Не называй это любовью

Впервые за долгие, мучительные годы Фаенон чувствует себя по-настоящему свободно. Он делает глубокий, полный вдох, и в его легких нет ни колючей ломоты, ни сладковатого привкуса крови, ни предательского щекотания, предвещающего приступ кашля. Воздух чист и прохладен, он наполняет грудь легкостью, которую он почти забыл. Он снова дышит как обычный человек. Как дышал до той судьбоносной новогодней ночи, когда в его жизни появился рыжий мальчик с золотыми глазами. Правда, теперь этот рыжий мальчик — взрослый, самостоятельный парень, который шагает рядом с ним по осеннему парку, засыпанному желтой листвой. Их первое «свидание» началось, но атмосфера висит между ними густая, почти осязаемая, пропитанная неловкостью. И вся эта скованность началась еще на старте, когда Фаенон, движимый порывом, попытался обнять Мидея при встрече, а тот, смущенно усмехнувшись, протянул ему руку для делового, отстраненного рукопожатия. — Как учеба? — Фаенон украдкой смотрит на профиль Мидея, на его сосредоточенное лицо, на ту самую стрелку-тату под глазом, и не может сдержать улыбки. Он мысленно сопоставляет того, четырнадцатилетнего сорванца, болтающего ногами за столом, и этого уверенного в себе молодого человека. И взрослый Мидей, с его острым взглядом и загадочной улыбкой, оказывается в тысячу раз притягательнее. — О, нормально. — кивает он, разглядывая оголенные ветви деревьев. — А у тебя? Видел тебя пару раз в университете... Ты на второе высшее подался? — Ага. Типа того. — Фаенон проводил рукой по своим коротко стриженным волосам, чувствуя, как под подушечками пальцев проступает легкая испарина от волнения. Он чувствует себя подростком на первом свидании, и это одновременно и унизительно, и пьяняще. — Кхм... Я хочу кое-что спросить, — Мидей внезапно хмурится, его брови сдвигаются в одну ровную линию. — Как ты на самом деле относишься к отношениям наших братьев? — Он поджимает губы, и в его глазах читается искреннее, давно назревавшее беспокойство. — Хм, ну, нормально? — Фаенон чуть смущается, не понимая, к чему клонит парень. Этот вопрос застает его врасплох. — Какая мне разница? Они ведь, вроде бы, любят друг друга. В своей манере. — Не называй это любовью... — тихо, но отчетливо пробормотал Мидей, и в его голосе прозвучала сталь. — Сампо — придурок. Гепард вечно ходит с потухшим взглядом... В нормальных, здоровых отношениях партнеры должны помогать друг другу расцветать, а не гасить свет внутри. — Да ну. — Фаенон с легким усилием издает короткий смешок, убирая руки в карманы своей дорогой кожаной куртки. Защитная реакция. — Я наоборот всегда думал, что Гепард очень... жизнерадостный парень. Вы, кстати, очень разные. У вас одни и те же родители? Мидей кивает, на мгновение отвлекаясь. — Угум... Гепард вылитый отец — и внешне, и характером. А я... говорят, весь в маму. — он тянет за язычок своей тонкой ветровки, пытаясь застегнуть ее повыше, по телу пробегает мелкая дрожь от резкого порыва ветра. Изначально Мидей не планировал надевать что-то теплое, ссылаясь на вчерашний солнечный и почти летний день, но осень — дама капризная и переменчивая. — Ты говорил, что ты би. — Фаенон осторожно возвращается к самой важной для себя теме, сворачивая с опасной тропы обсуждения его брата. Получив короткий кивок от Мидея, он невольно, по-юношески широко улыбается. — И... у тебя уже были отношения? Серьезные? Мидей снова нахмурился, на этот раз задумавшись по-настоящему. — Нет. Как-то... не было времени на всю эту ерунду. Вечная учеба, свои интересы. — он пожал плечами, а затем, скорее из вежливости, чем из искреннего интереса, спросил. — А у тебя? — Наверное, было бы странно, если бы в моем-то возрасте не было. — тихо, с легкой горьковатой ноткой, рассмеялся Фаенон. Его прошлые связи были пустыми, мимолетными попытками заткнуть пустоту, и все они разбивались о каменную стену его одержимости. — А тебе сколько лет вообще? — Возраст брата Сампо никогда особо не интересовал Мидея, он был просто частью фона, взрослым из другого мира. — Тридцать два. — почти выпалил Фаенон, стараясь максимально сгладить эту цифру и быстро вернуться к сути. — Так, а почему ты вообще начал про отношения наших братьев? Что-то случилось? — Я ведь был ребенком, когда они начали встречаться. — Мидей опускается на холодную каменную скамейку, вглядываясь в куда-то вдаль. — И знаешь, что самое странное? Даже будучи глупым, наивным ребенком, я понимал, что то, что между ними — это не любовь. Это что-то другое. Темное и липкое. — У тебя ведь не было своих отношений. — мягко, но настойчиво парирует Фаенон, прекрасно играя в эту игру. Он не дурак, он прекрасно знает, что Сампо любить не умеет. Он видел синяки на запястьях Гепарда, слышал его приглушенные рыдания в ванной. Он знает, что его брат — токсичный ублюдок, а Гепард — его вечная, многострадальная жертва. Но Сампо — его кровь, его семья, и он слишком горд и принципиален, чтобы выносить сор из избы и публично признавать чудовищность своего брата. — Откуда тебе знать, что такое любовь на самом деле? — А разве изменять — это способ выражения любви? — Мидей фыркает, с силой натягивая капюшон на свою рыжую голову. В его голосе звучит презрение. — Бить? Унижать? Сампо не заслужил Гепарда. Ни на йоту. — Да ну, зачем примерять на себя роль Господа Бога и решать, кому и как жить? — Фаенон, на свой страх и риск, закидывает руку на спинку скамейки, так, что кончики его пальцев едва касаются ткани куртки на плече Мидея. Ему хочется верить, что это выглядит как небрежный, дружеский жест. — Лучше давай поговорим друг о друге. Так интереснее. Нравится ли тебе кто-то? И... нравлюсь ли тебе я? — Он произносит это с такой легкой, шутливой интонацией, словно просто дурачится, но под этим фасадом его сердце колотится с такой бешеной силой, что, кажется, вот-вот разорвет грудную клетку. — Пф, думаешь, я могу влюбиться за полчаса? — Мидей тихо смеется, покачивая головой, но его щеки вновь покрываются легким румянцем. — Но... ты к себе располагаешь. Знаешь, аура у тебя... хорошая. Спокойная. — Парень усаживается поудобнее на холодном камне, и его плечо на долю секунды чуть сильнее прижимается к пальцам Фаенона. Тот внутренне вздрагивает от неожиданного комплимента, но внешне сохраняет невозмутимость. — Мне очень приятно это слышать. — он опускает взгляд на руки Мидея. Парень сжимает и разжимает пальцы, явно пытаясь хоть как-то согреться. Они уже побелели от холода. — Знаешь что? Давай зайдем в кафешку какую-нибудь. Выпьем чего-нибудь горячего. А то ты в такой тонкой куртке совсем замерз. Мидей с явным облегчением вскакивает на ноги. — Ага, давай! Я, честно, не ожидал, что сегодня так холодно. Вчера ведь было тепло! — Он возмущенно разводит руками, словно внезапное похолодание — это личная ошибка Фаенона. — Кстати, что это у тебя на руках? — Фаенон указывает на красные линии, виднеющиеся из-под рукава ветровки. — Давно татуировками обзавелся? — Он, конечно, знал, что Мидей сделал себе несколько рисунков, но никогда не имел возможности рассмотреть их так близко и в такой... безобидной обстановке. — Ага, в семнадцать по глупости решил под глазом стрелку набить. — парень оживляется, его глаза загораются. — Надоело каждое утро красной подводкой краситься, решил вопрос раз и навсегда. — Он ускоряет шаг, направляясь к видимой вдали вывеске кофейни. — А потом понеслось... все тело постепенно забил этими линиями и узорами. Выглядит, по-моему, классно. Пока что ни о чем не жалею. — Оо, интересно. — Фаенон не смог сдержать любопытства. — А покажешь? — Хорошо. Сейчас сядем за столик, фотки покажу. — Мидей легко, без тени стеснения соглашается, совершенно не смущаясь перспективы показать торс практически незнакомому мужчине. Фаенон идет рядом, и внутри у него празднует маленькая, ликующая победа. Оказывается, все было так просто. Так легко. Жалко, конечно, что этот глупый, доверчивый парнишка и не подозревает, что Фаенон — вовсе не тот «спокойный» и «добрый» человек, каким кажется. Он — одержимость, выстраданная годами боли. И он не намерен отпускать свою награду так просто. ~~~ Пару месяцев назад. В просторном, стильно обставленном пентхаусе пахло сандалом и ванилью от дорогих свечей, но этот искусственный уют перебивал соблазнительный, глубокий аромат запеченной курицы с розмарином и чесноком, смешанный со сладковатым духом тушеных овощей. Он струился из кухни, окутывая гостиную теплым, почти семейным облаком. По полированному паркету носился упитанный щенок золотистого ретривера, отчаянно пытаясь поймать яркий резиновый мячик, который сам же и подшвыривал неуклюжими лапами. Фаенон полулежал на диване из мягкой бежевой кожи, отстраненно наблюдая за собакой. На большом экране плазмы бесшумно мелькали кадры какой-то спортивной передачи, создавая лишь мерцающий фон. Он листал ленту в Инстаграме, его пальцы механически скользили по экрану, а взгляд был пустым. Он не искал развлечений — он искал утешения. Или, точнее, единственный источник, способный вывести его из хронического состояния апатии. — Милый, иди кушать! — с кухни донесся звонкий, нарочито сладкий голос. Голос... ээ... как же её звали? Серьезно. В голове вертелось что-то сладкое, приторное. Кэндис? Хани? Может, Лолли? Очередная «конфетка» с накачанными губами и пустым взглядом. Фаенон с неохотой поднялся с дивана и побрел на кухню, в отчаянной попытке выудить из памяти хоть один слог. Чёрт. Он абсолютно точно помнил, что имя было каким-то дурацким, в стиле «вкусняшки». Но сука, как именно? Он чувствовал легкое раздражение, смешанное с презрением — к ней и к самому себе. — Спасибо, детка. — буркнул он, опускаясь на стул у стеклянного стола, и немедленно перевел все внимание на идеально сервированную тарелку. Ладно, черт с ней. Какая разница? Она всего лишь временный декор, живая безделушка, которая скрашивает его одиночество, пока ему не надоест. Как та ваза с орхидеями, которую он велел убрать на прошлой неделе. — Мне так нравится слышать свое имя с твоих губ. — она скользнула на стул рядом, ее надушенные духами с нотками пачули запястья коснулись его руки. Ее прикосновение было холодным. — Но ты тааак редко меня называешь по имени... Фаенон внутренне дернулся. Блять. Точка невозврата пройдена. — Ну, не вижу особого смысла. — он сделал глоток ледяной воды, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Сегодня все точно закончится скандалом. И, если честно, ему было на это плевать. — Мы ведь не друзья. Могу придумать тебе что-нибудь милое. Ласточка. Зайка. — Как меня зовут? — ее голос потерял сладость, став тонким и острым, как лезвие. Нарисованные брови поползли к переносице. Фаенон мысленно перекрестился и тяжело выдохнул, делая ставку на абсурд. — Я знаю, как тебя зовут, глупышка. — он попытался сыграть легкомыслие, но это прозвучало фальшиво. — Тоффи. Наступила секунда оглушительной тишины, нарушаемой лишь тиканьем дизайнерских часов на стене. — Придурок! — ее визг резанул слух. — Я Глейси! Глей-си! — она вскочила, отбросив стул с таким грохотом, что щенок испуганно шмыгнул под стол. — Кто такая Тоффи?! Ты мне изменяешь? Фаенон медленно откинулся на спинку стула, его лицо исказила гримаса холодного, почти клинического отвращения. Усталость от этой комедии достигла пика. — Ага. — его голос прозвучал плоско, без единой эмоции. — Прикинь. И это надо было так долго объяснять? Это насколько надо быть тупой, чтобы не понять, что ты для меня — просто теплое тело, которое я терплю, пока мне не станет скучно? Она вспыхнула, как спичка. Ее ладонь со всей силы приложилась к его щеке. Звук был сочным, гулким, он отозвался эхом в тихой кухне. — Мудак!! — ее крик перешел в истеричный вопль. И тут в Фаеноне что-то сорвалось. Не ярость, не гнев, а нечто более страшное — ледяная, неконтролируемая жестокость. Он резко схватил ее за запястье, сжимая так, что она вскрикнула от боли, и пнул ее по колену, не соразмеряя силу. Она с грохотом рухнула на пол, ударившись плечом о ножку стола. — Пошла нахер отсюда. — прошипел он, его губы скривились в безразличную ухмылку. Он с отвращением посмотрел на нее, сжатую в комок на полу, и просто перешагнул через нее, как через мусор, направляясь на второй этаж. Аппетит к еде, к этому дому, к этой жизни — все бесследно исчезло. Он вошел в спальню, щелкнул замком и рухнул на огромную кровать с шелковым бельем. Воздух здесь был стерильным и холодным. Он взял телефон, и в этот момент экран вспыхнул — сообщение от брата. Он ткнул на уведомление, и в ту же секунду его охватило чувство, близкое к экстазу, такое острое, что ему захотелось расцеловать Сампо в знак благодарности. Та самая, выпрошенная и вымученная ссылка на профиль Мидея. Фаенон глупо, по-юношески расплылся в улыбке, открывая Инстаграм. Лента парня была типичной для его возраста — куча дурацких селфи, фотографии с одногруппниками, скриншоты игр. Но последние два поста были словно вырваны из самых потачных, самых влажных снов самого Фаенона. Фотографии из спортзала. На одной Мидей, полуголый, с каплями пота на шее и ключицах, завис в напряжении на турнике, мышцы спины и плеч играли под флуоресцентным светом. На другой — он поднимал тяжелую штангу, лицо искажено усилием, но в глазах читался торжествующий огонь. А третья... третья была просто дьявольской. Парень позировал перед зеркалом, демонстрируя рельефный пресс и бицепсы, с легкой, вызывающей ухмылкой. Он был идеален. Совершенен. И абсолютно недосягаем. Тело Фаенона среагировало мгновенно и властно, не спрашивая разрешения у разума. Прилив крови к паху был таким резким, что у него потемнело в глазах. Он не стал сопротивляться. Стянув с себя мягкие домашние штаны, он провел ладонью по уже набухшему, твердому как камень члену, ощущая под пальцами пульсацию собственной похоти. Фаенон всегда считал себя стопроцентным натуралом. Он любил женщин, их мягкость, их запах, их общество. И, конечно, он любил использовать их, как красивые, сложные игрушки. Но теперь, спустя шесть лет изнурительной, болезненной одержимости одним-единственным рыжим парнем, он перестал что-либо понимать. Возможно, его ориентация теперь определялась одним-единственным словом: мидейсексуал. Всё остальное не имело значения. Он потянулся к тюбику с прозрачным лубрикантом в прикроватной тумбе, с наслаждением выдавил обильную порцию на ладонь. Вернув телефон в руку, он уставился на экран, на эти рельефные мышцы, на эту дерзкую улыбку. Иногда ему казалось, что Мидей не настоящий, что это какая-то безупречная голограмма, иллюзия, созданная его больным мозгом. Размазав прохладную жидкость по всей длине своего возбуждения, он начал ритмично водить рукой. Впервые за год, наверное, он чувствовал такую животную, всепоглощающую жажду. Ни одна из его «игрушек» не могла вызвать в нем и толики подобного. А ведь это был даже не сам Мидей, не его прикосновение, не его запах — всего лишь пиксели на экране. Цифровой призрак. — Мидей... — его имя сорвалось с губ Фаенона тихим, прерывистым стоном, полным болезненного обожания и тоски. Это было единственное имя в мире, которое он никогда не забыл бы. Оно было выжжено у него на сердце кислотой ханахаки и высечено в его подкорке. Фаенон ускорил движения, его бедра начали непроизвольно дергаться в такт, поднимаясь навстречу сжатому кулаку. Телефон выскользнул из ослабевшей руки и мягко утонул в одеяле, но ему было уже все равно. Он погрузился в эйфорию, его глаза закатились, а на губах застыла блаженная, почти невменяемая улыбка. И даже если бы не проклятая болезнь, он бы все равно понимал: он зависим. Он — наркоман, а Мидей — его наркотик. Возможно, он сам загнал себя в эту ловушку, сам взрастил в себе этого демона. Он мог бы попытаться забыть, жить дальше, смирившись с тем, что временами будет отхаркивать лепестки, как заядлый курильщик отхаркивает мокроту. Но нет. Он выбрал одержимость. Он позволил ей прорасти сквозь себя, опутать его внутренности, как те стебли на рентгене. И теперь он — раб этого совершенного, недоступного, прекрасного призрака по имени Мидей. ~~~ К счастью, в кафе было по-настоящему тепло и уютно. Воздух был густо пропитан бодрящим ароматом свежесваренного кофе, сладковатым духом ванили от только что испеченного круассана и едва уловимыми нотами древесного ароматизатора, пытавшегося придать заведению налет богемности. Мидей, скинув свою тонкую куртку на спинку стула, лениво и с видимым удовольствием водил пальцем по ламинированному меню, задерживаясь на фотографиях десертов. Фаенон уже давно для себя все решил и теперь просто ждал, наслаждаясь зрелищем: как рыжие пряди падают на лоб парня, как он по-детски морщит нос, сосредоточенно изучая ассортимент. Когда к их столику подошла улыбчивая официантка с блокнотом в руке, Фаенон, не отрывая взгляда от Мидея, четко и бесстрастно озвучил свой заказ. — Сырная нарезка и коньяк. «Реми Мартин», если есть. Он даже не взглянул в сторону девушки, все его внимание было поглощено молодым человеком напротив. — О, — Мидей поднял на него свои золотистые глаза, и в них мелькнула искорка азарта. — Я буду тоже самое. Только вместо сырной тарелки, я хочу наггетсы. И картошку фри к ним. Фаенон инстинктивно хотел что-то сказать— возможно, пошутить про детский ужин, — но вовремя вспомнил, что Мидею уже двадцать, и он вправе заказывать себе хоть наггетсы с шампанским, если захочет. Он лишь кивнул, делая вид, что это самый обычный выбор. Когда официантка удалилась, Фаенон, облокотившись на стол, мягко, но настойчиво напомнил. — Я всё ещё жду, когда ты исполнишь свое обещание и покажешь мне свои татуировки. Мидей с готовностью вытащил из кармана джинсов телефон, несколько раз ткнул в экран и открыл специальную папку с тщательно отснятыми крупными планами своих тату. С явной долой гордости он протянул гаджет Фаенону. И в тот же миг Фаенон мысленно поблагодарил все высшие силы, что они сидят не рядом на одном диване, а друг напротив друга, разделенные широким деревянным столом. Первое же изображение, на котором Мидей стоял в одних лишь черных боксерах, демонстрируя сложный, переплетающийся узор, идущий от ключицы по всему торсу и уходящий ниже линии бедер, вызвало у Фаенона мгновенную и совершенно неуместную реакцию. Кровь прилила к паху, посылая однозначный и неудобный сигнал. Он поспешно закинул ногу на ногу, стараясь принять максимально небрежную позу, и уткнулся в экран, делая вид, что с искусствоведческим интересом изучает каждую линию, а не с животным вожделением рассматривает рельефный пресс и V-образную линию на бедрах. — Выглядит... мягко. — сдавленно пробормотал он, почувствовав, как у него пересохло в горле. Его собственный голос прозвучал хрипло и глухо. — А? Ты о чём? — Мидей удивленно поднял бровь. Он явно ожидал услышать что-то вроде «крутой дизайн» или «брутально», но никак не «мягко». Он-то считал, что его тело с прокачанными мышцами выглядит наоборот, твердым и жестким, как скала. Фаенон понял, что проговорился вслух, и резко, почти демонстративно откашлялся, отводя взгляд в сторону. — Я про... про твои бицепсы. — быстро нашелся он, жестом указывая на руку Мидея. — На фотках они, конечно, в напряжении. Но думаю, если не будешь их напрягать, они на ощупь вполне себе мягенькие. — Хочешь потрогать и проверить? — Мидей хмыкнул, с легкой усмешкой вытянув руку вперед и сгибая ее в локте. На нем была серая плотная кофта, но материал не был слишком толстым, и под ним явственно угадывалась мощная, упругая мускулатура. Фаенон даже на секунду не стал ломаться или притворяться смущенным. Он тут же, с почти хищной готовностью, протянул свою руку и сжал его бицепс через ткань. Пальцы ощутили упругое, живое сопротивление. И нужно было отдать Мидею должное — его мускулы были почти что стальными. — Впечатляет. — констатировал Фаенон, с неохотой разжимая пальцы и убирая руку. Прикосновение было слишком кратким и слишком одежденным, но оно все равно оставило на его ладони жгучее воспоминание. — Давай вместе ходить в спортзал? — предложил он, ловя на себе удивленный, но заинтересованный взгляд. — Буду брать с тебя пример. — О, давай! — Мидей буквально оживился, его лицо озарила искренняя, открытая улыбка. — Тогда договорились. Завтра в десять утра. Я как раз иду. Скину тебе адрес нашего зала, он недалеко отсюда. Он всегда занимался в одиночку, погруженный в музыку из наушников, и мысль о том, что у него наконец-то появится товарищ по железному цеху, явно пришлась ему по душе. Фаенон кивнул, отвечая улыбкой на улыбку, а внутри у него ликовало всё естество. Он получил не просто согласие на свидание. Он получил пропуск в личное пространство этого парня, в его рутину, в его жизнь. И это было куда ценнее любой мимолетной интимности. --- Вчера у Сампо начался долгожданный отпуск, а это означало лишь одно: теперь он будет торчать дома еще чаще. Правда, парадокс в том, что присутствие его в квартире мало что меняло. В бытовом плане он был абсолютным инвалидом, существом, чьи функции ограничивались тем, чтобы снять носки и бросить их рядом с корзиной для белья, а не в нее. Иногда, украдкой наблюдая за своим парнем, Сампо становилось не по себе, и по спине пробегал холодный, неприятный озноб. Ведь десять лет назад Гепард был командиром его части, его младшим сержантом, человеком, чьего взгляда боялась вся рота. А сейчас он кто? Домохозяйка? Сидит весь день дома, перетирает пыль, возится на кухне, а по вечерам смотрит глупые сериалы, пока Сампо развлекается на стороне. Эта мысль въедалась, как ржавчина. И сейчас, лежа на диване в гостиной и слыша, как Гепард без единого звука расставляет по полочкам только что вымытую посуду, Сампо невольно, сквозь пелену лет и привычного презрения, вспомнил, как все начиналось. Как они вообще познакомились... Десять лет назад. Казарма. Поздний вечер. Воздух был густым и спертым, пахшим потом, пылью и дешевым табаком. Отец Сампо почти смог отмазать сына от службы, загребли его в самые последние, «прощальные» призывы. Но в последний момент, на традиционном ужине в ресторане, парень, уже предвкушая свободу, что-то грубо и высокомерно ляпнул отцу о его «старомодных замашках». Мужчина, не проронив ни слова, просто отозвал все ходатайства. И вот тогда Сампо, впервые в своей роскошной, обложенной со всех сторон деньгами жизни, по-настоящему, до тошноты испугался. Фаенона, его брата, отмазали без проблем. Даже спросить совета было не у кого. И самое худшее, чего он боялся, уже произошло. Сегодня его, столичного щеголя с дорогими часами, которого он с глупой бравадоей демонстрировал, затолкали в грязный, пахнущий хлоркой туалет и избили толпой. Не сильно, не калеча, но унизительно — подзатыльники, пинки в бедра и спину, пара синяков на ребрах. И пригрозили: «Нажалуешься — позвоночник сломаем. Случайно на учениях». И Сампо заткнулся. Он лежал на своей жесткой, прогибающейся койке, ворочался и сдерживал подступающие к горлу слезы бессилия и ярости. Какая разница на пачки денег в его банковском приложении, если его, как последнего зашкваренного новобранца, отпинали за пару циничных шуток? — Коски. — послышался чёткий, как удар хлыста, голос с порога казармы. Сампо вскочил так резко, что голова закружилась от боли в ребрах. Он до чертиков боялся этого парня. Мало того, что Гепард Ландау был их командиром, так еще и ходили слухи, что его отец — один из высших чинов в их округе. И сам Гепард был невероятно строг, его голубые глаза, казалось, видели каждую твою тайную панику и каждую слабость. — Я! — выкрикнул Сампо, думая, что проводится внеплановая перекличка. Его голос прозвучал неестественно громко в сонной тишине казармы. — Ты чего орёшь? Твои товарищи спят, прояви уважение. — с холодным, металлическим укором произнес Гепард. Он стоял в проеме, его фигура, хоть и не богатырская, казалась монолитной в полумраке. — Иди сюда. Я хочу поговорить. — Не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел в коридор. Сампо, наскоро натянув сапоги, почти побежал за ним, сердце бешено колотясь где-то в горле. А младший сержант шел впереди ровным, уверенным шагом, каждый его жест отдавал вымуштрованной твердостью. Сампо же прихрамывал, чувствуя, как ноет все тело. — А куда мы идем? — хмуро спросил Сампо, не в силах побороть тревогу. Может, ведут куда-то, где можно добить по-тихому? Но Гепард проигнорировал вопрос. И лишь тогда до Сампо дошло, как надо обращаться. — Разрешите спросить, товарищ младший сержант, куда мы идем? — выдавил он, стараясь, чтобы в голосе не дрогнуло. — Я же сказал — поговорить. Отставить разговоры со мной сейчас. — рявкнул Гепард, даже не оборачиваясь. Они свернули в сторону столовой, пустой и темной в этот час. Гепард остановился у двери на кухню, достал ключ, щелкнул замком и вошел внутрь. Сампо окончательно перестал что-либо понимать, но последовал за ним, чувствуя себя загнанным зверем. На небольшом столике для персонала, под тусклой лампочкой, горевшей где-то над плитой, стояла одинокая тарелка. В ней дымились макароны по-флотски — не те безвкусные размазни, что давали на ужин, а с явными кусочками тушенки и луком. Рядом лежал ломоть хлеба и стоял стакан темного, почти черного компота. Еда пахла... невыносимо вкусно. — Ешь. — коротко бросил Гепард, опускаясь на стул и снимая ремень с бляхой. Он положил его на соседний стол, и этот жест почему-то показался Сампо знаком перемирия. Заметив, как тот медлит, Гепард повторил, и в его голосе вновь зазвенела сталь. — Ешь. Сампо сдался. Он рухнул на стул, схватил вилку и впился в еду. Макароны были горячими, мясо — жирным и насыщенным, хлеб — свежим. Это был пир. «Неужели старый козел все-таки вспомнил о сыне и дал взятку?» — пронеслось в голове. — Я видел, как тебя избили за углом штаба. — тихо сказал Гепард. Его голос потерял командирские нотки, стал обычным, человеческим. — И я знаю, что у тебя отобрали ужин в назидание. Поэтому ешь. Силы тебе понадобятся завтра. Особенно если опять будешь умничать. — Спасибо большое... — прошептал Сампо, и в его глазах строгий сержант вдруг перестал быть бездушной машиной. Он стал просто парнем, который принес ему поесть. — Отставить благодарности. — фыркнул Гепард, глядя куда-то в сторону заляпанной раковины. — Я не помогаю тебе. Я просто не терплю несправедливости. Дедовщина — это слабость, а не сила. — Это вы... приготовили? — с полным ртом спросил Сампо, не в силах поверить в такую удачу. — Нет. Это готовил повар. Точнее, это моя порция с ужина. — Гепард подпер щеку рукой, и Сампо заметил, какие у него длинные и стройные пальцы. — Я попросил оставить. — А вы... а вы не останетесь голодным? — Сампо не особо хотел отдавать тарелку, но внезапно ему стало не по себе от мысли, что этот железный парень будет спать с пустым желудком из-за него. — Я хорошо пообедал. Не вижу смысла в ужине. — Гепард посмотрел прямо на него, и в его голубых глазах Сампо впервые увидел не строгость, а усталость. Глубокую, выстраданную. — Нужно закалять самого себя. На войне не будет трехразового питания с десертом. Будучи сыном главнокомандующего, Гепард с пеленок знал, что его воспитывают не как ребенка, а как оружие. Его закаляли физически, морально, интеллектуально. Но никто не учил его простым человеческим вещам — дружбе, слабости, состраданию. И почему-то сейчас, глядя на то, как этот столичный шалопай, этот изнеженный мажор Сампо Коски с жадностью уплетает его ужин, Гепард позволил себе едва заметно, по-мальчишески улыбнуться. В этой грязной армейской кухне, среди запахов старого жира и тушенки, рождалось что-то новое. Что-то очень хрупкое и обреченное. ~~~ Сампо почти уснул, окончательно утонув в тягучих, как патока, воспоминаниях, как вдруг что-то теплое и довольно тяжелое опустилось ему на бедра. На его губах тут же расплылась ленивая, предвкушающая улыбка. Он опустил взгляд, ожидая увидеть знакомую русую макушку и упрямый затылок своего парня, но вместо этого в упор смотрели два блестящих бусинки-глаза и виляющий хвост. Собака. Стоп, СОБАКА?! — Гепард, — Сампо удивленно моргнул, будто пытаясь стряхнуть наваждение, и повернул голову к своему парню. — Что это? — Это собака. — без тени иронии, с нарочитой серьезностью констатировал Гепард, стоя у окна и разгрызая сочное зеленое яблоко. Хруст был оглушительно громким в тишине квартиры. — Спасибо, капитан Очевидность. — саркастически протянул Сампо. — А если конкретнее? Откуда у нас в квартире, в моем личном пространстве для ничегонеделания, взялось это лохматое существо? — Твой брат утром привез ее, пока ты храпел. Или ты уже забыл? — Гепард откусил еще один кусок яблока, и его взгляд, полный тихого упрека, скользнул по лицу Сампо. Тот замер на секунду, в памяти всплыл смутный образ Фаенона, суетящегося в прихожей с какими-то сумками. — А, вспомнил. Да. — он с легким ворчанием согнал с себя пса, который обиженно фыркнул, и сел, потирая сонные глаза. Затем его взгляд упал на Гепарда, и в глазах вспыхнул знакомый, ядовитый огонек. — Не ревнуешь, что он так смело на меня садится? Прямо на самое ценное. — Пф, — Гепард фыркнул, сделав вид, что шутка его не задела, хотя внутри что-то едко кольнуло. — Твой член побывал, наверное, в половине спальных районов города, я уже привык. — Он произнес это с натянутой усмешкой, отводя взгляд в окно. Он действительно смирился с изменами где-то три года назад, загнав боль так глубоко, что она стала похожа на старую, не беспокоящую рану. Но иногда, в такие моменты, она напоминала о себе тупым, ноющим воспоминанием. — Ха-ха, очень смешно. — Сампо подошел к нему вплотную и без разрешения откусил от его яблока, но с противоположной стороны, там, где кожица еще не была тронута. — Я тебе верен, как Хатико. — Ага, а я тогда — GPS-трекер, без которого ты бы уже давно осел в чужой постели. — фыркнул Гепард, на этот раз слегка поморщившись. Еда Сампо всегда была его едой и наоборот, но мелкие признаки собственности все еще раздражали. — Я вот, знаешь, лежал тут, вспоминал нашу с тобой историю. — Сампо потянулся, его позвоночник хрустнул несколькими удовлетворяющими щелчками. — И вспомнил что-то яркое? — Парень поправил сбившуюся подушку на диване, его пальцы нервно теребляли шов. Беспорядок, даже такой милый и бытовой, всегда вызывал у него легкое раздражение — наследие армейской муштры. — А помнишь, чем мы занимались в кабинете твоего отца? В самый разгар дня? — Сампо вошел во вкус, его глаза блеснули озорством, и он снова отхватил кусок от яблока, теперь уже почти до самой сердцевины. — Ой, дурак. — Гепард закатил глаза, но на его щеках выступил легкий румянец. Вместо того чтобы откусить очередной кусок фрукта, он резко наклонился и укусил Сампо за щеку, совсем по-собачьи, но нежно. Тот взвизгнул от неожиданности,но тут же тихо, счастливо рассмеялся, обнимая его за талию. Десять лет назад. Кабинет главнокомандующего. Воздух здесь был другим — стерильным, холодным, пропахшим дорогим кожаным убранством, полировкой для мебели и несгибаемой властью. Сампо сидел на жестком, на удивление неудобном диване из черной кожи и наблюдал за сержантом, который метался по кабинету, как тигр в клетке. Гепард ходил от массивного дубового стола к запертой на ключ витрине с наградами, его пальцы нервно пощелкивали, а челюсть была сжата так, что, казалось, вот-вот треснут зубы. — Успокойся... кхм... успокойтесь. — поправился Сампо, облизнув внезапно пересохшие губы. Его собственный голос прозвучал неуверенно, нарушая гнетущую тишину. — КАК?! — Гепард запустил обе руки в свои коротко стриженные волосы и замер посреди комнаты, уставившись на массивную, дубовую дверь. На нервном порыве, почти в панике, он затащил сюда рядового Коски и запер дверь на ключ, вынутый из кармана отца. Теперь они оба были в ловушке. — Послушайте, это ведь не конец света. — осторожно начал Сампо. — Я сделаю вид, что ничего не помню. Только не злитесь так, пожалуйста. — Он почесал затылок, чувствуя себя абсолютно беспомощным перед этой истерикой человека, которого привык видеть лишь железной скалой. — Мой отец убьет меня. — прошипел Гепард, его голос сорвался на шепот. Он стоял напротив запертого шкафа с оружием, и его взгляд, полный суеверного страха, был прикован к блестящему замку. — Если он узнает, мне конец. Он не станет слушать оправданий. Он просто... прострелит мне голову и прикажет закопать в ближайшем лесу. И никто, ты слышишь, НИКТО меня не найдет. — Но это же был просто поцелуй... — Коски осторожно поднялся и подошел к нему сзади, желая положить руку на плечо, но так и не осмелившись. — Мы были в туалете. Никто не видел. Никто не узнает. Никогда. Я буду молчать. — Это было наименьшим, что он мог сделать для сержанта, который тайком подкармливал его, прикрывал перед другими. — Это не «просто поцелуй»! — Гепард резко развернулся, и его пальцы, железные и неумолимые, впились в плечи Сампо. Хватка была такой сильной, что тому стало больно. — Это был мой... мой первый поцелуй... — прошептал он уже тише, и его лицо залилось краской стыда. — А ты... ты ещё и язык мне в рот засунул! Кто тебя, черт возьми, просил?! — Это ты... то есть, это вы сами ко мне полезли целоваться. — Сампо попытался сохранить серьезность, но воспоминание о тех внезапно мягких, неумелых губах заставило его улыбнуться. — Я просто... кхм... ответил взаимностью. И он ведь ваш отец, а не какой-то мифический монстр. — Кем работает твой отец? — неожиданно спросил Гепард, его глаза сверкали лихорадочным блеском. — Э-э... бизнесмен какой-то... или генеральный директор... — Сампо смутился, понимая, что никогда не интересовался скучными подробностями жизни человека, который дал ему жизнь. — Короче, что-то такое. Деньги зарабатывает. — А мой отец, — Гепард сильнее впился пальцами в его предплечья. — Лично сломал руку одному рядовому за то, что тот улыбнулся в строю. Не засмеялся. Улыбнулся. — Его голос дрожал. — Он псих. Этот человек отдал сорок лет своей жизни этой системе. А его воспитал мой прадед, ветеран войны, который считал, что мужчину нужно ковать в аду. Ты не представляешь, что он с ним делал... — Гепард сбивался, в его голове всплывали обрывочные, страшные рассказы отца, произносимые без единой эмоции. Как прадед заставлял его спать на снегу. Как как-то раз за проявленную «слабость» прострелил ему ногу из охотничьего ружья. — Мой отец — не человек. Он — машина. И меня он пытался собрать по тому же чертежу. — Ну... — Сампо нашел в себе смелость поднять руку и медленно, почти с благоговением, прикоснуться ладонью к его щеке. Кожа была горячей. — У любой, самой совершенной машины могут быть сбои. Главное — вовремя их исправить. — Он сделал паузу, глядя прямо в перепуганные голубые глаза. — Я уйду. Я напишу рапорт о переводе. И буду молчать всю оставшуюся жизнь, если вы прикажете. Назовите меня своей ошибкой, своим проколом, и я им буду. Лишь бы вам не было так... страшно. Гепард замер, его взгляд упал на строгие линии паркета. Он думал о наказании, о позоре, о леденящем душу разочаровании в глазах отца. А потом сержант Ландау, образец армейской дисциплины, сделал нечто совершенно немыслимое. Он наклонился и отдал рядовому Коски свой второй в жизни поцелуй. Медленный, неуверенный, но уже без паники. — Ты не ошибка... — прошептал он ему в губы. — Ты мой выбор... тяжелый. Болезненный. Глупый. Но мой. — Я буду хранить нашу тайну вплоть до своей смерти, товарищ сержант Ландау. — Сампо отдал честь, но на его лице сияла такая озорная, такая победоносная улыбка, что вся воинская выправка тут же развалилась. Гепард, не говоря ни слова, резко толкнул его на тот самый кожанный диван. Его пальцы потянулись к пряжке ремня. — Давай, раздевайся. — рявкнул он своим привычным, приказным тоном, и сам принялся расстегивать китель с армейской, вымуштрованной точностью. Сампо, как настоящий солдат, подчинился приказу и разделся за тридцать секунд, его глаза не отрывались от сержанта, который, к его удивлению, справился на пару секунд быстрее. — Собираетесь взять меня прямо на диване в кабинете вашего отца? — Сампо растянулся на прохладной коже, раздвигая ноги с вызывающей, бравадной ухмылкой. Но внутри у него тоже все сжалось от страха и дикого, запретного азарта. — Именно так. — усмехнулся Гепард, и в его улыбке впервые проступило что-то кроме страха. Ему было невыносимо страшно, но Сампо был первым человеком в его жизни, который, казалось, не хотел ему боли. Или, может, эта боль была другого рода? Сладкой и добровольной. И он был готов рискнуть всем, чтобы это узнать.