чертополох; спят опрометчивые безвременники, зацветшие перед самыми морозами; спят рябина и облепиха, выставляя ягоды напоказ, будто они на ярмарке.       Девушки вышли на склон. Марья присела и отцепила Айку с поводка, и та рванула вперед.       — Не потеряется?       — Да не, прибежит. Знает же, кто ее хозяйка. И знает, где дом. Все прекрасно знает. — Марья глубоко вдохнула, глазами следя за белым хвостом, мелькавшим среди пожухлой заснеженной травы, — Мы почти на месте.       Она взяла медсестру за руку и повела вниз, не выбирая, куда ступать — будто наизусть знала, где тут выступы и откуда можно не свалиться.       И вот — подножье.       Марья остановилась перед подгнившей деревянной скамейкой — два пенька и две доски. Рядом — неглубокий овражек, через него перекинут импровизированный «мост» — по сути половина деревянной палетки, вкопанной в землю. Она была такая же гнилая, как и скамейка.       — Мхм. — Марья отпустила медсестру, пройдя в сам овраг, протаптывая его дно. Оказывается, оно все еще немного песчаное. — Да. Когда-то тут был родник. Я хотела показать тебе его. Кажись, не судьба.       Девушка спустилась к пригрустневшей Марье. Она притупленно смотрела на чуть видные камни, выложенные кругом, и заржавевшую металлическую трубу, выходившую из-под земли.       Дунул холодный ветер. В остальном — тишина.       — Тут я действительно не была. — Шепотом прервала молчание медсестра.       — Ага. Да и на кой ты пойдешь в чисто поле без надобности? Марья вздохнула.       — Не думала я, что по моему возвращению он пересохнет.       — Ну, что расстраиваться? Пересох и пересох, не конец света. Может, он просто замерз? Весной снова забьет.       — Он не бил и весной, — видишь, все травой заросло. Раньше были и камыш, и осока, а сейчас… Грустно.       Сверху на них смотрело морозное солнце на бледном небе. В стороне леса послышалось тиньканье синицы и засвистывание снегиря.       — Марьяш, — уверенно начала медсестра, взяв спутницу за обе руки и посмотрев ей в глаза, — ничто не вечно. Ты не вечна, я не вечна, и этот родник тоже не вечен! Время идет вперед. А представь: на его месте построят что-то большое. Новый город, например. Город Солнца! И, может, потом тут поставят огромный фонтан! Или…       — Да, я знаю. — Марья перебила и отвернулась, — Откопируют мозг, произведут новое тело — и ты станешь по сути бессмертной, и застанешь этот «Город Солнца». Даже примешь участие в его постройке. Правда, непонятно: ты это уже или не ты. — Она глубоко вздохнула, — Есть ли разница? Индустриализация, урбанизация, все идет вперед!       Марья подняла голос и, вырвавшись из рук медсестры, прошла чуть вперед, глядя на солнце, будто читает перед ним политическую речь. Она перешла почти на крик:       — Движение это жизнь! Труд это долг! Все новое — во благо! Да, может быть, да! — Тут она опустила взгляд и едва улыбнулась, — Только есть ли в этом хоть капля человечности?       — Так это все и создается людьми, — подметила медсестра, — Разве не самая человеческая черта — изобретать?       — Да. Изобретательство свойственно только человеку, да только у всего должен быть конец. И у меня, и тебя, так ведь? Это «изобретательство» перечит такому простому правилу. Они обещают нам построить вечный «Город Солнца», сделать людей вечными. А что делать эту вечность? Смотреть, как в агонии бьется мир? Наблюдать за смертью планет?       Марья усмехнулась, но потом будто опомнилась. Она повернулась обратно к собеседнице, которая слушала ее, приподняв бровь.       — Ты боишься? — Аккуратно спросила медсестра.       — Есть… Немного.       Марья вздохнула и опустила взгляд вниз.       — Тяжело терять то, к чему привыкла за жизнь. Знаешь ли, в этом роднике была вкусная вода! Да и тут красиво… Было. Лет пятнадцать назад.       — Я верю. — Медсестра положила руку на плечо Марье, — Будущее неизвестно и пугает так же, как и космос. Но все равно почему-то нас туда тянет. В воду не зайдешь — плавать не научишься.       — Не волнуйся, золотце, недолго мне осталось отрицать неизбежное. — Марья чуть улыбнулась, — оно само придет ко мне и сожрет с потрохами. Я скорблю по тому, что не смогла сохранить хотя бы в памяти.       Они умолкли. Завывал ветер. Вдали покачивались силуэты елей и сосен, и в момент с них, каркая, поднялась стая ворон, а потом и радостный лай с той же стороны.       — Нашла кого, что ли?.. — Задумчиво прошептала медсестра.       — Пошли. Если она поймала ворону — ее сейчас заклюют. А, может, и нет. — Намеренно спокойно ответила электрик и, звеня карабином поводка, направилась в сторону переполоха, — Не волнуйся, ее дядя и на кабана натаскивал. Что ей — стайка ворон, особенно когда рядом врач?       — Но я не врач, и уж тем более не ветеринар!       — Да, но кровь течет у всех одинаково.       — Но…       — Нет. Ч-ч-ч. — Марья улыбнулась и приложила палец к губам медсестры, — Не усложняй себе жизнь тогда, когда не надо.       И они пошли дальше.