Шёпот огня и Крик тишины

«Бездна — это тоже место. И она находится везде, стоит лишь обрушить пол под ногами.»

***

Дождь падал на грунтовую дорогу крупными, тяжелыми каплями, время совсем не позднее — едва перевалило за полдень, — а небо все темнее и темнее, словно кто-то наспех затягивал над миром траурный полог. У стволов пихт, елей, осин и ольх лежали иголки — рыжие, влажные, слипшиеся, — и немного еще зеленых, но уже обреченных листьев. Лес окружал кладбище, словно неприступный, вековой забор, столь густой и мрачной была эта роща. Эдуарда это место пугало не меньше, чем похоронная процессия, собравшаяся у свежевырытого отверстия в промерзшей земле. Бабушка, столь бледная и неестественно худощавая, лежала в деревянной гробнице, шаткой и совсем ненадежной на вид — дешевый сосновый ящик, который, казалось, вот-вот разойдется по швам под тяжестью той пустоты, что осталась от нее. Пять человек окружило мертвеца. Священник — утробно спокойный для подобного мероприятия, но уже столь привыкший к обряду отпевания, что каждое его слово звучало механически, лишенное истинного горя. Парень с пустыми, остекленевшими глазами и красными, воспаленными дорожками от соленых слез, вьющаяся шевелюра выглядывала из-под капюшона черной куртки, а подолы черных джинсов были перепачканы в тяжелой, липкой грязи. Это был Эдуард. Ему было четырнадцать, но сейчас, ссутулившийся и сжавшийся в комок отчаяния, он казался гораздо младше — беспомощным, затерянным зверьком, которого загнали в угол. Женщина — мать Эдуарда, тридцати семи лет, но в этот миг выглядевшая на все пятьдесят. Серое, безликое пальто было застегнуто на все пуговицы, длинная по щиколотки юбка-тюльпан тяжело намокла снизу, впитывая сырость кладбищенской травы. Ее лицо было непроницаемо, словно каменная маска, и лишь пальцы, судорожно сжимающие дешевый пластиковый пакет с поминальной снедью, выдавали внутреннее напряжение. Она не плакала. Она смотрела на сына так, словно видела его впервые и никак не могла узнать. Пятым был могильщик — хмурый, безразличный мужик в телогрейке, перепачканной глиной, который терпеливо ждал, когда закончится эта затянувшаяся церемония, чтобы наконец сделать свое дело. Земля с глухим, маслянистым стуком падала на крышку гроба. Каждый ком казался Эдуарду ударом где-то глубоко в груди, в том самом месте, где еще теплилось что-то живое, но с каждым ударом затихало все больше. Бабушка. Единственный человек, который любил его без условий. Единственный, кто защищал его от маминых истерик, от постоянного чувства, что он лишний, случайный, неправильный. И он сам, своими руками, оборвал эту единственную нить, что связывала его с миром. Воспоминание ударило резко, с тошнотворной четкостью, вырвав его на миг из-под моросящего дождя.

***

Две недели назад. Их дом — тесная панельная хрущевка с вечно скрипящими полами и запахом старых вещей. Эдуард сидел за столом в своей комнате, уставившись в учебник по алгебре, но цифры расплывались перед глазами, превращаясь в бессмысленные знаки. За стеной мать разговаривала с бабушкой, их голоса звучали приглушенно, но он все равно слышал каждое слово. — Вечно он в телефоне сидит, уроки не делает, из рук вон плохо… — голос матери был усталым, раздраженным. — Молодой еще, наиграется, — отвечала бабушка мягко, примирительно. — Ты сама в его годы… — Не сравнивай! Я в его годы уже работала! А он… безответственный, ничего не хочет, только бы из дома сбежать. Эдуард сжал зубы. Сбежать. Да, он часто сбегал. Потому что в этом доме невозможно было дышать. Потому что каждый его шаг контролировался, каждое движение вызывало критику. Выход на улицу — только с разрешения, только по делу. Попробуй выйти во двор просто так — тут же окрик из окна: "Ты куда? Уроки сделал? Немедленно домой!" Он поднялся из-за стола, прошел на кухню, стараясь ступать бесшумно. Мать и бабушка сидели за столом, пили чай. Мать, заметив его, мгновенно нахмурилась. — Ты что, уроки сделал? — спросила она ледяным тоном. — Я… хотел выйти на улицу, — тихо сказал Эдуард, опуская взгляд. — На улицу? — голос матери стал выше, резче. — Ты хоть одно задание решил? Двойки исправил? Нет? Тогда сиди и учи! Не выйдешь! — Мам, ну пожалуйста, я на полчаса… — Я кому сказала! — рявкнула она, ударив ладонью по столу так, что чашки подскочили. — В комнату! Немедленно! И чтобы я тебя до вечера не видела! Бабушка, как всегда, промолчала. Она лишь отвела взгляд и поднесла чашку к губам, сделав вид, что ничего не происходит. Эдуард развернулся и побрел обратно в комнату. В груди клокотала глухая, беспомощная злоба. Он закрыл дверь, подошел к окну. Окно выходило во двор — небольшой, заросший сорняками, но это была свобода. Свобода, которую у него отнимали каждый день. Он отодвинул защелку, с усилием толкнул раму. Старая, рассохшаяся конструкция поддалась со скрипом. Эдуард перекинул ногу через подоконник, спрыгнул вниз, приземлившись на пожухлую траву. Сердце колотилось где-то в горле, но в груди разливалось щекочущее, пьянящее чувство победы. Он сделал это. Снова. Через окно, как всегда. Иногда, если везло и мать отвлекалась на что-то, он мог выскользнуть и через дверь, но чаще приходилось лезть через окно — единственный путь, который не контролировался их вездесущим надзором. Он бродил по участку, пинал жестянки, срывал травинки, наслаждаясь запретной свободой. Ветер трепал волосы, солнце слепило глаза, и на мгновение ему показалось, что он может дышать. Взгляд упал на странные растения у самого забора — высокие стебли с резными листьями, какие-то дикие, неприрученные, непохожие на обычную траву. Он не знал, что это было. Может, борщевик? Может, какая-то ядовитая дикая петрушка? Но в голову ударила шальная, опасная мысль. Мысль, родившаяся из той глухой злобы, что копилась в нем годами. Из желания сделать хоть что-то, что вырвет его из этой духоты, хоть как-то отомстить за каждое "сиди дома", за каждый крик, за каждое унижение. Он выкопал их, с азартом, с каким-то детским, глупым озорством. Просто потому, что делать было нечего. Потому что злость распирала грудь и требовала выхода. Потому что он хотел сделать что-то запретное, опасное, то, что заставит их наконец заметить его, обратить на него внимание. Он сунул растения в карман и полез обратно в окно, стараясь не шуметь. Вернувшись домой, он застал бабушку на кухне. Она заваривала себе травяной чай — всегда предпочитала его покупному, собирала мяту, зверобой, душицу. Эдуард, все еще полный той смутной, безадресной агрессии, которая копилась в нем годами, усмехнулся. — Ба, а хочешь попробовать что-то новенькое? — сказал он, протягивая ей горсть сорванных растений. — Я тут нашел. Такие интересные. Говорят, очень полезные. Бабушка посмотрела на него с мягкой, доверчивой улыбкой. Она всегда ему верила. Всегда считала, что он не способен на зло. — Ну давай, внучек, — сказала она, принимая из его рук травы. — Ты же у меня умница, разбираешься. Экспериментатор. Она бросила листья в заварник, залила кипятком. Эдуард стоял в дверях, наблюдая. Сердце колотилось где-то в горле. Было в этом что-то щекочущее, опасное, забавное. Просто шутка. Дурацкая шутка. Он хотел, чтобы она поморщилась от горечи, может быть, поругалась, а потом они бы вместе посмеялись. Бабушка отпила глоток. Потом еще один. — Странный вкус, — сказала она, хмурясь. — Горьковатый. Но ничего, пить можно. Эдуард хмыкнул и пошел в свою комнату, уже забыв о своей выходке. Через полчаса он услышал глухой стук на кухне. Выбежал — бабушка лежала на полу, лицо ее было бледным, губы посинели, глаза закатились. Заварник разбился рядом, осколки смешались с темным, подозрительным настоем. — Бабуль? Бабушка! — закричал он, бросаясь к ней. — Бабушка, вставай! Это шутка была! Это просто шутка! Но она не вставала. И больше никогда не встанет. Скорая приехала слишком поздно. Врачи только констатировали смерть. Отравление неизвестными токсичными веществами. Мать, вернувшаяся с работы, смотрела на него с таким ужасом, что он впервые в жизни захотел провалиться сквозь землю. — Ты… ты убил ее, — прошептала она тогда. — Ты убил мою мать. Эдуард пытался объяснить, что не знал, что не хотел, что это была глупая, дурацкая шутка. Но слова застревали в горле, превращаясь в бессвязный, жалкий лепет. А в глазах матери не было ничего, кроме ледяного, беспросветного отчуждения.

***

…Эдуард вздрогнул, возвращаясь в реальность. Дождь все так же моросил, священник бубнил заупокойную молитву, а мать стояла рядом с каменным лицом. Он убил бабушку. Своими руками. Из глупой, дурацкой злости, ради шутки, ради того, чтобы хоть как-то вырваться из душащего контроля. И теперь это проклятие будет с ним навсегда. Церемония закончилась так же нелепо, как и началась. Священник собрал свои вещи, получил от матери купюру, которую та достала из кармана пальто, и быстро, почти бегом, покинул кладбище, укрываясь от дождя. Могильщик закурил прямо у свежей могилы, сплюнул сквозь зубы и взялся за лопату с новой силой. Мать, не проронив ни слова, развернулась и зашагала по грязной дорожке к выходу. Эдуард, словно на невидимом поводке, поплелся за ней. До дома они ехали в полной тишине. Старый, дребезжащий автобус наполнился запахом мокрой одежды и сырой земли. Эдуард сидел у окна, смотрел на размытые дождем деревья и чувствовал, как внутри разрастается огромная, черная пустота. Бабушка умерла из-за него. Он похоронил ее сегодня. И теперь он не знал, что будет дальше. Дома его ждал сюрприз, который мать приготовила заранее. Едва они переступили порог — тот самый, где еще недавно лежала бабушка, — она скинула мокрые туфли и достала из прихожей большой, потрепанный дорожный рюкзак. — Вещи собраны, — сказала она ровным, металлическим голосом, не глядя на сына. — Твое белье, пара футболок, штаны. Документы в боковом кармане. Эдуард замер в коридоре, с которого капала вода с его куртки. Он не сразу понял смысл ее слов. Слова застревали в горле, язык казался ватным. — Мам? — прошептал он. Голос прозвучал чуждо, тонко, как у маленького ребенка. Она вздрогнула от этого слова, будто от пощечины. Наконец повернулась к нему. В ее глазах не было ничего, кроме ледяной, беспросветной решимости. — Ты не можешь здесь оставаться, Эдуард. Ты… — она запнулась, подыскивая слово, но так и не нашла более мягкого. — Ты убийца. Я не могу спать под одной крышей с убийцей. Ты убил мою мать из-за какой-то дурацкой шутки. Из-за того, что тебе было скучно. Из-за того, что ты злился на весь мир. — Это был несчастный случай, — выдавил он, хотя сам уже не верил в эти слова. — Я не знал, что травы ядовитые. Я не хотел. Это была просто глупая шутка… — Глупая шутка? — голос матери сорвался на крик, впервые за этот долгий, серый день. — Она мертва, Эдуард! Моя мать мертва! Из-за твоей дурацкой шутки! И ты думаешь, что я смогу смотреть на тебя после этого? Спать в одной квартире с человеком, который… Она не договорила. Слова застряли в горле, превратившись в сдавленный, хриплый звук. Она отвернулась, провела дрожащей рукой по лицу. — Я подала документы, место есть. Сегодня же отвезу. — Куда? — одними губами спросил Эдуард, хотя уже знал ответ. — В детский дом. Областной. В Сосновку. Название прозвучало как приговор. Сосновка. Он слышал об этом месте. Дурная репутация, дальний район, дети, которых не ждут дома. Он представил себя среди них — такого же потерянного, никому не нужного. Страх, холодный, липкий, пропитанный дождем, пробрался под кожу. — Нет… — покачал он головой, делая шаг назад. — Пожалуйста. Я буду хорошим. Я буду… я никого не трону. Я спрячусь в своей комнате. Я… — В комнате, где ты убил бабушку? — перебила его мать. Голос ее снова стал ледяным, отстраненным. — Ты хочешь спать в комнате, где ты убил человека? Эдуард замолчал. Слова застряли в горле. Он посмотрел в сторону кухни, где стоял тот самый стол, где бабушка сделала свой последний глоток чая. Комната, где все произошло. Он понял, что мать права. Он не сможет здесь оставаться. Он сам не захочет здесь оставаться. — Все решено, — сказала мать. — Машина через час. Она развернулась и ушла в спальню, оставив его стоять посреди коридора. Эдуард смотрел на рюкзак. Старый, выцветший, когда-то принадлежавший отцу. Его вещи. Вся его жизнь, уместившаяся в один жалкий мешок. Он медленно опустился на корточки, прижался спиной к холодной стене и закрыл глаза. Внутри было пусто. Так пусто, что даже слезы не шли. Только тяжесть во всем теле и далекое, глухое понимание, что сейчас он переступит еще один порог. За которым не будет ничего, кроме тьмы.

***

Час пролетел незаметно. Эдуард так и просидел в коридоре, сжавшись в комок, не в силах пошевелиться. Мать вышла из спальни в сухом пальто, с аккуратно уложенными волосами — словно собиралась не избавляться от сына, а на важную встречу. Она молча подхватила рюкзак, молча открыла дверь. Эдуард, повинуясь какому-то животному инстинкту выживания, поднялся и вышел следом. Машина оказалась старой, грязной, с водителем-таксистом, который всю дорогу молчал и лишь изредка поглядывал в зеркало заднего вида с неприкрытым любопытством. Эдуард смотрел на знакомые улицы, сменяющиеся незнакомыми, потом на трассу, потом на лес, который становился все гуще, темнее, безжалостнее. Дом, где он родился, где прошло его детство, где он совершил непоправимое, остался позади. Мать не сказала ему ни слова. Ни "прости", ни "я не могу иначе", ни даже "береги себя". Она просто везла его, как ненужную вещь, на свалку. Здание детского дома встретило его серым, унылым фасадом с облупившейся краской, высокими узкими окнами, затянутыми казенными занавесками, и тяжелой металлической калиткой, которая со скрежетом открылась перед ними. Внутри пахло кипяченой капустой, хлоркой и чем-то кислым, затхлым — запахом казенного дома, в котором никто не живет по-настоящему. Директор — полная женщина с цепким, оценивающим взглядом — быстро оформила бумаги, почти не глядя ни на мать, ни на Эдуарда. Мать поставила подпись там, где нужно, получила какую-то справку и, не оборачиваясь, вышла. Эдуард слышал, как хлопнула входная дверь. Как завелся мотор. Как звук отъезжающей машины стих вдали. Он остался один. — Ну что, Эдуард, — директриса наконец подняла на него глаза. В ее взгляде не было ни злобы, ни сочувствия — только усталая, канцелярская констатация факта. — У нас свободных мест немного. Ты будешь жить в третьей комнате, на втором этаже. Вас там двое. Проводить? Эдуард молча кивнул. Язык по-прежнему не слушался, горло сдавило спазмом. Они поднялись по скрипучей лестнице, прошли по длинному, плохо освещенному коридору, мимо закрытых дверей, из-за которых доносились приглушенные голоса, звуки музыки, чей-то смех. Чужой, беззаботный, не имеющий к нему никакого отношения. Директриса остановилась у одной из дверей, постучала костяшками пальцев и, не дожидаясь ответа, толкнула ее. — Входи, — бросила она Эдуарду. — Познакомишься с соседом. Вещи в тумбочку сложишь, кровать свободная у окна. Завтра в девять подъем, не опаздывай. Она ушла, оставив его на пороге. Комната оказалась тесной, с двумя железными кроватями, застеленными серыми, казенными одеялами, тумбочкой между ними и высоким, грязноватым окном, выходящим во внутренний двор. На подоконнике стояла пепельница, полная окурков. В углу валялась гитара с порванной струной. Воздух был спертым, пропитанным табаком, потом и чем-то еще — тяжелым, животным, что заставило Эдуарда внутренне сжаться. На одной из кроватей, закинув ногу на ногу и подперев голову рукой, лежал парень. Он был старше Эдуарда — широкоплечий, коренастый, с коротко стриженными темными волосами и тяжелым, квадратным лицом, на котором застыло выражение скучающего превосходства. Его глаза — маленькие, глубоко посаженные, холодные — медленно ощупали фигуру Эдуарда с головы до ног, задержавшись на мокрой куртке, испуганном лице, дрожащих пальцах. — О, — протянул парень лениво, даже не меняя позы. — А это еще что за чмо? Эдуард открыл рот, чтобы ответить, но не смог выдавить ни звука. Он просто стоял на пороге, сжимая лямку рюкзака, и чувствовал, как в этой тесной, прокуренной комнате на него опускается что-то огромное, неотвратимое, что-то, что он пока не мог назвать, но что уже сдавило грудь ледяными тисками. Парень медленно сел на кровати, спустив ноги на пол. Он был босой, и его ступни казались слишком большими, слишком тяжелыми для этого жалкого пространства. Он усмехнулся — криво, без тени веселья. — Заходи, чего встал, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то, отчего у Эдуарда похолодело внутри. — Будем знакомы. Меня зовут Илья. И теперь, малыш, ты будешь жить по моим правилам. Он поднялся во весь рост, и комната вдруг показалась Эдуарду еще теснее. Он понял, что переступил не просто порог комнаты. Он переступил порог того самого ада, о котором даже не подозревал, стоя под холодным дождем на могиле бабушки. Илья сделал шаг вперед, и дверь за спиной Эдуарда медленно, со зловещим скрипом, закрылась сама собой.