Обсидиан

Дым съел его лёгкие. Он не чувствовал запаха гари — её едкая сладость выветрилась неделю назад, по дороге сюда, — но дым продолжал жить внутри, тяжёлым пеплом оседая в груди при каждом вздохе. Михаил лежал на кровати, уставясь в узор на балдахине, и пытался дышать редко и мелко. Так было меньше больно. Больше всего болела спина. Сквозь слой бинтов, туго стягивавших торс, жар тлеющих ран пробивался наружу, напоминая о том, чем он стал. Живым факелом. Горящей головнёй, брошенной под ноги наступающему врагу. Он был Москвой. А Москва горела. Скрежет колес за окном заставил его повернуть голову. Резкое движение отозвалось ноющей болью в плече, и он тихо зашипел, зажмурившись. Экипаж. Не грузовой возок, а лёгкий, быстрый экипаж. Значит, не доктор и не прислуга с провизией. Михаил попытался приподняться на локтях, но тело, тяжёлое и непослушное, не подчинилось. Слабость разлилась по жилам вместо крови. Он ненавидел эту слабость почти так же сильно, как и память о пламени. Шаги в прихожей были быстрыми. Не суетливые шаги испуганной горничной и не шаркающая походка старого лекаря. Эти шаги знали, куда идут. Эти шаги привыкли вести за собой. Дверь в спальню отворилась без стука. На пороге стоял Александр. Санкт-Петербург. Столица. Он был зализан с ног до головы, в тёмном, строгом мундире, без единой пылинки. Его тёмные волосы были идеально уложены, а в глазах, холодных и ясных, как небо над Невою, читалось беспокойство, но не растерянность. Он всегда был таким — безупречным. Совсем не таким, как он, Михаил, с его кривыми улочками и пёстрой душой. Александр на мгновение замер, его взгляд скользнул по комнате, по зашторенным окнам, по фигуре на кровати. И задержался на Михаиле. И в этих глазах что-то надломилось. Михаил увидел, как сбежала вся надменная уверенность, как сменилась ужасом, а ужас — чем-то иным, тяжёлым и горьким. Александр не видел его после пожара. Он получал доклады, читал сводки, но не видел. — Миша... — его голос, обычно такой твёрдый, дрогнул. Михаил хотел что-то сказать. Что-то колкое, язвительное. «Что, северная столица, протопал в глушь, проведать руины?» Но вместо слов из горла вырвался лишь хриплый, беззвучный выдох. Александр шагнул вперёд, к кровати. Он двигался теперь медленнее, осторожно, будто боялся спугнуть или развалить то, что от него осталось. — Мне доложили, что тебя перевезли сюда. Что тебе плохо. Я не думал, что... — он не договорил, его взгляд прилип к полосе обожжённой кожи на запястье Михаила, вылезавшей из-под рубашки. Михаил отвел взгляд. Ему было стыдно. Стыдно этой своей немощи, этой тленной телесной оболочки, которую выставили на показ. Он — Москва, сердце России, — а от сердца остались лишь обугленные стенки. Александр опустился на колени у кровати, его безупречный мундир теперь касался пыльного пола. Он медленно, почти с благоговением, протянул руку, чтобы коснуться щеки Михаила, но остановился в сантиметре от кожи, боясь причинить боль. — Прости, — прошептал он, и в этом шёпоте была вся горечь их общей истории, все несказанные слова, все споры и всё соперничество. — Прости, что так вышло. Михаил закрыл глаза. Он не хотел видеть эту жалость, это раскаяние. Он хотел забыться. Уйти обратно в то оцепенение, где не было ни боли, ни памяти, ни этого давящего чувства вины, которое исходило не только от Александра, но и от него самого. «Это было необходимо», — пытался он убедить себя. «Цена победы». Но какая высокая цена. Он почувствовал лёгкое, почти невесомое прикосновение к своим волосам. Александр всё же решился, проводя пальцами по спутанным прядям, выбившимся из-под повязки. Прикосновение было нежным, тёплым. Таким контрастным по отношению к мёртвому жару, пылавшему в его теле. — Всё кончилось, — тихо сказал Александр, и его голос вновь приобрёл ту металлическую твёрдость, привычную для указов и манифестов. — Они бегут. Зима их добьёт. Ты... ты всё сделал правильно. Михаил хотел засмеяться. Правильно? Сжечь себя дотла — это правильно? Но сил на смех не было. Была только всепоглощающая усталость. Он попытался снова сдвинуться, опереться, отодвинуться от этого прикосновения, которое одновременно и исцеляло, и жгло. Напряг ослабевшие мышцы, приподнял корпус на пару сантиметров... И мир рухнул. Тёмные пятна поплыли перед глазами, слабость накатила такой мощной волной, что выбила из-под ног последнюю опору. Он не почувствовал падения. Он почувствовал лишь пустоту и далёкий, испуганный крик, в котором не узнал голос Александра. Последнее, что он успел понять, прежде чем тьма поглотила его целиком, — это то, что чьи-то руки резко подхватили его, прижали к твёрдой груди в расшитом мундире, не давая удариться о пол. А потом не стало ничего. Кроме пепла.