Закон Рибо

Сашка — младше его самого на пять лет. Сашка со смешными кудрями и наивным взглядом, Сашка... Сашка, который постоянно совершал ошибки, влезал в неприятности, как и сейчас. Боже, как и сейчас. Шатен курил на балконе, покачиваясь из стороны в сторону. Такой хрупкий... Какой же он худой. Миша чувствовал вину. Он отдалился, и это все разрушило. Надо было... оставаться рядом. Надо было проследить за младшим, как и всегда... Даже если чувства, что он ощущал, были опасны. Даже если это могло разрушить все их отношения... — Саш... — Московский тихо позвал. На улице было тепло, хоть осень и брала все в свои руки. Листья желтели. Август... Все как-то слишком рано. Романов обернулся на голос и нервно улыбнулся. В его глазах не было и капли сознания. Лишь пьяная пелена. — Блядь, Миш, ты чё тут забыл?.. Я тебя просил меня искать? Нет ведь... Вот и пиздуй отсюда! — Шатен опасно покачивался. Михаил нервно смотрел на это. Надо забрать Сашу домой — Пётр Александрович волнуется, но... Что-то тут было не так. — Саш... Тебе нужно успокоиться, ты не в себе... — Блондин старался сделать свой голос спокойным. Чтобы Романов не нервничал ещё сильнее, хоть Михаилу и хотелось сорваться на крик. — Да блядь, Миш, ты же нихуя не понимаешь!.. — Сашка покачнулся, и сердце Миши на секунду замерло, застряв в горле. Пятого этажа было достаточно. Слишком достаточно. — Я тебя... я тебя, да блядь... Люблю тебя! А тебе похуй! Тебе всегда было похуй! — парень выкинул сигарету. — Саш, я... Прошу тебя, просто отойди от края. Отойди сейчас же, и мы все обсудим. Все, что угодно. Твои чувства, мои... Все, — голос Московского дрогнул, предательски выдав панику. Он сделал шаг вперед, рука, дрожащая и холодная, потянулась к шатену. — Отойди, я тебя умоляю! Это небезопасно! Пожалуйста, твой отец волнуется, я тоже... Тебе нужно вернуться домой! — А я хочу домой?! Я не хочу слушать лекции отца! Не хочу видеть твою рожу на лестничной клетке! Не хочу... не хочу больше ничего чувствовать... Да лучше сдохнуть, чем с вами связываться! — сероглазый в очередной раз оказался слишком близко к краю. — Хватит видеть во мне ребенка! — закричал Саша. — Ты больше не можешь мной командовать! Мне девятнадцать! — В его глазах, обычно таких ясных и наивных, плясали демоны опьянения и горя. Миша видел, как в них гаснет последний проблеск надежды. — Я вижу в тебе взрослого человека! Но не сейчас! Сейчас я вижу того, кто может совершить самую страшную ошибку в своей жизни! Саша, ОТОЙДИ! — Че, страшно!? А мне блядь... — Шатен расхохотался и перегнулся через перила. Но не рассчитал. Пальцы почти коснулись ткани рубашки. Почти. Саша горько фыркнул, и эта уродливая гримаса исказила его лицо. Он показал средний палец, неуклюже развернулся и не удержал равновесия. Время остановилось. — САША! Крик вырвался из самой глубины души, дикий, полный неподдельного ужаса. Рука Миши рванулась вперед, схватив горсть холодного воздуха. Одна секунда. Всего одна ничтожная секунда отделяла его от спасения самого близкого человека. Но ее хватило. Тело парня, невесомое и хрупкое, сорвалось вниз. Его падение растянулось в вечность. Миша застыл на краю, не в силах отвести глаз от удаляющейся фигурки, от развевающихся на ветру смешных кудряшек, которые он так любил трогать. А потом — глухой, костоломный удар об асфальт. Звон разбитого стекла, может, машины, а может, его собственного мира. И чужие, пронзительные крики с улицы, ворвавшиеся в внезапно наступившую тишину. Миша медленно опустился на колени, не в силах издать ни звука. Не успел. Он, блядь, не успел... И Саша умер? *** Они с детства были вместе. Родителей у Миши не было, только старшие братья. Они работали в партии, как и Пётр Александрович — отец Саши, так что на голову Миши с самого раннего детства свалилась эта головная боль. Младший был чувствительным, болезненным и постоянно влипал в неприятности из-за своего длинного языка; Московскому приходилось его вытаскивать. Он ведь старше на целых пять лет... И братья, и отец Романова задерживались на работе подолгу. Михаил разогревал еду на них обоих, помогал с уроками, старался сделать так, чтобы маленький мальчик не скучал без отца... А потом у Романова наступил пубертат. И от него охренели все. Саша стал неуправляемым. Влез в плохую компанию, слал и отца, и Мишу куда подальше, хлопал дверьми перед их носом... И самое отвратительное, что Московский понимал причины. Александр смотрел на него тем самым взглядом... Блондину было жаль. Парень был слишком юн для него — он воспринимал его как младшего брата, который слетел с катушек. И все так и продолжалось... Пока Миша не застал шатена с шприцом в руке. И под кайфом... Это был скандал. Огромного масштаба — Михаил был готов прибить подростка, отправить в реабилитационный центр, да что угодно! — Саша, это дорога в один конец! Подумай о своем отце, думаешь, он переживет!? Думаешь, я переживу?? — Шатен лишь показал ему фак. — Мне похуй и на тебя, и на отца. Пошли вы оба... — Этого было достаточно. Михаилу пришлось рассказать Петру. В тот же день Романов снял все свои деньги с карты и сбежал из дома... Они бросили все свои связи на поиски, и вот... Миша нашел его. И сразу же потерял. Он сидел у больничной койки, слушая звук аппаратов и прокручивая слова врачей в голове. Скоро должен приехать Пётр... Что Михаилу сказать? Прямо сейчас он столько всего осознал, но было так поздно... Кабинет заведующего отделением реанимации. Воздух густой от запаха антисептика. Миша сидит на стуле, его одежда помята, в глазах — пустота и следы высохших слез. Он только что видел Сашу в реанимации — опутанного проводами, с трубкой в горле, и его мозг отказывается это обрабатывать. Врач, усталый мужчина за пятьдесят, смотрит на него внимательно. — Михаил, я понимаю, сейчас тяжело, но нам нужно обсудить состояние Александра. Вы готовы? Миша кивнул, не глядя. — Он же... очнется? Вот эти все трубки... это временно? — Александр перенес политравму. Это самое главное, что вам нужно сейчас понять. Его состояние критически тяжелое, но стабильное. Мы боремся за его жизнь. Мужчина открыл историю болезни. Миша видит распечатки КТ, какие-то схемы. — У него несколько тяжелейших диагнозов. Во-первых, перелом позвоночника с повреждением спинного мозга. Уровень грудного отдела. Это значит... Миша перебил его, резко. — Это значит, он не будет ходить. Я понял. Это не важно. Главное, что он жив. Он сможет жить. Отрицание. Врач видит это по сотням таких же лиц. Он продолжает, стараясь говорить максимально четко. — Это один из факторов. Но есть и второй, более серьезный на данный момент. Черепно-мозговая травма крайней степени тяжести. Мы видим на снимках обширное повреждение — диффузное аксональное повреждение и отек мозга. Миша сжал кулаки. — Сотрясение? У всех бывает. Он придет в себя, просто нужно время. Он сильный. — Михаил, это не сотрясение. Это... глобальное повреждение проводящих путей мозга. Представьте, что кто-то взял самый сложный компьютер и тряхнул его так, что почти все микросхемы внутри потрескались. Московский качал головой, смотря в стену. — Нет. Вы не понимаете. Он... он упрямый. Он будет бороться. Он просто должен очнуться. Его голос дрожит. Он не слышит врача, он слышит только собственный внутренний крик: «Этого не может быть!». Врач стал говорить тише, но тверже. — Я должен быть с вами честен. Даже если Александр выйдет из комы, последствия будут тяжелейшими. Мы говорим о возможной глубокой инвалидности. Не только физической. Мозг... он может не восстановиться. Могут быть нарушения памяти, мышления, личности. Возможно, он не сможет говорить, узнавать вас... Миша вскочил со стула. Нет. Нет-нет-нет. Все не может закончиться так. — Хватит! Не надо! Вы не можете этого знать! Вы же сами сказали — «возможно»! Значит, есть шанс! Я его знаю! Он справится! Он должен справиться! Парень почти кричит. Его трясет. Слово «инвалидность» отскакивает от него, как горох от стены. Он не готов принять даже мысль об этом. — Шанс есть всегда. Но вам нужно готовиться к самому тяжелому сценарию. Сейчас наша задача — стабилизировать его, бороться с отеком мозга, не допустить вторичных повреждений. Дальше... будем смотреть. Миша обмяк, снова сев. — Хорошо. Ладно. Ладно... Делайте, что должны. Я... я буду здесь. Я буду с ним разговаривать. Он меня услышит. Он узнает мой голос. Он говорит это с такой слепой, отчаянной верой, что врачу становится больно смотреть. — Хорошо. Разговаривайте. Это может помочь. А теперь идите, отдохните. Вам тоже нужны силы. Дорога предстоит долгая. Михаил выходит из кабинета. Его мир сузился до двух мыслей: «Он жив» и «Он должен очнуться». Все страшные слова врача он отсек, заперев в дальний угол сознания. Он не может их принять. Не сейчас. Потому что если он примет их сейчас, он рухнет здесь же, ему нечем будет дышать. Он возвращается к двери реанимации, прислоняется лбом к холодной стене и шепчет, как мантру: «Всё будет хорошо. Ты очнешься, и всё будет хорошо. Я с тобой. Пожалуйста, не покидай меня...» Пётр приехал, словно постаревший лет на десять. Он смотрел на своего сына в реанимации и слушал те же самые результаты врачей... — Нет... — Шатен опустился на колени и, кажется, всхлипнул. Миша... просто похлопал своего дядю по плечу. — Мы... мы же со всем справимся, Пётр Александрович... Правда, ведь? — но они оба не могли ничего сказать друг другу. Ничего. Просто в мире не осталось ничего ценного для них обоих. *** Саша очнулся. Мир был болью, страхом и… Мишиным лицом. Первое, что он увидел. И последнее, что он хотел видеть. — Ты… — его голос был шепотом, царапающим горло. — Я здесь, — Миша сжал его руку, и в этом касании была вся вселенная. Саша не чувствовал ног. Саша чувствовал только боль, которая плохо притупилась обезболивающим. Наступила паника. Он плохо помнил, как все произошло. Он просто лежал и смотрел на блондина. — Почему... Почему... Миша... я не могу двигать ногами... — Шатен готов был заплакать. Михаил нервно улыбнулся... — Ты упал. Пятый этаж... Я... не смог тебя спасти... прости. — Голубоглазому было больно. Очень больно. Но Александр... чувствовал только страх. И свою вину. — Миш... Что говорят... — голос шатена срывался на шепот. Он так давно не разговаривал. — Ничего... не волнуйся... — Парень старался быть спокойным. Не пугать. Не думать об энцефалопатии 3-й степени. О множественных переломах и трещинах. Не думать. Блондин позвал врача и вышел, скатываясь по стене. Что ему делать? *** Все становилось намного лучше. Саша полноценно заговорил. Ел сам, улыбался, слушал истории Миши. Михаил чувствовал, что время уходит. Он отрицал, но интуиция... твердила. Московский сидел напротив кровати. Очередной ленивый день — они просто болтали. Блондин приехал к Романову после работы. И вдруг резко замолчал. — Саш... Я тебя люблю. Я осознал это недавно. Прости... Что это так поздно. — Голубые глаза буравили взглядом бледного парня. Шатен замолчал. Потом по его щекам потекли слезы. — Я влюблен в тебя с шестнадцати, Миш... Я-я думал, что тебе все равно. Московский покачал головой. — Я хотел убедиться, что эти чувства продержатся дольше... Они приняли это как продолжение. Не говорили об отношениях. Но... хотели. Так хотели остаться счастливыми. Даже если Саша останется в инвалидной коляске. Даже если у них осталось слишком мало времени. *** Пётр приезжал так же часто, как и Миша. Он привозил фрукты, расспрашивал о самочувствии. А Саше... было стыдно. Перед отцом. — Пап... Прости... — Шатен смотрел на постаревшего отца. Тот, кажется, поседел. — Ничего, сынок. Все хорошо. Как ты себя чувствуешь? — Парень плакал. Ему было больно. Но больнее, чем физически, было морально. Он все испортил. *** — Спинной мозг поврежден безвозвратно. О ходьбе речи не идет. Пожизненно — коляска, постоянный риск пролежней, инфекций мочевыводящих путей, проблем с почками. Это — первый и неизменный факт. Но... это не главная проблема на сегодня. — Врач был непреклонен. Мужчина откладывает одну папку и берет другую — с результатами МРТ и заключениями нейропсихолога. — Главная проблема — здесь. Мозг. Диффузное аксональное повреждение, которое мы видим на МРТ, — это не ушиб, который заживет. Он кладет на стол распечатку МРТ, показывая на светящиеся точки-очаги. — У Саши развивается стремительная посттравматическая деменция. По закону Рибо — память стирается. Сначала ушло сегодняшнее утро. Скоро начнет уходить вчерашний день. Затем — прошлый год. Потом... он перестанет узнавать вас. Миша произнес сдавленным голосом. — Но... он же такой ясный... Он говорит со мной... Все помнит. Врач откидывается на спинку стула, его взгляд становится безжалостно-сострадательным. — Он потеряет речь. Перестанет контролировать глотание — будем кормить через зонд. Забудет, как жевать. Его личность... его «Я»... оно уже уходит. Останется биологическая оболочка, требующая ухода. Инфекции, пневмония... Организм будет медленно угасать. Мы можем бороться с каждым осложнением по отдельности, но мы не можем остановить основной процесс. Медицина здесь бессильна. Прогнозы — дело неблагодарное. Полгода? Год? Но не годы. Будьте честны с ним и с собой. Миша не мог прекратить рыдать. Врач встает, подходя к окну. — Я не могу дать вам надежду на выздоровление. Ее нет. Но я могу дать вам цель. Ваша цель теперь — обеспечить ему максимально возможное качество оставшейся жизни. Избавить от боли. И... отпустить, когда придет время. Этот разговор стал для Миши приговором, но и руководством к действию. Он понял, что его война проиграна. И его миссия свелась не к спасению, а к достойному сопровождению Саши до самого конца, с полным осознанием каждого этапа этого страшного пути. *** Сентябрь. Главное — что он жив. Очнулся же! Остальное преодолеем. И они преодолевали. День за днем. Саша учился жить в теле, которое его не слушалось. Они строили планы. Говорили о будущем, которое теперь виделось иным, но все равно — будущим. В палате пахло лекарствами, но для них это был запах надежды. Миша верил, что сила его любви сможет победить все. Это был их месяц надежды, самый прекрасный и самый лживый. — Тебя выпишут, и мы съездим на море... И съедемся. — Блондин гладил чужую холодную руку. Саша улыбался и кивал. — Хочу красивую комнату... С видом на море. Мне надоело в Москве. Октябрь. Первые трещины. Саша забывал, что ел на завтрак. Потом — что только что разговаривал с врачом. Он смеялся, глядя на Московского — Миш, а помнишь, как мы в детстве в парке на картинге гоняли? — Мы не гоняли на картинге, Саш, — мягко сказал Михаил. — Ты боялся скорости. — Да? — лицо парня помрачнело, в глазах мелькнула растерянность. — Странно… Я так ясно помню. В тот вечер Миша вышел из палаты и, прислонившись к стене, закрыл лицо руками. Отрицание дало первую трещину. Он вспомнил слова врача: «…нарушения памяти, личности…» Это было не «преодолеем». Это приходило, чтобы остаться. Время шло на месяцы. Месяцы с его Сашей. И... смерть? *** Ноябрь. Блокнот. Саша попросил купить ему блокнот и ручку. Чтобы писать. Чтобы... чтобы... Не забывать. Пётр купил ему блокнот. Отец тоже чувствовал себя... потерянным. Тяжело смотреть, как ребенок умирает и ты ничего не можешь сделать... И Саша писал, но уже не своим изящным почерком. Записывал факты об отце. "Папа. Любит сладкий чай, много работает. Очень ласковый" О Мише. "Миша. Любимый. С нежностью на меня смотрит, дарит подарки. Я его люблю. Люблю Люблю" Но это не помогало. Он забывал, как писать буквы, как складывать их в слова. Как и предложения. Ему становилось трудно думать. Трудно... вспоминать вещи. Трудно... вспоминать чувства. Он просто знал, что любит Мишу. Этого было недостаточно. Обезболивающие помогали все хуже. Он кричал. От ненависти к себе, от ненависти к потере самого себя, от боли, что разрывала тело... Он умолял Мишу прекратить его страдания. Потом плакал, прижимаясь к чужой сильной груди. *** Декабрь. Новый год. Их отпустили домой. Ненадолго — Саше становилось все хуже, и врачи сжалились, позволяя тому провести... последние дни в сознании рядом с семьёй. Но легче не становилось. Пётр готовил салаты. Братья Миши уехали заграницу по делам, так что они остались втроём. Мне снова приснилось, что я снова проснулся из-за того, что ты из соседней комнаты снова тихо зовёшь меня. Сашин голос, замученный и испуганный, прорезал тишину, и Миша был на ногах, еще не успев до конца стряхнуть сон. Сердце колотилось где-то в горле, привычное, утреннее бешенство ритма. Я опять ломаю ампулы с Кеторолом и Ношпой. Долго ищу, куда колоть, и ввожу осторожно. Помогаю перевернуться, поправляю ночнушку. Ты плачешь и говоришь: "Миша, мне так страшно". А я в ответ опять со своей заезженной чушью Про то, что, мол, бороться нужно, как бы ни было тяжко. И блондин опять ломал ампулы. Пальцы скользили по прохладным стеклянным цилиндрам в утренней темноте. Он действовал на автопилоте: вата, спирт, щелчок. Долго искал, куда колоть, смотря на синяки по всему телу, и вводил осторожно. Он боялся причинить лишнюю боль, хотя знал, что та боль, что уже была внутри, несравнимо хуже. Помогал перевернуться, поправлял ночнушку. Тело, когда-то такое сильное и упругое, теперь было хрупким и непослушным. Саша плакал и говорил: "Миша, мне так страшно". Его слова, даже заплетаясь, были острыми ножами. А Московский в ответ опять твердил свои постоянные слова, про то, что, мол, бороться нужно, как бы ни было тяжко. Мантра, в которую он сам уже не верил, но отчаянно цепляясь за нее, как за спасательный круг. Михаил должен был быть сильным. Для своего возлюбленного. Я щас, только выброшу на кухне осколки. Я быстро, честно, я же знаю, как я тебе нужен. Сейчас оно уже подействует, и боль умолкнет. А за окном твой последний первый снег кружит. Мы встретим этот Новый Год у телевизора вместе, Не улыбнувшись ни разу лицам на экране. Они будут плохо шутить и петь свои дурацкие песни, А через два дня тебя не станет. Нужно только выбросить на кухне осколки. — Я быстро, честно, я же знаю, как я тебе нужен. — Парень запихивал осколки стекла в мусорное ведро, стараясь не порезаться, и думал о том, как Романов ждёт, как его взгляд, полный слепого доверия, следует за ним по комнате. — Сейчас оно уже подействует, и боль умолкнет. — Блондин молился, чтобы анальгетик сработал быстрее, чтобы он подарил хотя бы пару часов забытья. А за окном последний первый снег кружил. Белые, невесомые хлопья падали на черный асфальт. Сашка всегда так любил первый снег. В детстве они выбегали на улицу, как сумасшедшие, кидались снежками и смеялись до слез. А в этом году они видели его только из окна. А Миша видел, как в серых глазах мелькает тень от того воспоминания, и ты тут же его забывал. Мы встретим этот Новый Год у телевизора вместе, Не улыбнувшись ни разу лицам на экране. Они будут плохо шутить и петь свои дурацкие песни. Они встретили этот Новый Год у телевизора вместе. Пётр включил его, чтобы заполнить пугающую тишину. Никто не улыбнулся ни разу лицам на экране. Они были яркими, веселыми, чужими. Они плохо шутили и пели дурацкие песни, а всего в метре от них происходила тихая смерть. Саша смотрел на экран пустым взглядом, иногда пытаясь что-то вспомнить, но память уже была дырявым решетом. А через два дня тебя не станет. Миша еще не знал этого тогда, в ту ночь. Но что-то внутри, какое-то животное чутье, уже сжималось в холодный комок. Он смотрел на возлюбленного, на то, как тот медленно угасал, как его шутки становились все более бессвязными, как тот забывал, что ел на завтрак, и спрашивал об этом снова и снова, и они с Петром не могли этого выдержать. Каждая забытая фраза, каждый потерянный момент — это была маленькая смерть. Московский умирал вместе с Сашей, с каждым днем, с каждым часом. Он видел, как парень пытается шутить, как ум, еще ясный в моменты просветления, пытается бороться, и это зрелище было невыносимее любой боли. Давай друг другу скажем всё, о чём молчим всю мою жизнь. Я смотрел на тебя и видел все несказанные слова, все отложенные «на потом» признания. Мы молчали всю мою жизнь, потому что я боялся, ждал «лучшего момента». А теперь этот момент настал, и он был худшим из всех возможных. Ждать лучшего момента больше нет причин. Миша взял его руку, холодную и легкую, и прижал ее к своей щеке. Он не говорил ничего. Он просто смотрел на шатена, впитывая каждую черту его лица, каждый лучик света в глазах, который скоро должен был погаснуть. И тишина между ними была громче всех слов на свете. Она была последним прощанием. — Я люблю тебя, Саш. — Тихо произнес блондин. Шатен нахмурился. Ему явно было очень тяжело собирать мысли в кучу. — Я люблю тебя... Миш. Прости. Мне жаль, что я поторопился и все испортил, заставляя тебя страдать... Второе января Миша запомнил надолго. Второе января Миша запомнил хорошо. Саша проснулся в тот день с совершенно невинным взглядом. Смерть Александра Романова... Миша уже привык просыпаться до будильника, его тело жило в ритме Сашиных ночных кошмаров. Но сегодня было тихо. Он подошел к кровати и замер. Саша не спал. Он лежал, уставившись в потолок, но взгляд его был не пустым и не уставшим. Он был... ясным. Пронзительно ясным и детским. Он повернул голову, и его глаза, огромные в исхудавшем лице, широко распахнулись. — Миш! — выдохнул он, и голос его звучал совсем иначе — выше, звонче, без той хрипотцы и боли, что были последние месяцы. В этом одном слоге было столько безоговорочного доверия и радости, что у Миши похолодело внутри. Он не видел в этих глазах ни тени взрослого человека, который делил с ним боль, страх и ту короткую, яркую любовь. Не видел того Сашу, который умолял его не дать забыть. Он видел мальчика. Своего семилетнего Сашку. — Ты где пропадал? — спросил Саша, и на его лице появилась знакомая, давно забытая обида. — Я проснулся, а тебя нет. Папа сказал, ты придешь, но ты долго не приходил... Миша не нашел слов. Он чувствовал, как почва уходит из-под ног. Все эти месяцы он готовился к худшему, он готовился к потере взрослого Саши. Он не был готов к этому. К тому, чтобы его возлюбленный смотрел на него глазами ребенка, которого он когда-то нянчил. — Я... я здесь, — наконец выдавил он, садясь на край кровати. Его рука сама потянулась поправить одеяло, привычным жестом сиделки. — Мне страшно было одному, — признался Саша, и его нижняя губа слегка задрожала. — Комната чужая. И пахнет... больницей. Мы что, в больнице? Я заболел? — А папа скоро придет? — После работы... Он обязательно придет после работы. — Миша кивнул, не в силах говорить. Он смотрел, как Саша пытается осмыслить реальность, и видел, как в его детском сознании выстраивается логическая цепочка: проснулся в незнакомом месте -> рядом старший брат -> значит, я заболел -> Миша здесь, значит, все будет хорошо. — Сильно заболел? — шепотом спросил Сашка. — Да, малыш, — хрипло ответил Миша. — Но теперь я с тобой. Саша, казалось, удовлетворился этим ответом. Он устроился поудобнее, его рука потянулась и ухватилась за край Мишиной футболки — точь-в-точь как в детстве, когда он засыпал и боялся, что Миша уйдет. — Расскажи сказку, — попросил он, глядя на Мишу с абсолютной, собачьей преданностью. — Про рыцаря. И Миша начал рассказывать. Тот самый рассказ, который он придумал для него лет пятнадцать назад. Он говорил ровным, монотонным голосом, а внутри у него все кричало. Это было хуже, чем агония. Это было воскрешение самого дорогого призрака — призрака их общего детства, — которое насмехалось над ним, подменяя собой того человека, в которого он был влюблен. Он смотрел на этого мальчика, который доверчиво держался за его футболку, и понимал: его Саши больше нет. Осталась лишь его самая ранняя, самая чистая версия. И его миссия снова, как много лет назад, свелась к простой, страшной формуле: защищать, кормить, утешать. Быть старшим братом... Для человека, которого он так сильно полюбил... и так желал совместного будущего... *** Саша уже не пытался говорить. Сначала исчезли длинные фразы, потом короткие. Потом — отдельные слова. Он мог только смотреть. Его глаза, еще недавно такие живые и испуганные, теперь стали огромными, стеклянными и глубокими, как колодцы, в которых утонуло все — и боль, и память, и он сам. Миша сидел рядом, держа его руку, и говорил. Говорил без умолку, пытаясь заполнить эту новую, леденящую пустоту. Он рассказывал о том, что видел за окном — о голубях, о солнце, о прохожем в смешной шляпе. Он читал вслух старые книжки, которые Саша любил когда-то. Он говорил об их детстве, о тех самых летних днях, когда они играли в прятки. Саша слушал. Или не слушал. Миша не мог понять. Взгляд его был обращен внутрь, в тот неведомый мир, куда постепенно сбежало его сознание. Иногда Сашины губы шевелились. Беззвучно. Он пытался что-то сказать, какое-то забытое слово, выловить из тьмы обрывок мысли. Но ничего не выходило. Только безмолвное движение губ, последний, отчаянный жест утопающего. Потом он перестал и это. Он просто лежал, дышал и смотрел в потолок. Он больше не узнавал Мишу. Не реагировал на его прикосновения. Он отступил так далеко, что его уже нельзя было достать. В последнее утро его дыхание изменилось. Оно стало прерывистым, тихим. Миша понял. Он не звал врачей. Он просто сел на край кровати, взял его руку в свои и начал говорить. Тихо, почти шепотом. — Помнишь, как мы с тобой в парке катались? А помнишь, как ты в первый раз пришел ко мне в гости? А помнишь, как мы смотрели на звезды, и ты сказал, что... Он замолк. Потому что понял, что уже никто не помнит. Дыхание Саши замерло. Один тихий, короткий выдох. И все. Тишина, наступившая после, была самой громкой вещью, которую Миша когда-либо слышал. Она ворвалась в комнату, заполнила собой каждый угол, каждый атом воздуха. Она была тяжелой и абсолютной. Миша не плакал. Он сидел, все еще держа ту холодную, безжизненную руку, и смотрел на лицо Саши. На этом лице не было ни боли, ни страха. Только пустота. И странное, неземное спокойствие. Он наклонился и поцеловал его в лоб. В последний раз. — Спи, малыш, — прошептал он. — Все кончилось. Миша вышел из палаты и сообщил медсестре. Все, что было дальше, прошло как в тумане. В его голове осталась лишь пустота — такая же душераздирающая... Как и была у Саши.