tua maxima culpa

      Прямо перед Андреем столб, на нем фото девушки, распечатанное на А4: молодая, быть может ей двадцать или двадцать пять, точнее не скажет. Подпись ниже: «Помогите найти человека». Ещё ниже приметы: одежда, рост, вес… Андрей смотрит на это фото и только качает головой. Обходит столб немного слева и лепит уже свое объявление о пропаже: там Серафим в очках и с татуировкой креста на щеке, улыбается глупо, глядя в камеру. И ниже тоже: «Помогите найти человека».       Сейчас таких объявлений по всему Питеру и области — сотни, если не тысячи. Каждый день кто-то пропадает, а о тех, кто возвращается никто не говорит никогда. А может, молчат просто потому, что никто и не возвращается больше.       Андрей не знает. Андрей лишь теряется в догадках, отходит от столба на несколько шагов и озирается по сторонам, но знакомого лица не находит. Становится не по себе, и Федорович неуверенно топчется на месте, разглядывая одинаковые почти дома, которые едва ли небо не царапают. Обычные высотки вроде; но когда смотришь на них, становится дурно.       — Глеб? Глеб! Тишина. Сердце начинает стучать бешено, отдается неровным ритмом в ушах. Андрей пятится неосознанно, ощущая, как паника к горлу подкатывает.       Внезапно сзади кто-то касается плеча.       Андрей оборачивается резко, чувствуя, как кровь отливает от лица, но… Перед ним просто Глеб, и Федорович только морщится неприязненно.       — И что пугаешь?       — А ты что пугаешься? — также кукожась, спрашивает Глеб.       Смотрят друг на друга неприязненно. Глеб ниже почти на полголовы, кудрявый, втягивает голову в плечи и кутается в цветастую ветровку Серафима, будто так можно обмануть себя, поверить, что тот рядом. Снова тепло почувствовать. Андрей вздыхает тяжело: он Глеба терпеть не может, считая нерукопожатным за все то, что тот творил и продолжает, за его образ жизни, вредные привычки и скромное мнение, что Серафима Викторов тянет прямиком на дно. Вот только Глеб, кроме самого Андрея, единственный, кто всерьез пытается пропавшего Сидорина найти. Поэтому приходится его терпеть.       Они, по сути, сделали, конечно, что могли уже: заявили в полицию, где дело Серафима повисло среди сотен таких же нераскрытых дел людей, которых никогда уже не найдут; обратились к добровольцам в Лизу Алерт; даже одногруппников напрягли и сами прочесали все места, где мог их друг найтись. В виде хладного трупа, как минимум.       Но Серафим нигде не нашелся. Ни живым, ни мертвым.       Глеб качает головой, в такт своим мыслям, видимо. Спрашивает:       — Тебя до метро проводить?       Андрей кивает. Сегодня они совершили уже программу максимум, завтра, может, придумают и попробуют что-нибудь ещё; Мурино Андрею в последнее время, как дом родной, так часто тут бывает. Правда, район этот все равно ему больше напоминает лабиринт с Минотавром, который не так давно поселился где-то в глубине и теперь поджидает тех, кто заблудится и сойдёт с какой-нибудь из протоптанных троп; так было не всегда, конечно, но Андрей уже не помнит, когда именно началось.       Серафим вот всегда говорил, что не существует здесь ничего потустороннего, что район не сможет никому навредить, пальцем у виска крутил на любые андреевы опасения. Вот только если ничего в темноте не прячется, то куда тогда пропадают люди?       И куда исчез сам Серафим?       Нет ответа на этот вопрос у Андрея.       Идут до метро. Глеб постоянно пытается подрезать как будто, жмется ближе, едва ли не сталкивая в кусты. До Андрея не сразу, но доходит, что лучше взять под локоть; Глеб как будто расслабляется, ощутив не прикосновение даже, а связь. Гарантию того, что Андрей не растворится вдруг где-нибудь в темноте на следующем повороте.       Федоровичу вдруг думается, что Глеб тоже чувствует это. Опасность, повисшую в воздухе, и не подкрепленное ничем ощущение, что если упустить из виду друг друга, можно навсегда разойтись, потому что один из вас потеряется без возможности вернуться обратно.       Как Серафим, например. Интересно, пропал бы он, если бы поумерил гордость и так же с Глебом под ручку ходил?       Никто уже не узнает. Нет способа проверить теорию, нет способа ее опровергнуть.       Петляют вдвоем по одинаковым пластиковым совершенно улицам, словно прилепленные друг к другу; молчат. Выходят на главную дорогу, наконец, проходят мимо цветастых торговых точек, понатыканных там и сям. Впереди — прямая тропа к железнодорожным путям и человеческая пробка, нескончаемый поток, идущий в сторону Мурино.       Иногда Андрею кажется, что люди, тянущиеся там, никогда не закончатся. Потом он думает о том, как легко, наверное, пропасть в такой толпе — так людно, что пропажу одного вряд ли заметят. Отряд не заметил потерю бойца, верно? Становится не по себе от таких мыслей. Толпу хочется суеверно обойти по окружности, но, к сожалению, путь лежит именно через нее.       У входа в метро Глеб останавливается. Ему идти дальше смысла нет — их с Серафимом съём остался за спиной, во дворах, в этой проклятой спаленке. Андрей почти верит в то, что если бы Серафим не переехал сюда месяц назад, то не пропал бы сейчас, просто доказать не может.       Впрочем, что толку доказывать? Это же Сидорина не вернет. Андрей уже собирается уходить, когда Глеб вдруг зовёт по имени. Приходится обернуться.       — Ты… — мнется. Федорович прямо ощущает, как Глебу из себя слова приходится давить через силу. — Ну, это… Пока Серафима нет, может, э… съедемся? На время.       Андрей поднимает брови.       — Съехаться женщине своей предлагать будешь, Глеб. Знакомым предлагают погостить.       Глеб смотрит в ответ с таким ебалом, что у Андрея глаза сами собой закатываются.       Хочется отказаться. От части потому, что предлагает Глеб: Андрей же его терпеть не может. Иногда кажется, что единственная причина, по которой они еще не дрались ни разу только в том, что между ними всегда стоял (буквально) Серафим, которого Викторов то ли чересчур боялся, то ли слишком сильно уважал — в любом случае, при Сидорине Глеб всегда старался вести себя чуть лучше, чем полный мудак.       Но теперь Серафима нет, а проверять границы собственного терпения и терпимости не хочется. С Глебом даже эти пару дней уживаться трудно — а ведь видятся они лишь пару часов в день. А тут — жить. Поэтому «нет» почти срывается с языка с вялыми оправданиями, мол, не могу, у меня кот. Андрей же и правда не представляет, как вести Котенка Ра почти на другой конец света: у того будет стресс, начнет выпадать шерсть и снова скрутит желудок наверняка. Может, даже аллергия начнется; а это снова беготня по ветеринаркам, куча денег, времени… Глеб же ему даже первичный осмотр не оплатит: да и откуда у него деньги? Когда он уже год, как отчислен, но все еще пиздит родителям об учебе, чтобы не умереть с голоду.       Хочется отказаться. Но потом он смотрит на бледное лицо Викторова, на его встревоженный бегающий взгляд, на тонкие дрожащие пальцы, которыми он обхватывает под. И Андрей понимает, что не может сказать ни слова.       Потому что знает, что Глеб тоже чувствует это — будто кто-то смотрит тебе в спину, пока ты возвращаешься к метро по этим улицам; тяжелый чужой взгляд, недобрый, угрожающий; затаившуюся где-то во дворах опасность, которая дышит на тебя с каждого столба с надписью «Помогите найти человека». Застаревший, как будто повисший в воздухе страх, который читается легко между строк.       И Андрей не может уже так просто развернуться и уйти, оставив Глеба вариться во всем этом, потому что сам он уверен — все это не просто кажется. Все это есть.       Из-за этого и пропал Серафим — из-за чего-то, что скрывается глубоко и далеко, от чего сам Сидорин только отмахивался все время.       А потом пропал. Домахался, получается?       Андрей почти верит в то, что Глеб тоже пропадет рано или поздно, если оставить его одного; но скорее рано, чем поздно, потому что тот уже ощутил всем нутром и понял-принял то, что не стоило. А «то, что не стоило» уже заметило Глеба в ответ. Наверняка. Интересно, заметило ли оно Андрея?       Федорович, конечно, Глеба не переносит; но Викторов, кроме него самого единственный, кто бегал и искал Серафима, а не только томно вздыхал, желая успехов. А еще Глеб — тот, к кому Серафим катался на другой конец города, когда было плохо, вызывал наркологички-скорые, платил врачам, чтобы закрыли вызов по бытовому отравлению, а не попытке самовыпила, чтоб в психушку не упекли. Не кому-то, а Глебу, Серафим оплачивал клиники, покупал таблетки, дежурил ночами, вылавливал запойного из баров и забирал с незнакомых квартир. Глеб, конечно, был конченным больным на голову нариком, Андрей его терпеть не мог, но ведь Серафиму этот долбаеб почему-то был дорог.       Если однажды Серафим вернется и узнает, что с Глебом что-то случилось, что он почувствует? Не настанет ли тогда очередь Андрея вылавливать его по подворотням и отнимать бутылки, таскать по клиникам и вызывать скорую?       Федорович был уверен, что, встань перед Глебом выбор: подвергнуть себя опасности, чтобы спасти шкуру другу Серафима, которому вполне искренне желаешь сдохнуть, или слиться, Глеб бы послал Андрея нахуй не задумываясь. Но Андрей — не Глеб, он не конченный и не мудак даже, и думает даже не только исключительно о себе.       Снова смотрит на дом за спиной Викторова: двадцать пять этажей, самый высокий на районе и самый отвратительно-бесвкусный тоже. Андрею кажется, что если кто-то из них вернется туда сейчас, обратно уже не выйдет; исчезнет также бесследно, как та девушка с объявления. Или как Серафим. Они ведь даже не знают, где именно он пропал       Андрей не суеверный ебанат, конечно, но своему предчувствию верит безоговорочно.       Поэтому говорит:       — Так сразу не могу, у меня кот дома. Переночуй сегодня у меня, а завтра соберу вещи… и съеду к тебе. На время, пока Серафим не вернется.       «Если вернется», — повисает в воздухе не озвученная мысль, единая, одна на двоих.       Глеб улыбается криво.       — А с чего такая гостеприимность вдруг? Не проще отправить меня домой?       Косится недоверчиво через плечо на темнеющую громаду высотки. Нервничает, глубже засовывая в карманы ветровки ладони.       Андрей морщится. Он не может сказать напрямую, что боится, что Глеба утащит что-то темное хуй пойми куда, стоит только оставить его в одиночестве в этом проклятом Мурино; даже если уверен, что Глеб считает ровно также. Вместо правды поэтому говорит спокойно оправдание, придуманное на ходу, но, вроде как, звучащее убедительно более менее:       — Ну так кто тебя знает, может ты ебнешься у себя от тоски и в окно выйдешь, что, не было раньше прецедентов что ли? А так я хотя бы за руку тебя поймаю в случае чего. Будет неприятно, если Серафим вернется, а от тебя только могила осталась, Глебушек.       Ебало у Глеба кислое настолько, что любая кислотная среда позавидует. Он закатывает глаза, но условия Андрея принимает — шагает вперед, входит в темную арку станции метро, безошибочно следуя на выход. Люди идут им навстречу; поздно, но поток не становится меньше.       Андрей оборачивается последний раз; дом как будто следит за ним пристально, сверлит окнами-балконами спину. А затем Федорович тоже исчезает в темноте свода станции, скрывшись.       Утром окажется, что в соседней квартире пропал ребенок.