Обсидиан

Дни сползали один за другим, вязкие и беззвучные, как капли смолы. Михаил научился измерять время не сменами света за шторами, а визитами Александра. Он появлялся утром, с запахом ночной прохлады и свежими газетами, которые тут же откладывал в сторону — «Не утруждай себя, новости я тебе перескажу». Он приходил днём, чтобы лично проследить, как Михаил проглатывает противную травяную микстуру, и вечером, чтобы удостовериться, что тот спит. И он всё время говорил. Говорил о победах, о дипломатических успехах, о новых указах и грандиозных проектах, которые начнутся в Петербурге весной. Его слова были гладкими, отполированными, как булыжники его набережных. Они должны были вселять надежду. А Михаил слышал в них лишь одно: «Ты остался в прошлом. Я — будущее». Забота Александра была тотальной. Он запретил ему вставать. Запретил читать — «глазам нужен покой». Даже приносимые порции еды он лично проверял и резал на мелкие кусочки, будто кормя птенца. Его прикосновения стали привычными — лёгкие, корректирующие, поправляющие складки одежды, одеяла, прядь волос. Они больше не спрашивали разрешения. Они констатировали факт: Михаил был его проектом. Его обязанностью. Его... собственностью. И от этого Михаил медленно сходил с ума. Однажды утром, проснувшись раньше обычного, он лежал и слушал тишину. Александр ещё не приехал. В доме стояла мёртвая, придавленная тишина, которую не нарушали даже шаги прислуги — те, видимо, получили строгий приказ не шуметь. И тогда он услышал это. Слабый, едва уловимый щебет за окном. Птицы. Они пели в саду. Внезапное, острое, почти физическое желание увидеть небо, а не ткань шторы, ощутить ветер, а не затхлый воздух комнаты, заставило его сердце забиться чаще. Это было безрассудно. Глупо. Опасно. Но так заманчиво. Стиснув зубы, он медленно, сантиметр за сантиметром, отодвинул одеяло. Боль в спине тут же заныла с новой силой, предупреждая, угрожая. Он проигнорировал её. Опустил ноги с кровати. Холодный пол обжёг босые ступни, но это было прекрасно. Это было чувство. Опираясь на тумбочку, потом на спинку кресла, он поднялся. В висках застучало, в глазах потемнело. Он постоял так минуту, дыша через силу, пока мир не перестал плыть. Каждый шаг был пыткой. Каждое движение отзывалось огнём в мышцах. Но он шёл. К окну. Он отодвинул тяжёлую портьеру, и его ослепило. Солнце. Зимнее, низкое, но ослепительно яркое после полумрака. Он зажмурился, потом снова открыл глаза, жадно впитывая картину. Заснеженный сад, иней, сверкающий на голых ветвях яблонь, синее-синее небо. Простота и величие мира, который продолжал существовать без него. Он увидел ручку окна. Старую, медную. Ещё один шаг. Ещё одна волна тошноты. Его пальцы дрожали, когда он ухватился за холодный металл. — Что ты делаешь? Голос за спиной прозвучал тихо, но в тишине он грохнул, как выстрел. Михаил вздрогнул и обернулся, потеряв равновесие. Он бы упал, но Александр, появившийся в дверях как призрак, был уже рядом. Его руки, сильные и неумолимые, подхватили Михаила под мышки, легко взяв под контроль, лишив его и воли, и опоры. — Я... воздух, — попытался объяснить Михаил, но его голос сорвался в жалкий шёпот. Александр не отвечал. Его лицо было каменной маской. Он без слов поднял Михаила на руки — тот был шокирован, как легко это ему далось, — и отнёс обратно к кровати. Его движения были отточенными, точными, в них не было ни капли нежности, только холодная ярость, сдерживаемая железной волей. Он уложил его на подушки, поправил одеяло, его пальцы снова задвигались, выравнивая, упорядочивая, стирая следы неповиновения. — Я сказал, что свет и сквозняк тебе вредны, — наконец проговорил Александр. Его голос был низким и опасным. — Ты не только ослушался меня, ты сознательно навредил себе. Ради чего? Пяти минут у окна? — Я не твой узник, — с вызовом прошипел Михаил, но его трясло от перенапряжения и унижения. — Нет, — согласился Александр, присаживаясь на край кровати. Его близость была внезапно удушающей. — Узнику известен его срок. Твоё выздоровление — процесс неопределённый. И пока оно не наступит, ты будешь делать так, как я скажу. Потому что я не хочу, чтобы ты сгорел дотла. Потому что я единственный, кто понимает, что с тобой делать. Он наклонился ещё ближе, и его шёпот стал ядовитым, обжигающим. — Ты думаешь, это было больно — гореть? Попробуй выздоравливать. Это куда больнее. И ты не справишься без меня. Никогда не справишься. Он отодвинулся, и его лицо вновь стало бесстрастным. Он подошёл к окну и наглухо задернул штору, погрузив комнату в привычный полумрак. — Отдыхай, — распорядился Александр, направляясь к двери. — Я пришлю тебе успокоительного. И с этого момента на этой двери будет дежурить человек. На всякий случай. Дверь закрылась. Михаил лежал, глядя в потолок, и слушал, как его собственное сердце бьётся в такт отдающейся в висках боли. Он не видел сада. Не видел неба. Но он видел с предельной ясностью. Решётка, которую он чувствовал с самого начала, была уже не метафорой. Она стала реальной. И её архитектор только что дал ему это понять.