Обсидиан

Первым пришло сознание боли. Тупой, ноющей, разлитой по всему телу, будто его целиком вывернули наизнанку и теперь небрежно запихивали обратно. Потом — обоняние. Резкий запах лекарственных трав смешивался с тонким, но стойким ароматом дорогого табака и кожи. Не его запах. Чужой. Михаил медленно открыл глаза. Он лежал в той же кровати, но теперь подушки были аккуратнее подоткнуты, а грубые солдатские одеяла заменены на мягкую пуховую перину и шёлковое стёганое покрывало. Окна были по-прежнему зашторены, но сквозь щель между тяжёлыми портьерами пробивалась узкая полоса дневного света, освещая пляшущие в воздухе пылинки. И он был не один. В кресле у его изголовья, отодвинутом вплотную к кровати, сидел Александр. Он снял мундир, остался в белой рубашке, расстёгнутой у горла, и жилете. В его обычно безупречно уложенных волосах была заметна лёгкая растрёпанность, а на лице застыла маска усталой сосредоточенности. Он не читал, не смотрел в окно. Он просто сидел и смотрел на Михаила. Его взгляд был тяжёлым, пристальным, почти осязаемым. — Ты пришёл в себя, — констатировал Александр. Его голос был ровным, без следов недавней паники. — Не двигайся. Лекарь сказал, что любое напряжение может спровоцировать кровотечение из ран. Михаил промолчал. Он попробовал пошевелить пальцами на правой руке — и смог. Это было маленькой, но победой. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Петербург, наклоняясь чуть ближе. — Как пепел после костра, — хрипло выдавил Москва. Голос не слушался, слова выходили с трудом. — Что... что ты здесь делаешь? У тебя же... столица. Дела. — Дела подождут, — отрезал Александр. В его тоне не было места для возражений. — Сейчас моя главная задача — обеспечить твой покой. Никто не должен был оставить тебя в таком состоянии одного. — Я не хрустальная ваза, — попытался огрызнуться Михаил, но это прозвучало жалко, даже в его собственных ушах. — Нет, — согласился Александр, и в его глазах вспыхнула какая-то странная, тёмная искра. — Вазу можно поставить на полку и любоваться. Ты... ты тлеешь, Миша. И я не дам тебе разгореться снова. Никогда. Он протянул руку и, не спрашивая разрешения, поправил складку на покрывале у самого плеча Михаила. Его пальцы, длинные и узкие, на мгновение задержались в сантиметре от тела, словно ощущая исходящий от ожогов жар. Прикосновение было обезличенным, заботливым, но в нём сквозило нечто большее. Собственничество. Михаил сглотнул. Ему стало не по себе. — Мне нужен воздух, — пробормотал он. — Открой штору. — Свет будет раздражать тебе глаза, — без колебаний ответил Александр. — А сквозняк опасен. Ты ещё слишком слаб. — Я не слаб! — попытался приподняться Михаил, но острая, рвущая боль в спине тут же пригвоздила его к подушкам, вынудив издать сдавленный стон. Тень удовлетворения мелькнула в ледяных глазах Александра. Не злорадства, нет. Скорее... подтверждения своей правоты. — Видишь? — он снова поправил одеяло, и на этот раз его пальцы легли на плечо Михаила, мягко, но недвусмысленно прижимая его к матрасу. — Ты должен слушаться. Ради своего же блага. Я не позволю тебе причинять себе вред. Михаил отвёл взгляд, чувствуя, как по щекам разливается краска унижения. Он ненавидел это. Ненавидел эту слабость, эту зависимость, этот взгляд, в котором смешались жалость, вина и что-то ещё, чего он не мог понять, но что заставляло его кожу покрываться мурашками. Александр, казалось, успокоился, убедившись, что его подопечный обездвижен. Он откинулся в кресле. — Новости хорошие, — заговорил он, меняя тему, будто только что не происходило ничего важного. — Наши войска преследуют остатки Великой Армии. Голод и морозы творят чудеса. Скоро от них не останется и следа. Михаил молчал, глядя в потолок. «Наши войска». Он тоже был частью «наших». Но какой ценой. — Император вспоминает о тебе, — продолжил Александр, и в его голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая кислинка. — Он испытывает... угрызения совести. Вид тебя причиняет ему боль. «А тебе? — хотелось спросить Михаилу. — Тебе я разве причиняю боль?» Но он промолчал. Вместо этого он снова почувствовал давящую тяжесть в груди и невыносимую усталость. Веки сами собой начали смыкаться. Перед тем как окончательно провалиться в забытье, он уловил лёгкое движение рядом. Александр снова наклонился к нему. Он не прикасался, просто смотрел. И прошептал так тихо, что слова едва долетели до сознания Михаила, похожие на заклинание или на обет: — Никогда больше, Миша. Я не позволю. Ты теперь под моей защитой. И в этих словах не было утешения. Была лишь холодная сталь решётки, мягко опускающейся на окно.