Не называй это любовью

Когда тебе уже под тридцать, ты считаешь себя взрослым, состоявшимся мужчиной, который сам управляет своей жизнью. Но сегодня тебя поставили на место — жестко, словно расшалившегося ребенка. И теперь приходится стоять в белом, безликом коридоре частной психологической клиники, нервно перекатывая между губами незажженную сигарету. Ее табачный вкус — единственное знакомое якорное ощущение в этом стерильном, пахнущем антисептиком и чужими проблемами пространстве. — Гепард, я правда думаю, это глупо. — Сампо тяжело выдохнул, и пар от его дыхания застыл в холодном воздухе кондиционированного помещения. Он смотрел не на дверь кабинета, а куда-то сквозь нее, будто надеясь, что она растворится. — Лучше на эти деньги я куплю тебе что-нибудь... Ну, что угодно. Машину новую? Или в отпуск? Я не готов, чтобы какой-то посторонний человек копался у меня в голове. — Он с отвращением поморщился и резким движением выбросил мятый цилиндрик сигареты в урну из нержавейки. Гепард хмыкнул. Звук был сухим и лишенным тепла. — К чему мне твои подарки, если каждое утро я буду тратить по полчаса, чтобы замазать консилером очередной синяк? — Его голубые глаза, обычно такие мягкие, сейчас были холодными, как лед. — Подарки стираются. Шрамы — нет. Я уже опаздываю на медкомиссию. Если ты сейчас не зайдешь, считай, что мы вообще ни о чем не договаривались. Он повернулся, но перед уходом на секунду задержался. Его пальцы, сильные и привыкшие к грубости, на этот раз лишь легонько, почти по-отечески, потрепали Сампо по спутанным синим прядям. Жест был таким неожиданным и лишенным привычной агрессии, что у Сампо на мгновение перехватило дыхание. Потом Гепард ушел, его неравномерные шаги гулко отдавались в пустом коридоре, пока не затихли в лифте. — Даже не поцелуешь на удачу? — Сампо крикнул ему вдогонку, уже понимая бесполезность, и скрестил руки на груди в защитной позе. Гепард вернулся три дня назад, и все эти три дня между ними висела невидимая ледяная стена. Ни объятий, ни случайных прикосновений, даже взгляд Гепард задерживал на нем не дольше, чем на предмете мебели. Эта холодность ранила больнее любого удара. Ответа не последовало. Только эхо собственного голоса. Сампо сжал кулаки, чувствуя, как по телу разливается знакомая, едкая волна бессильной ярости. Ему хотелось вышибить эту чертову дверь, схватить Гепарда за шиворот и заставить смотреть на себя. Но он сдержался. Вместо этого он задумался о побеге. Просто развернуться, уйти, забыть этот абсурд. Он всегда считал психологов шарлатанами, а терапию — уделом слабаков, которые не могут разобраться в своих мыслях самостоятельно. Он не вещь, которую можно починить, как сломанный гаджет. Он — это он. Со всеми своими осколками и трещинами. — Ладно. Я делаю это исключительно ради тебя. — тихо, будто Гепард мог его услышать, пробормотал Сампо. Голос звучал так, словно он соглашался на ампутацию. Он глубоко вдохнул, взялся за холодную металлическую ручку и нажал вниз. Дверь беззвучно поддалась. Кабинет оказался не таким, как он представлял. Ни кушетки, ни загадочных картин, ни полумрака. Просторная светлая комната с панорамным окном, книжными стеллажами, парой кресел и рабочим столом. Воздух пахнул кофе и старой бумагой. Сампо зашел и сразу же прислонился спиной к закрытой двери, закрыв глаза. Ему нужны были эти несколько секунд. Чтобы осознать, что он здесь. Что он, Сампо Коски, который всегда решал проблемы кулаками, деньгами или презрительным смехом, теперь стоит в кабинете психотерапевта и готов вываливать свои самые постыдные, самые грязные тайны на ковер чужому человеку. Ощущение было сюрреалистичным, будто он наблюдал за собой со стороны. — Здравствуйте. — его собственное приветствие прозвучало тихо и неуверенно, словно голос принадлежал не ему. — Вы Сампо Коски? — спросил мужчина, сидевший в кресле за столом. Он был одет не в официальный костюм, а в удобную рубашку и кардиган. В его движениях не было суеты, только спокойная размеренность. Он отложил в сторону папку. — Вы чуть опоздали. Возникли какие-то сложности? Голос психолога был ровным, без осуждения, но и без подобострастия. Не как у продавца, не как у подчиненного. Просто нейтральным. — Нет... — Сампо наконец оторвался от двери, но не сделал шага вперед. — Просто... не хотел сюда приходить. — Он произнес это с вызовом, как будто проверяя, сможет ли его выгнать. — Это так? И почему же? — доктор поправил очки, его взгляд был внимательным, но не назойливым. Он не улыбался, не хмурился, просто наблюдал. Сампо сдался и медленно прошел к свободному креслу напротив. Оно было глубоким и мягким, и он утонул в нем, чувствуя себя одновременно уязвимым и пойманным. — Это же бред. — начал он, сцепив пальцы в тугой замок на коленях. Суставы побелели. — Полнейший бред. Вы же не можете перестроить мышление человека. Нельзя взять и... выкрутить какие-то винтики в голове. Это невозможно. Я не программа, которую можно переписать. Доктор Вельт Янг — так было написано на двери — не стал спорить. Он лишь слегка наклонил голову. — И все же, вы здесь. А это, знаете ли, уже первый и самый важный шаг. Это похвально. Вы проявили силу воли, преодолев собственное сопротивление. — Его слова прозвучали не как лесть, а как констатация факта. Он взял ручку, готовясь делать заметки. — Для начала напомню: я не ваш враг, но и не друг. Я занимаю нейтральную позицию по отношению ко всему, что вы скажете. Вы можете рассчитывать на полную конфиденциальность и объективность. Наступила пауза. Сампо понял, что теперь его очередь что-то говорить. Психолог, наверное, уже знал что-то из того, что Гепард написал в анкете. Мысль о том, что Гепард где-то описывал его «проблемы», снова вызвала прилив гнева, но он подавил его. — Мой парень считает, что у меня... проблемы с агрессией. — Сампо начал с того, что казалось ему безопасным. Он провел рукой по лицу, чувствуя усталость. — Типа, я не отрицаю, возможно, он прав. Но он же утрирует. Во всем. — Остановимся на этом. Расскажите, в чем именно, на ваш взгляд, он преувеличивает? — Вельт не отрывал взгляда от блокнота, давая Сампо пространство не чувствовать себя под прицелом. — Да во всем! — Сампо взорвался, но тут же взял себя в руки, понизив голос. — Мы... у нас уже давно такие отношения. Лет шесть, наверное. Но он каждый раз делает вид, будто я ударил его впервые. Будто это что-то из ряда вон. Пора бы уже привыкнуть, я думаю. Он же как-то... привык к моим отлучкам. К другим. — Произнеся это вслух, Сампо сам внутренне поморщился. Звучало это дико, жестоко и абсолютно безумно. Но это была его правда, та самая, которую он никогда ни перед кем не озвучивал. Доктор Янг не изменился в лице. Он лишь слегка покачал головой, все еще глядя на свои записи. — А вы не задумывались, что для вашего парня физическое насилие и измены — могут быть принципиально разными вещами? Что одно он, в силу каких-то своих причин, может пытаться принять или игнорировать, а другое — пересекает какую-то глубинную, личную границу, за которой терпение заканчивается? — Его вопрос прозвучал не как обвинение, а как попытка предложить иную точку зрения. — Давайте без этих... заумных разборов. — Сампо отмахнулся, его губы скривились. Он не хотел думать о чувствах Гепарда. Ему было страшно туда заглядывать. — Я здесь только потому, что иначе он уйдет. Мне нужно, чтобы эти отношения не развалились. Остальное... мне все это не надо. Я просто исполняю его прихоть. — Желание сохранить отношения — уже достаточная мотивация для изменений. — мягко парировал Вельт. — И это уже не «прихоть», а условие выживания вашей пары. Давайте начнем с малого. Первое практическое задание. Когда в следующий раз вы почувствуете порыв, желание ударить его, словесно унизить или проявить физическую агрессию — ваша задача развернуться и уйти. Неважно, в середине какого разговора это произойдет, зовет ли он вас обратно, кричит или плачет. Физически покиньте пространство конфликта. Хотя бы в другую комнату. Прервите паттерн. Сампо кивнул, мысленно уже примеряя эту инструкцию. Звучало просто. Слишком просто. — Он... он уже три дня меня игнорирует. — вдруг вырвалось у Сампо, и в его голосе прозвучала та самая, тщательно скрываемая боль. — Не прикасается, не обнимает. Смотрит сквозь меня. Как... как убедить его, что я не хочу ему боли? Как вернуть его обратно? Не как соседа по квартире, а как... своего парня? Впервые за весь сеанс доктор Янг отложил ручку и посмотрел на Сампо прямо. Его взгляд был спокойным и серьезным. — Ваш парень — не объект, который можно «вернуть» или «убедить». Он человек, у которого тоже есть чувства, травмы и право на дистанцию. Вам нужно дать ему время и пространство. Дождаться момента, когда вы оба будете спокойны, и попытаться поговорить. Без обвинений, без давления. Но не приставайте к нему. Настойчивость сейчас будет воспринята как агрессия и оттолкнет его еще сильнее. Сампо слушал, глядя в окно, где проплывали бесформенные осенние облака. Внутри него бушевало противоречие: злость оттого, что ему дают какие-то правила, и слабый, едва теплящийся огонек надежды. Может быть, этот человек и правда знает, что говорит? — Понятно. — наконец произнес он, поднимаясь с кресла. Ощущение было странным — не облегчения, но и не полной безнадеги. Словно ему вручили тяжелый, неудобный инструмент, пользоваться которым он не умел, но который, возможно, мог что-то починить. Он многое оставил невысказанным. О своем детстве, о пустоте, которую он привык заполнять контролем и болью, о паническом страхе быть брошенным, который всегда превращался в ярость. Но на сегодня, решил он, достаточно. Достаточно того, что он здесь сидел и не сбежал. Достаточно этой хрупкой, абсурдной мысли, что, возможно, у них с Гепардом еще не конец, а какое-то новое, трудное и непонятное начало. ~~~ Вернувшись домой после сеанса, который оставил в душе странный осадок — смесь унижения и смутной надежды — Сампо замер на пороге. Воздух в квартире, обычно спертый и безжизненный в его одиночестве, был наполнен теплым, уютным ароматом. Пахло чесноком, запекающимися овощами и чем-то сытным, мясным. Сердце Сампо непривычно екнуло. Гепард? Дома? И... готовит? Он поспешно сбросил куртку и ботинки, небрежно швырнув их в угол, и почти побежал на кухню, сжимая в руке слегка помятый букет алых роз — купленный на автомате, как неловкий жест примирения, белый флаг в войне, которую он сам же и развязал. Он совсем не ожидал, что его капитуляцию примут так быстро. — Гепард. — его голос прозвучал непривычно мягко, почти радостно, когда он увидел знакомую фигуру у столешницы. Гепард, сосредоточенно натирал сыр на крупной терке, его движения были точными и экономичными. Эта бытовая картина — парень на его кухне, свет под абажуром, мирный шум закипающей воды — действовала на Сампо сильнее любого успокоительного. Казалось, щель в хрупком льду между ними начала затягиваться. — Уже двадцать девять лет я Гепард. — проворчал тот в ответ, не оборачиваясь, и равномерно рассыпал сырную стружку по керамическому блюду, уложенному слоями картофеля и фарша. Его тон был нейтральным, без прежней ледяной отстраненности. — Ты... решил все-таки не восстанавливаться? — Сампо подошел ближе, не зная, как выразить нахлынувшее облегчение. Неужели Гепард передумал? Неужели он выбрал их, этот дом, их искалеченную, но привычную жизнь? — Что? Нет. — Гепард коротко хмыкнул, поставив противень в разогретую духовку. — Просто медкомиссию сегодня прошел. Дали направление. На учебу выйду на следующей неделе. — Учебу? — Сампо нахмурился, чувствуя, как почва снова уходит из-под ног. — Ты не по контракту? А... куда учиться? — Он представлял себе вечерние курсы переподготовки где-то в городе. — Кхм... — Гепард закрыл дверцу духовки, вытер руки о полотенце и медленно, будто взвешивая каждое движение, повернулся к нему. Его лицо было серьезным. Он осторожно положил ладони на плечи Сампо, сжимая их не для объятия, а скорее как бы фиксируя, подготавливая к удару. — Я уезжаю. Учиться. В военную академию. На пять лет. Слова повисли в воздухе, тяжелые и нереальные. Перед глазами Сампо поплыли темные пятна. Пять лет. Пять лет пустых комнат, тишины, воскресных звонков по видеосвязи и редких, слишком коротких увольнительных. Пять лет без его запаха, без его прикосновений, без его молчаливого присутствия в соседней комнате. Это был не просто уход. Это был приговор. Его легкие резко сжались, будто их опутали стальные проволоки. — Нет... — вырвалось у Сампо, и он безумно, как сумасшедший, улыбнулся, пытаясь отгородиться от этой новости смехом. Но дышать стало нечем. Воздух будто загустел. Он согнулся пополам, схватившись за горло, и из его рта, с мучительным, хриплым кашлем, на чистый кафель пола высыпались алые, идеальные лепестки роз. Тех самых роз, что он только что купил. Ирония была убийственной. Проклятая ханахаки, оказывается, семейная черта Коски. — Сампо! — Гепард ахнул, его притворная серьезность мгновенно сменилась паникой. Он рванулся вперед, схватил со стола бумажное полотенце и, присев рядом, начал бережно, с неловкой нежностью вытирать губы парня, испачканные кровью и лепестками. Его собственные щеки пылали от стыда и ужаса. — Я... я пошутил! Черт, Сампо, я пошутил! Сампо, давясь и хрипя, смотрел на него снизу вверх затуманенным взглядом. — Я ходил сегодня, узнавал... — Гепард говорил быстро, запинаясь, помогая ему сесть на стул и наливая стакан холодной воды. — Мне сказали... что для генерала я уже староват. Почти тридцать — не самый удачный возраст для старта такой карьеры. Максимум, на что я мог бы рассчитывать с моим бэкграундом — это полковник к пенсии. И... я понял. Пять лет учебы вдали от дома. Потом двадцать пять лет каторжной службы, чтобы доказать, что я не только сын своего отца... Я смог бы выдохнуть только к пятидесяти. И вся жизнь... вся жизнь ушла бы на погоню за бесполезными звездами на погонах... — Он говорил это, глядя в сторону, словно оправдываясь не перед Сампо, а перед самим собой, перед тем мальчиком, которого годами готовили быть оружием. Сампо медленно приходил в себя, отталкивая стакан с водой. Пусть эта дрянь выходит. Не надо ее запивать. В горле стоял сладковато-металлический привкус. — Я... я чертовски испугался... — он прохрипел, и по телу прокатилась знакомая, разъедающая волна гнева. На него накричали? Унизили? Напугали до полусмерти? Старый паттерн требовал ответа. Но где-то в глубине сознания, как эхо, прозвучал спокойный голос доктора Янга: «Уйдите. Просто физически покиньте пространство конфликта». Сампо тяжело поднялся на ноги, его взгляд метнулся к двери. Уйти. Сейчас. Просто выйти. Но тут же, будто черная, ядовитая лоза, в мозгу вспыхнула мысль: «Я что, какой-то тряпка? Буду слушаться какого-то мудака в кардигане с купленым дипломом? Он меня не знает!» И вместо того чтобы уйти, он сделал стремительный шаг вперед. Его руки обхватили Гепарда за талию, и он с силой, почти грубо, усадил его на кухонную столешницу, встав между его расставленных ног. — Смешно тебе, да? — Сампо хмыкнул, но в его голосе не было прежней ярости, лишь смутное, почти истеричное облегчение. Осознание, что Гепард никуда не денется, что он здесь, что он его, действовало как сильнейший наркотик, мгновенно затмевая боль и унижение. — И мне теперь смешно... — он обхватил Гепарда руками, прижавшись щекой к его груди, и глухо, в ткань футболки, пробормотал: — Психолог сказал... уходить при вспышках гнева... Считай, меня тут нет, ладно? Просто... сделай вид... Гепард замер. Вся его выстроенная за три дня крепость отстраненности дала трещину. Он хотел оттолкнуть его, напомнить о дистанции, о новых правилах. Но его руки, будто против воли, сами поднялись и легли на вздрагивающие плечи Сампо. Он растаял в этом объятии. Возможно, он тоже, вопреки всему, отчаянно скучал по этому — по простому человеческому теплу, по чувству, что он кому-то нужен не как символ, не как служака, а просто как человек. — Не буду. — тихо, почти шепотом, сказал Гепард, прижимаясь щекой к его макушке. Он закрыл глаза, и на его губах, впервые за много дней, появилась не натянутая, а настоящая, усталая и беззащитная улыбка. — Я хочу, чтобы ты был тут... Они стояли так посреди кухни, в аромате готовящегося ужина и слабом запахе крови, два сломанных человека, нашедшие друг в друге и яд, и противоядие. Дорога вперед была туманной и полной камней, но в этот миг им было достаточно просто того, что они дышат одним воздухом. ~~~ Примирение, начавшееся на кухне, перетекло в спальню с такой естественной, почти роковой стремительностью, что у обоих захватывало дух. Оно было слишком легким, слишком сладким, словно они оба решили забыть, что между ними лежали осколки разбитого доверия. Выключив духовку и накрыв на стол, Гепард только успел поставить блюдо, как Сампо, движимый голодом и другим, более острым желанием, умял ужин за несколько минут. Посуду бросили в раковину — завтра. Сейчас было важно другое. Привычным, властным жестом Сампо направил Гепарда к кровати, собираясь уложить его на спину, как делал это бесчисленное количество раз за последние годы. Он уже наклонился, чтобы покрыть его шею и плечи знакомыми, требовательными поцелуями, но встретил неожиданное, железное сопротивление. Руки Гепарда, сильные и точные, легли на его запястья. В следующее мгновение мир перевернулся. Сампо, не успев сообразить, как это произошло, сам оказался на спине, прижатый весом собственного парня, который теперь смотрел на него сверху с едва уловимой, хитрой искоркой в голубых глазах. — Мм? Сегодня в наезднице? — Сампо улыбнулся, устроившись поудобнее в подушках, уже предвкушая пассивное наслаждение. Пусть Гепард поработает. Это будет приятной сменой ролей. — Не-а. — игриво, но с твердой ноткой ответил Гепард, одним плавным движением стягивая через голову свою простую футболку. Мышцы на его торсе, хоть и не такие рельефные, как в армейские времена, все еще говорили о силе и дисциплине. — Я последний раз был сверху… лет пять назад, наверное. Давненько. Ну же, уступи сегодня. — он тихо усмехнулся, усаживаясь верхом, между его расставленных ног, и его ладони легли на бедра Сампо, не давая ему пошевелиться. В теле Сампо мгновенно включилась паника. Не та паника, что от опасности, а глубокая, животная, идущая от утраты контроля. — Да я не готов… Я не хочу… — он заерзал, попытался приподняться на локтях, чтобы вывернуться, но Гепард лишь сильнее надавил, удерживая его на месте. В его прикосновении не было прежней грубости, но была несгибаемая решимость. — Хочешь, я достану свою старую форму? — Гепард наклонился к его уху, и его горячее дыхание заставило Сампо вздрогнуть. — Прикинь, нам снова по восемнадцать… и мы снова в той самой столовой, ночью, пока все спят… и я снова трахаю тебя, моего перепуганного, покорного рядового… — он прошептал это и слегка укусил за мочку уха, вызывая давно забытый, электрический трепет. Десять лет назад. Казарменная кухня, глубокая ночь. В казарме царила мертвая, уставшая тишина, нарушаемая лишь храпом и скрипом коек. Двое — сержант и рядовой — выскользнули, как тени, и щелчок замка на кухонной двери прозвучал громоподобно в тишине. Как только они оказались взаперти, Гепард, отбросив всю дневную выдержку, нетерпеливо прижал Сампо к прохладной кафельной стене, впиваясь в его губы. Поцелуй был грубым, голодным, лишенным всякой утонченности, но для Сампо он был слаще любого нектара. В нем был вкус запрета и абсолютной власти. — Ты подготовил себя? — прошептал Гепард, отрываясь на секунду, его голос был хриплым от желания. Сампо кивнул, его глаза блестели в полумраке, освещенном только луной из окна. — Да… я полностью готов к тебе. — он лихорадочно расстегнул ремень, и ткань армейских штанов вместе с боксерами упала к его лодыжкам. — Почему ты вчера не зашел? Я… я боялся, что больше не увижу тебя… — он закинул ногу на бедро Гепарда, цепляясь за него. — Ходил на смотрины. — коротко бросил Гепард, и тень промелькнула у него на лице. Воспоминание было явно неприятным. Его пальцы скользнули по внутренней поверхности бедра Сампо, медленно, почти нежно, двигаясь к цели. — Отец устроил. Генеральская дочка. — Женитесь, сержант? — Сампо усмехнулся, но в его усмешке была трещина. Он обвил Гепарда руками за плечи, притягивая еще ближе, чувствуя, как его собственное возбуждение, твердое и горячее, прижимается к животу парня. Внутри все горело. — Пф, ни за что. — Гепард фыркнул, ловко закинув и вторую ногу Сампо себе на талию, удерживая его вес с легкостью, которую тот всегда в нем обожал. — Я только твой, дурачок. — Он прижал два пальца к его входу, проверяя, достаточно ли тот растянул себя в ожидании. — На всю жизнь, похоже. — Я так люблю тебя… — выдохнул Сампо, разглядывая в темноте сосредоточенное, серьезное лицо своего сержанта. — Давай… давай встречаться. По-настоящему. — Мм. — Гепард хмыкнул, проталкивая третий палец, растягивая его, готовя. — Отношения? Хочешь заприватить меня окончательно, рядовой? — он вынул пальцы, быстро справляясь со своими собственными штанами. — Давай не сейчас. Закончим службу, отдадим долг Родине… вот тогда и начнем. По-честному. — Он тихо рассмеялся, целуя его снова, и в этом поцелуе было что-то вроде извинения за свою осторожность, за страх перед будущим. Не дав Сампо опомниться, проанализировать этот отказ, Гепард резко, но точно толкнулся внутрь, входя сразу до половины. Он замер, давая телу под ним привыкнуть, чувствуя, как оно сжимается вокруг него в болезненном спазме, а затем начал двигать бедрами, глубоко и размеренно. — Агхм… какой же ты большой… — Сампо закинул голову назад, выгибая спину, его пальцы впились в плечи Гепарда. — Я, наверное… никогда не привыкну… Наши дни. — Гепард, я не могу… — голос Сампо сорвался на стон, и по его вискам, смешиваясь с потом, скатились слезы. Ощущение было оглушающим. Член парня, хоть и со смазкой, хоть и после подготовки, входил невыносимо медленно и невыносимо глубоко, растягивая, разрывая привычные, комфортные границы. Это было по-настоящему больно — не та церемониальная боль, о которой он иногда жаловался, а грубая, унизительная физическая реальность. — Сейчас привыкнешь. — сквозь зубы, но без злобы, произнес Гепард, сделав последнее, полное толчковое движение и замерши сверху. Он боролся с собственным телом, которое требовало движения, ритма, разрядки. — Я вспомнил… как ты всегда, каждый раз, ныл, что тебе больно… сколько бы я тебя ни готовил… ты все равно хныкал, как ребенок… — он тихо рассмеялся, и в его смехе была странная нежность. Сейчас, глядя снизу вверх на это лицо, искаженное смесью боли и наслаждения, он видел не того властного, жестокого мужчину, что бил его неделю назад, а того самого молодого, дерзкого и напуганного рядового, который был без ума от своего сержанта. — Так и есть… — Сампо содрогнулся всем телом, выгибаясь навстречу боли, как бы парадоксально это ни звучало. — Это блядски больно… чертовски… но мне… мне нравится… — он улыбнулся сквозь слезы, и его рука поднялась, чтобы сжать бицепс Гепарда, ощущая под пальцами знакомое напряжение мышц. — Давай же… двигайся уже… я по твоему лицу вижу, как ты сам этого хочешь… — Дурак. — сорвалось с губ Гепарда, привычное, старое прозвище, но на этот раз прозвучавшее почти как ласка. И он начал двигаться. Медленно сначала, осторожно, прислушиваясь к каждому вздоху, каждому напряжению тела под собой. Потом ритм стал увереннее, глубже, возвращая их обоих в давно забытый танец, где боль и удовольствие, власть и подчинение, прошлое и настоящее сплелись в одно неразрывное, мучительно-сладостное целое. В этой близости не было прощения. Не было забвения. Но было признание — хрупкое, невысказанное, — что они по-прежнему связаны куда сильнее, чем любыми синяками или изменами. Связаны историей, привычкой и этой странной, искалеченной любовью, которая, похоже, была обречена длиться вечно. ~~~ Резкий, настойчивый стук в дверь, словно удар молотка по натянутой струне, грубо прервал тихие стоны и влажный шепот в спальне. Гепард, не открывая глаз, инстинктивно сжал руку в синих прядях Сампо, мягко, но решительно отстраняя его лицо от своего все еще возбужденного члена. — Там в дверь стучали. — с досадой, прерывисто выдохнул он, ощущая, как магический пузырь их близости лопнул, впуская холодный воздух реальности. Он поднялся с кровати, его тело протестовало против резкой смены деятельности, и натянул скомканные на полу штаны. По пути к прихожей накинул на голый торс первую попавшуюся футболку. И сразу понял по запаху — это была вещь Сампо. Несмотря на общий гардероб, дорогие, терпкие духи его парня намертво въедались в ткань, создавая вокруг него сейчас ауру Сампо, смешанную с запахом их недавнего секса. Механически глянув в зеркало в прихожей, Гепард увидел свое отражение: растрепанные волосы, покрасневшие щеки, губы, слегка распухшие от поцелуев, и полузакрытые, влажные глаза. Даже слепой бы понял, чем они только что занимались. Волна детского, иррационального стыда накатила на него — словно его поймали за чем-то неприличным. Но затем разум взял верх: они оба взрослые, живут вместе, в этом нет ничего постыдного. Он открыл дверь, и весь его прагматизм разбился в дребезги. На пороге стоял Мидей. Младший брат. С большими, удивленными глазами. Инстинкт сработал быстрее мысли. Гепард резко, почти хлопнув, захлопнул дверь прямо перед носом у брата, чувствуя, как по лицу разливается густой, жгучий румянец. Черт, черт, черт! Мидей! Что он, черт возьми, здесь забыл в этот час?! — Гепард?.. — из-за двери донесся тихий, жалобный, немного обиженный голос. И сердце Гепарда болезненно сжалось. Конечно. Мидей пришел не просто так. У него проблемы. И Гепард, как старший брат, не мог оставить его за дверью. Глубоко выдохнув, собирая в кулак всю свою волю, он снова открыл дверь, мысленно молясь, чтобы Мидей был слеп и не чувствовал запахов. — Что случилось? — спросил он, делая шаг назад, в тень прихожей, пытаясь отдалиться от источника потенциального смущения. — Фаенон признался мне в любви… — Мидей, не дожидаясь приглашения, проскользнул внутрь. Он выглядел потерянным, как щенок, выброшенный на незнакомую улицу. Прошел в гостиную и тяжело опустился на диван, сгорбившись, его пальцы нервно теребили край куртки. Гепард остался стоять в дверном проеме, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди — жест одновременно защитный и оценивающий. — Ну, так скажи ему, что хочешь остаться друзьями. Честно и прямо. Он поймет. — Его голос прозвучал практично, хотя внутри все еще бушевало смятение. — Я не могу… — Мидей сжал руки в замок, его костяшки побелели. — Он подарил мне мотоцикл… — он выдохнул это словно приговор. — Я хочу вернуть подарок… но не могу… Я так сильно его хотел… — В его голосе звучала настоящая агония выбора между принципами и заветной мечтой. — Забей на этот мотик, пацан. — в гостиную, нарушая уединенность момента, вошел Сампо. Он был босиком, в одних низких спортивных штанах, его торс был голым, а волосы — дико растрепаны. От него исходило почти осязаемое тепло и тот самый, знакомый Гепарду запах секса и его собственных духов. — Фаенон не из тех, кто считает каждую копейку. Эти триста тысяч для него — разменная монета. Не мучай себя. Гепард бросил на него убийственный взгляд, мысленно передавая: «Уйди, идиот, ты все портишь!». Но Сампо проигнорировал его, усевшись на диван рядом с Мидеем, как будто так и надо. — Я… я тоже так думаю. — наконец выдавил Гепард, отводя взгляд от соблазнительной линии плеч Сампо. — Если уж совсем не по себе, отдай ему те деньги, что копил. Символически. Чтобы не чувствовать себя должным. — Я не хочу… — Мидей сжал виски, словно пытаясь выдавить из головы хаос. — Он мне нравится… но меня пугают отношения с мужчиной… И я… я вообще стесняюсь всего этого. Я не готов к таким серьезным вещам, к этикету, к… обязательствам. — Это у вас, что, семейная черта? — Сампо ткнул Мидея локтем в бок, пытаясь разрядить обстановку своей циничной прямотой. — Слушай, мы с твоим братом начали официально «встречаться» только спустя два года после всего. Этот статус — просто ярлык в соцсетях. Если вы чувствуете что-то друг к другу, вы можете быть хоть «друзьями по несчастью» или «напарниками по спортзалу». Главное — что между вами есть. Гепард, к своему удивлению, кивнул, забыв на мгновение о своем виде и запахе. Он подошел и осторожно опустил ладонь на рыжую макушку брата, мягко поглаживая, как делал, когда тот был маленьким и приходил с разбитой коленкой. — Сампо прав. — тихо сказал он. — Ты не обязан сразу бросаться в омут с головой. Можно просто гулять, смотреть фильмы, держаться за руки… целоваться в щеку на прощание. Никто не заставит тебя делать то, к чему ты не готов. — Он сделал паузу, выбирая слова. — Самое важное — чтобы он уважал твои границы и твой темп. Шаг за шагом. Так строятся по-настоящему прочные вещи. — Да даже если вы десять лет будете просто обниматься по вечерам — это не плохо и не стыдно. — добавил Сампо с своей характерной ухмылкой. — Ведь спешить некуда. Детей у вас все равно не будет. — Он тут же получил несильный, но ощутимый подзатыльник от Гепарда, который покраснел еще сильнее. Мидей обнял себя руками, словно пытаясь собрать воедино свои разрозненные мысли и чувства. Он выглядел немного менее потерянным. Потом медленно повернул голову к Сампо, в его золотистых глазах мелькнула решимость, смешанная со страхом. — Можешь… узнать, где он сейчас? — голос его был тихим, но твердым. — Я не знаю, что скажу… но я должен с ним поговорить. ~~~ Ночь давно опустилась на город, сдавив его в объятиях холодного, звездного неба, но внутри Фаенона все еще бушевал полуденный штрам. Импульсивное, вырвавшееся сгоряча признание преследовало его, как навязчивая мелодия. Он так старался быть осторожным, выдерживать паузы, не пугать, не давить. И вот к чему это привело. Проклятая ханахаки, которая едва отступила, вернулась с удвоенной, мстительной силой. Каждый вдох давался с трудом, будто его легкие, вместо воздуха, наполнялись битым стеклом и колючей проволокой. Глубоко внутри что-то живое и враждебное снова пустило корни, разрывая ткань его органов невыносимой, тупой болью. Фаенон сидел на холодном каменном парапете заднего двора своего пентхауса, высоко над спящим городом. В его пальцах, белых от напряжения, был зажат ветхий клочок бумаги. Со стороны — просто мусор, случайная находка. Но для него это была реликвия. Тот самый листок, который четырнадцатилетний Мидей подарил ему шесть лет назад на прощание. Бумага пожелтела по краям, но яркие, глуповатые наклейки с пухлыми котиками и сияющими звездочками все еще выглядели поразительно живо. Они кричали о наивности, о беззаботном мире, в котором не было места больной одержимости взрослого мужчины. Уголки его губ дрогнули в горькой, невеселой улыбке. Он вспомнил те редкие, светлые дни, когда рыжий мальчишка болтал ему о видеоиграх, делился мармеладками и смотрел на него широко раскрытыми, доверчивыми глазами. И теперь, когда эта связь, такая хрупкая и новая, едва начала восстанавливаться, он своим признанием все разрушил. Взорвал мост, который сам же и строил с таким трудом. За его спиной, нарушая тишину ночи, послышались осторожные, почти неслышные шаги по гравию. Потом кто-то тяжело опустился рядом на парапет. Фаенон, не оборачиваясь, подумал, что это Сампо — брат, вечный спасательный круг в его личных кораблекрушениях. Но нет. Воздух принес с собой другой запах — свежий, немного сладковатый, знакомый до боли. — Милые котята… — тихо, неловко прокомментировал Мидей, отводя взгляд и закидывая непослушную прядь волос за ухо. В его голосе звучала вина, смущение и какая-то детская растерянность. Ему было стыдно за свой внезапный уход, за свою панику, за то, что он заставил этого человека страдать. — Твой подарок. — глухо сказал Фаенон, не глядя на него. Он надавил большим пальцем на одного из нарисованных котов, наблюдая, как край наклейки слегка отклеивается от пожелтевшей бумаги. — Самое ценное, что у меня есть… — Он прижал листок к груди, накрыв его ладонью, как будто пытался вдавить его прямо в сердце. Орган под ребрами бешено колотился, сбиваясь с ритма, не справляясь со своей работой — слишком туго были сжаты стебли, опутавшие легкие. Он не понимал, как это возможно. Как за несколько часов отчаяния болезнь смогла вырасти снова, будто питаясь его паникой. — Мой? — на лице Мидея расцвело искреннее, неподдельное смятение. Он не помнил. Конечно, не помнил. Для него это был мимолетный жест ребенка, для Фаенона — символ целой эпохи тоски. — … да забей. — Фаенон отмахнулся, сделав нервный, резкий жест плечом. Он упорно смотрел куда-то в темноту, на огни далекой автострады, куда угодно, только не на профиль парня рядом. — Все равно ты ничего не вспомнишь… — в его голосе прозвучала не злоба, а бесконечная, вымотавшая усталость. Тишина повисла между ними, густая и неловкая. Мидей глубоко вдохнул, собираясь с мыслями. — Ты мне тоже нравишься… — начал он, и слова давались ему с трудом. — Но я не готов… просто не могу. — Он покачал головой, и та самая прядь снова упала на лоб. — Я боюсь отношений… боюсь этой серьезности, обязательств… и мне… мне страшно иметь отношения с мужчиной. Это… это все так ново и непонятно. Фаенон не повернулся, но его спина напряглась, а лицо в профиль вытянулось от беззвучного удивления. Значит, шанс есть. Не отторжение, не неприязнь. Всего лишь страх. Но страх — стена не менее прочная, чем равнодушие. — Я ничего от тебя и не требую. — Фаенон выдохнул, и в его выдохе была вся горечь прожитых впустую лет. Ловким, отработанным движением он вложил драгоценный листок в кожаный бумажник и отложил его в сторону, словно убирая подальше и свою уязвимость. — Я просто не могу иначе. Эта ханахаки… она буквально убивает меня. И я не выживу, если ты не будешь хотя бы где-то рядом. Даже просто как друг. — Наконец он медленно, почти нехотя, повернул голову. Его взгляд, полный боли и обреченной нежности, упал на лицо Мидея, освещенное лунным светом. — Сампо рассказал мне… про болезнь. — тихо сказал Мидей, придвигаясь чуть ближе. Его плечо почти касалось плеча Фаенона. — И он сказал, что… что мне не нужно спешить. Что не обязательно сразу «встречаться». Мы можем… понемногу. Сближаться. Шаг за шагом. — Его щека, прохладная от ночного воздуха, осторожно прижалась к плечу мужчины. А потом его пальцы, неуверенные и теплые, нашли руку Фаенона и переплелись с его пальцами в немом, робком жесте. Это прикосновение было одновременно спасением и пыткой. Но Фаенон не выдержал его. Не выдержал этой смеси жалости, незрелости и вынужденной нежности. — Тебе двадцать лет. — его голос прозвучал резко, как удар хлыста, в ночной тишине. — И чтобы понять такую простую вещь, тебе понадобился совет моего брата? — Он резко встал, его движение было таким стремительным, что оттолкнуло Мидея. Тот едва удержался на парапете. — Ты ребенок, Мидей. — Фаенон произнес это не со злостью, а с ледяным, беспощадным отчаянием. — А я не педофил. Он не оглянулся. Не стал смотреть на шок и боль, которые, он знал, сейчас исказили молодое лицо. Он просто развернулся и ушел обратно в дом, за тяжелой стеклянной дверью, которая закрылась за ним с глухим, финальным щелчком. А Мидей остался сидеть один в ночи, на холодном камне, глядя на пустое место рядом. Его пальцы, еще хранившие остаточное тепло чужой ладони, медленно разжались. В голове звенела тишина, нарушаемая только далеким гулом города. Он не понимал. Не понимал, где совершил ошибку, что сказал не так. Он пришел, чтобы попытаться, чтобы сделать шаг. А его оттолкнули, назвав ребенком. И самое страшное было в том, что, возможно, Фаенон был прав.