Закон Рибо

Мир Саши медленно сворачивался, как пергамент в огне. Сначала по краям — там, где жили сложные слова и имена вчерашних врачей. Потом трещины поползли к центру, выжигая память о том, что было сегодня утром, что он ел на завтрак. И сквозь эти трещины просачивался белый, густой, безвоздушный ужас. Но потом случилось чудо. Миша сказал те слова. И в этом аду, пахнущем лекарствами и страхом, вдруг расцвел хрупкий, немыслимый цветок — взаимность. Саша схватился за него обеими руками, впиваясь в эту надежду, как утопающий в соломинку. Он был счастлив. Это было острое, пьянящее, болезненное счастье, от которого перехватывало дыхание сильнее, чем от боли. И где-то на самом дне, в глубине, уже шевелился холодный червь сомнения: «Что-то не так. Слишком поздно. Слишком хрупко». Червь оказался прав. Слова начали ускользать. Не просто забываться, а именно ускользать — выпадать из сознания, как выпадают зубы из разлагающейся челюсти. Он видел предмет, знал его назначение, но звуковой ярлык к нему исчезал, оставляя после себя зияющую пустоту. «Миша, эта… штука… чтобы есть…» — и панический взгляд, полный стыда. Миша подсказывал, но это было как лить воду в бездонную бочку. Отчаяние было таким густым, что его можно было резать ножом. Потом ушло время. Вчерашний день сливался с прошлым годом, а детская поездка на море вдруг оказывалась ярче, чем вчерашний разговор с врачом. Его собственные шутки, которыми он пытался защититься, повисали в воздухе нелепыми, оборванными фразами, не находившими отклика даже у него самого. Он кричал. Кричал от бессилия, от ярости на собственный мозг, предававший его с неумолимой жестокостью. Он рыдал, пока у него хватало на это сил, а потом впадал в онемевшее оцепенение. Он завел блокнот. Он выводил эти буквы, вбивая их в бумагу, как гвозди, пытаясь приколотить к реальности расплывающуюся тень своей любви. Но вскоре и буквы стали просто узором, а слова — бессмысленными закорючками. Пелена поглощала все. К декабрю он понял — это не просто потеря памяти. Это потеря себя. Он чувствовал, как тает его личность, его «Я», оставляя после себя лишь боль, тошноту и всепоглощающую слабость. Он цеплялся за образ Миши, за смутное ощущение нежности, умоляя себя, Бога, кого угодно: «Только не это. Не дай мне забыть, что я его люблю». Но его молитвы оставались без ответа. Новый Год. За окном кружился последний в его жизни снег. Хлопья падали на грязный асфальт, и Саша смотрел на них пустым взглядом, не понимая уже, что это и почему это красиво. Он видел, как плачет его отец. Видел, как плачет Миша, сжимая его руку так, будто мог силой воли удержать его душу. И самое страшное было — его полная, абсолютная беспомощность. Он стал обузой. Тяжелой, живой, дорогой и совершенно бесполезной обузой. Чувство вины душило его вернее любой болезни. А потом наступило утро, и он не проснулся. Вместо него открыл глаза кто-то другой. Маленький, испуганный мальчик, который искал в комнате глазами не возлюбленного, а старшего брата. «Миш? А где мама? Мне страшно». И в глазах Миши он видел не любовь, а бесконечную боль и жалость, которых не понимал. А потом и этот мальчик начал гаснуть. Сначала он перестал говорить. Потом — узнавать. Потом — реагировать. Осталась лишь тишина. Абсолютная, бездонная, без единой мысли, без единого воспоминания. Пустота, в которой не было ни страха, ни боли, ни любви. И тогда пришла смерть. Не как враг, а как избавитель. Тихий, безболезненный уход того, кого по сути уже и не было. Последний выдох пустой оболочки, в которой когда-то жил, смеялся и любил парень по имени Саша.