tua maxima culpa

      Глеб с раздражением смотрит на то, как пьяный в дровища Серафим листает тиндер прямо при нем: из бара их минут десять назад выперли за то, что вели себя «неподобающе», а если по-человечески и честно, то Сидорин просто не сдержался и подрался с охраной из-за хуйни. Сидят вот теперь в парке на лавочке, ночуют можно сказать: метро закрыто, нужный мост разведен следующие два часа, так что даже на такси не доедешь. Но это серафимова причина; Глеб же просто не хочет возвращаться домой. Хотя, смотреть, как Серафим свайпает вправо сисястых телок с перекаченными губами в надежде потрахаться хоть с кем-нибудь тоже удовольствия мало. Глеб наблюдает за этим пиздоблядством еще пару секунд, медленно закипая, и не выдерживает, толкает, наконец, Сидорина в плечо. Тот поворачивается, и Глеб, глядя ему в глаза прямо, быстро выпаливает: — Хочешь отсосу? — Сейчас? — Сейчас. Серафим замолкает, хлопает глазками удивленно, но больше ничего не происходит. Глеб напряженно двигается по скамейке, меняя положение, откидывает голову назад, типо равнодушно пялит на ночное небо; на самом деле просто горло от страха перехватывает, страшно, что взгляд выдаст переживания. Да, он выпил дохуя, достаточно во всяком случае, чтобы предложить хуйню, но не достаточно для того, чтобы справиться с последствиями своего предложения, что очевидно. — Ну… — тянет задумчиво Серафим. Глеб снова пересаживается, ерзая, хмуро разглядывает его: если он сейчас еще и ломаться начнет, то вообще пиздец. Что еще за «ну»? Глеб тут, вообще-то, его хуй в рот взять предлагает, а этот долбаеб еще думает, бля, охуевший. Вот если бы такое предложил Серафим, Викторов бы даже на мгновение не задумался; но Сидорин на такое предложение и правда медлит. Глеба вдруг пробивает мысль, что, возможно, пока по ночам на пьяную голову он сам представляет, как классно было бы потрахаться с Серафимом, Серафим мечтает вовсе не о нем, а о живой сисястой женщине с накаченными силиконом губами и имплантатами в жопе. У Глеба же ни губ, ни жопы; зато глубокая, по-блядски бездонная глотка, которую он, блять, сейчас так открыто предлагает. Правда уже жалеть начинает о своем решении: оно больше не кажется ни смелым, ни правильным, в конце концов, может, Серафим вообще парней не ебет, может, не смотрит он на самом деле на Глеба иначе, чем на друга. — Чисто по-дружески, — прокашливается Викторов, потому что молчание сильно затягивается. Он ощущает, как сдавливает горло и подрагивают пальцы: хочется уйти прямо сейчас и забыть этот ебучий позор. Кто же тянул его за язык?.. Серафим кивает. — Ну, если по-дружески… Встает. — Тогда пошли. Глеб поднимается следом, тянется, как на привязи: они сейчас в каком-то глухом заросшем парке далеко от центра, ночь уже, вокруг нет ни души, даже заблудших алкоголиков, кроме них самих. Никто не заметил бы, начни Глеб сосать даже на лавочке прямо, но Серафим все равно заводит его подальше, отводит от тропы, в кусты, встает спиной к широкому дереву. Замирают. Темно, свет фонарей сюда не доходит совсем, и Глебу не видно лица Серафима, не получается считать его эмоции. Но Сидорин не двигается, не пытается обнять, коснуться, приободрить — ничего. Никакого участия. Викторов, правда, тоже проявлять тактильность всякую не спешит. Глеб не уверен, стало бы ему лучше, если бы он смог на Серафима нормально взглянуть: может, выражение лица у него тоже скучающее. Может, зря Глеб вообще все это затеял?.. Как глупо он будет выглядеть, если сейчас сдаст назад, сказав, что все это шутка? Просто не смешная. Глеб злится. На себя, на Серафима, на мир вокруг. Ну ничего, он знает, в чем реально хорош: может, высококачественный отсос Сидорину глаза на жизнь откроет, и тот поймет уже, как Глеб к нему относится, и что хочет от него он на самом деле вместо дружбы ебаной. Так и не дождавшись ответной реакции, опускается в траву, на колени. У Глеба рваные джинсы; холодная земля неприятно холодит голую кожу в прорезях, но ладно. Готов немного потерпеть. Тянет руки к ремню, поднимает взгляд, но тяжело что-то увидеть в такой темноте. Все лицо Серафима в тенях; не видно ни выражения, ни взгляда, ни эмоций в нем. Рукой Сидорин опирается о твердую кору, другая пока просто без дела висит. Глебу хочется, чтобы ее Серафим опустил ему на голову, схватил за кудри или провел по щеке на худой конец — хоть что-нибудь, хоть немного внимания, ну же, Сим, пожалуйста… Но пока рука просто повисает в воздухе. Глеб справлятся с ремнем, пуговицей и ширинкой, тянет вниз чужие джинсы и белье: Серафим под одеждой полутвердый, и это внезапно тоже обижает. Глебу хочется, чтобы на него у Сима вставал сразу же, просто при виде, как у пубертатного подростка на порнуху. Все равно в пару коротких движений доводит чужой член до готовности. Глеб знает, что делать, знает, где хорош и как сделать хорошо: глушит эмоции, пихает поглубже сомнения, открывает рот, пропускает на язык головку, блядски заглядывая в глаза. Ну, примерно в глаза; темно же. Викторов даже не уверен, что Сидорин видит его самого. Размашисто лижет языком, слышит, как тяжелеет дыхание, как рвано выдыхает Серафим над ним: не медлит больше, пропускает в рот, заглатывает до самого основания, сосет, втягивая щеки. Вверх больше не смотрит: неудобно и бессмысленно, все равно не видно нихера. Размеренно двигает головой, каждый раз пропуская в горло: у него еще со школы от рвотного рефлекса не осталось ничего, пусть и вовсе не от того, что много чужих хуев обсосал. Глеб нарочно двигается медленно, провоцирует, хочется уже, чтобы Серафим потерял терпение, схватился за волосы сам, чтобы грубо толкался, ища разрядки: пожалуйста, побольше участия, просто побольше участия… но Сидорин не касается его. И Глеб сдается. Ускоряется, чтобы поскорее закончить: неприятно так долго стоять на коленях, холодно и твердо, а еще почему-то ужасно обидно от этой херни. Может, и правда зря предложил. Когда Серафим кончает, Викторов не отстраняется, проглатывая все, хоть и не от большого желания: просто не хочется рукавами толстовки с себя оттирать чужую сперму. Потом же хуй отстираешь. Поднимается на ноги. Серафим возится со штанами, пока Глеб неуверенно стоит рядом, а когда Сидорин выпрямляется, они просто молча смотрят на друг друга недолго. — Хорошо сосешь, — вдруг улыбается мягко Серафим — во всяком случае, по интонации так кажется Глебу. «Ну так поцелуй меня. Ты кончил, тебе понравилось, сам сказал же, неужели не заслужил?» Глеб качает головой, Серафим не двигается. «Ну обними хотя бы. Погладь. Что-нибудь. Пожалуйста». Но Сидорин лишь кивает в сторону дороги: — Ну, тогда пойдем? Глеб улыбается: исключительно защитная реакция, чтобы позорно не разреветься. Хочется ласки и хоть какой-то благодарности, но выпрашивать ее стыдно и глупо. Прячет взгляд, делая вид, что палит под ноги, чтобы не споткнуться. Сует руки в карманы, поджимает губы, стараясь скрыть свои эмоции. Сам виноват, что предложил, что придумал себе какую-то херню, что...       Не любит, понимает Глеб, раз даже не чмокнул. Только зачем тогда остаётся рядом — не понятно решительно.       А теперь Серафим и не рядом даже. Глеб просыпается с ощущением, что поспал впервые за много лет, хоть и честно старался ложится вовремя каждую ночь. Забавно, что, чтобы выспаться ему пришлось: первое — впустить в кровать тупого придурка, которого он на дух не переносит, и второе — перепугаться из-за него же до смерти. Поворачивается на кровати, желая увидеть этого самого придурка; но обнаруживает лишь то, что он, во-первых, один, даже кота нет, во-вторых, не на подушке, а где-то в ебаном углу огромной кровати. Мда-а… Садится. Замечает, что дверь в комнату приоткрыта: щель, что надо, видимо, через нее и смотался на волю андреев кот. Не хорошо. От ощущения, что он сколько-то часов спал с открытой дверью, Глебу становится дурно: даже дома такого себе не позволял. А ведь у родителей нечего бояться, кроме них самих, а здесь же, кажется, опасность даже от стен исходит. Не отводя взгляда от двери на ощупь тянется к телефону, бегло проверяет время и уведы: уже перевалило за двенадцать дня (утра, для Глеба), никто ничего ему не писал. Встает, высовывается в коридор и зовет не смело Андрея по имени: сначала в полголоса, будто боится, что услышит не только Андрей, затем все же громче. Кто тут может быть кроме него, в конце концов?       Ничего. Только вода шумит, будто моется кто-то. Глебу становится не по себе, хотя, конечно, с чего бы? Все люди просыпаются, одеваются и бредут принимать душ и чистить зубы, это ебаная гигиена, утренняя рутина, еби ее в рот. Куда страннее было бы, если бы Андрюшка, как заправский дотер и задрот, этого бы не делал. А так: ну, моется, и что? Наверное, поэтому и не разбудил, в квартире же, так что… Но все равно почему-то тревожно. Глеб замирает неуверенно на пороге комнаты; взгляд бесцельно блуждает по периметру коридора, а потом падает на дверь второй спальни: та тоже приоткрыта. Мурашки невольно бегут по телу; с другой стороны, вчера, наверное, Андрею было не до того, чтобы думать о том, что закрытые комнаты должны оставаться закрытыми, в такой-то панике, верно? Но что ему помешало закрыть эту ебаную дверь сегодня?? Глеба бесят открытые двери, особенно, когда они открыты в помещения, от которых у него по коже мороз: матерясь про себя, Викторов выходит все же в коридор и закрывает задвижку сам, грубо и резко щелкнув. Но даже избавившись от этой проблемы, он все равно не успокаивается: в груди во всю уже клокочет праведный гнев, и Глеб не может ждать ни секундой дольше и идет к ванной, чувствуя острую необходимость высказать все, что думает об Андрее и его рассеянности прямо сейчас. Стучит; Федорович, вообще-то, за такое проявление тактичности должен быть благодарен, ведь Викторов мог бы и не любезничать, а просто дверь рвануть настежь. — Андрей? Хочется позвать выглянуть на пару минут. Но тот, похоже не слышит; вода во всяком случае все льется-льется-льется, с шумом бьется о стенки душевой кабины внутри. Глеб стучит громче, но в моменте в кармане вибрирует телефон, и Викторов отвлекается машинально. Сообщения в шторке от Андрея. Первое, что помечено родным аюграмом, как удаленное: «я сегодня в той спальне нашел дверь в комнату которой не должно быть на планировке. закрыта на ключ. как приеду надо посмотреть чо там» Глеб вздрагивает, но не реагирует на него: если удалено, значит, Андрей не должен знать, что Викторов это говно видел; первое правило пользователей аюграма, которое помогает не палиться, называется «принять к сведению, но молча». Дальше уже обычные сообщения, свеженькие, но от этого не менее тревожные: «привет» «у нас две пары отменили я ща в метро скоро буду просыпайся» «серьезный разговор будет» Пока Глеб с пустой головой пялится на написанное, в чат прилетает еще вопрос: «какую еду купить??» Глеб молчит, поворачивая голову к закрытой двери. Вода все еще шумит; это какой-то прикол? «Ты на приколе сейчас?» «чо?» Глеб чувствует, как начинают подрагивать пальцы. Ставит вопрос ребром: «Если ты в метро, кто тогда в ванной сейчас?» Андрей печатает что-то, потом стирает. Печатает. Стирает. Глеб следит за этим краем глаза, чувствуя, как громко стучит ебаное сердце; в ванной кто-то все еще моется, и Глебу очень сильно хочется, чтобы это просто Андрей так трепал ему нервы сейчас. Пусть лучше они поругаются, чем окажется, что за дверью… А что, собственно, за дверью? Андрей строчит: «ты можешь закрыть дверь чем-нибудь?» «и выйти из квартиры» «я приеду разберемся» «глеб?» «Ключи у тебя?» — успевает только вставить Викторов. «не забирал» Кто-то в ванной, тем временем, отключает воду: теперь тихо становится, и в ванной, и в душевой, и в коридоре, и в окружающем мире. В моменте кажется, что вообще вся вселенная теперь замерла, затихла, застыла. И в этой повисшей, оглушающей тишине, как назло, особенно хорошо слышно, как шлепают мокрые босые ноги по плитке; как замирают эти шаги близко-близко. Глеб вцепляется в дверную ручку, ровно за мгновение до того, как ту дергают вниз. Роняет телефон. Встает так, что провернуть полностью ручку становится невозможным, прижимает дверь всем весом, лишь бы что-то по ту сторону не вышло наружу. Глебу страшно. Он слышит, как гудит на беззвучном его телефон: сообщения, сообщения, потом Андрей, видимо, не дождавшись ответа, теряет терпение и набирает, звонит: в телеге, в вк, по обычной связи. Без толку. Глеб не может взять трубку пока все его силы уходят на попытки сдержать дверь, только и остаётся, что наблюдать бессильно, как загорается экран при каждой новой попытке Андрея дозвониться. Серафим, голос Серафима, во всяком случае, из-за двери требует: — Глеб? Что за шутки? Открой. Глеб мотает головой. Сердце от тревоги стучит уже в висках, дышит в панике часто-часто и через рот. — Андрей… Андрей сейчас приедет. Тогда открою. — голос дрожит предательски. Глеб жмурится. Думает, рассуждает судорожно: ключи одни, если Андрей их не брал, то дверь открыта, входи не хочу. Может, это просто Серафим вернулся? Может, правда все вот так просто? Сидорин же знает адрес, этаж, это и его дом тоже, может, просто захотел привести себя в порядок прежде, чем показываться на глаза Глебу? Да. Да, так и есть, наверное… Конечно. Как может быть иначе? Не может же быть по-другому. Дышать становится тяжело. Грудь сильно давит, воздуха будто не хватает; до побелевших костяшек Глеб цепляется за ручку ебаной ванной комнаты, словно от этого зависит его жизнь.       Хотя, так, наверное, и есть на самом деле. — Какой еще Андрей? — спрашивают с той стороны. — Твой. Мой. — Глеб сам путается, язык и голос не слушаются толком от нервов. — Федорович. Мы вместе тебя искали… Глеб думает, что Серафим всегда так много ему прощал, так много терпел: загулы, выходки, истерики, никогда не жаловался, прощал, даже если ругался и злился. Потерпит и сейчас значит. Подождут Андрея, Глеб все объяснит, обязательно все объяснит; а Серафим поймет, как понимал всегда. Но смех за дверью заставляет дернуться натурально, словно Глеба ударили только что, и не кажется уже, что человек, смеющийся так, способен войти в положение. И все равно знакомый смех. Его тембр, звук, оттенки эмоций, даже получается представить, как улыбается Серафим. Вот только повод… такой себе. — Никто не приедет. Хватит. Открывай. — Он уже… — Никто не приедет, — повторяет увереннее и строже Серафим, при этом тон его становится совсем ледяным, почти угрожающим. — Глеб, неужели ты правда думаешь, что твой Андрей настолько тупой, чтобы вернуться обратно в кошмар, когда его только получилось покинуть? Это просто слова. Серафим не сказал ничего такого, но все равно как будто попал в точку, ударил прямо в сомнения, которые роились глубоко внутри Глеба: ведь в квартире нет не только Андрея. Глеб не видит и его вещей, не находит кота, а после вчерашнего, разве захотел бы Андрей возвращаться? Ради чего? Ради Глеба, который в первый же день въебал ему не за что, а потом еще и наорал сверху? Это Серафим был готов терпеть его истерики и закидоны. Но Серфаима больше нет.       Вернулся бы на месте Андрея Глеб? Викторов не уверен. Ручка дергается еще раз. Глеб держит ее ослабевшей ладонью, сильнее наваливается плечом.       Серафим с той стороны внезапно начинает натурально ломится, перестав деликатно вести переговоры.