Red Equals One

Как же он ненавидел солнце. Оно било прямо в голову и высасывало последние силы, так что кожа у него на лице и шее подсохла и потрескалась. Песчаные волосы выгорели и стали серыми, будто на них осел дорожный прах. Туника прилипла к спине. В швах застыл пот, и ткань натёрла плечи до живого, но он уже и этого толком не чувствовал. На коже под одеждой коркой сидела соль да жесткая пыль. Сапоги, развалившиеся по швам, держались только по привычке, а каждый камень под подошвой пронизывал ступню, как будто земля сама перекатывала ему под ноги новое испытание. Воздух дрожал и отдавал перегретой травой и кислым запахом пота. Всё вокруг выглядело так, словно мир пытался расплавиться, пока и вовсе не превратится в прах. Паймон давно уже ворчала, но теперь голос её сорвался почти на плач: — Мы идём часов десять подряд, Паймон так больше не может! — она спустилась ниже, ноги почти касались земли. — И что мне с этим сделать, — бросил он, проводя рукой по лицу. На пальцах осталась серая грязь. — У меня ступни в крови и я молчу. Он говорил ровно, но губы у него потрескались, язык казался облепленным песком. Каждый вдох шёл тяжело, горло саднило, будто он глотал стеклянную крошку. Еды не было. Два дня они пытались жить на сумерничках да на кислых дикорастущих яблоках. Те прожигали рот и оставляли вкус металла. Желудок то скручивало, то отпускало, как будто внутри шевелилось что-то недовольное. — И вообще, — он провёл мечом по траве, будто проверял его на живучесть, — я хотел купить карту, но нет. Паймон увидела блестящие камушки. — Это осколки кристаллов, — возмутилась она. — Их берут, чтобы Анемо способности стали сильнее, когда они появятся. И потом, путешественник должен знать по звёздам где север. Солнце спряталось и всё равно видно было бы. — Я не путешественник, — он щурился на горизонт. — Я ищу сестру. А это требует только ходить вперёд, вот и всё. Жара тихо сходила на нет, но небо темнело не так, как перед дождём. Быстро и туго натягивалась туча, будто собиралась хлопнуть крышкой по всей долине. Если грянет ураган, о том, чтобы сидеть у костра нечего и думать. Спасёт только какая-нибудь пещера, но где её искать на бескрайней равнине. Паймон какое-то время молчала, пока ветер не сменил запах на горелый. Стоял смрад свежей не то гари, не то жира, трава под ногами хрустела сухим ломким звуком. Где-то на западе тонкой ниткой тянулся дым, будто кто-то пытался развести костёр в спешке. Он цеплялся за эту мысль, только потому что то бы означало живую душу, может даже человека, а не очередного монстра. От воспоминаний он взглянул на свой меч внимательней. Лезвие тупое, как полено, кровь старая обратилась ржавчиной, рукоять мягкая от влаги. С таким мечом в бой не пойдешь. — Смотри, путешественник! — сказала вдруг Паймон. — Статуя. Она указала вниз, на склон. Там блестела вода какой-то мелкой заводи, и в середине острова, окружённая водой, стояла статуя. Добираться пришлось неприятно. Сначала они цеплялись руками за крошащийся откос, потом поскальзывались и сыпали под себя камни, которые долго ещё катились по склону. Если Паймон смогла отделаться лёгкой посадкой, то Итер с глухим звуком упал, оступившись на последнем булыжнике. И вот они у кромки мутной воды, отдающей тиной. — Ты ведь умеешь плавать? Тут глубина-то по колено, — сказала Паймон. — Если утону, значит, не умею. Статуя по ту сторону водоема была едва ли не живой в своих деталях, но серый камень сквозил пустотой. Лицо без выражения, глаза выбелены солнцем. Булыжник весь поседел, как старческая кожа, и крошился при каждом дуновении ветра. — Это-! — Это статуя Архонта, — перебила Паймон. — В ней сила богов. Если прикоснуться и боги решат, что ты достоин, дают благословение. Давай, попробуй. Смотри повезёт! Слово про благословение его выморозило до мозга костей. Он знал, какие плоды приносит это чудо. Видел, как оно темнеет в людях и ломает их, оставляя рабами греховной алчности. Видел города, что избранные сровняли с землёй. — Эй, ты чего там встал, тебя слайм заморозил или что?! — она подпрыгивала в воздухе от нетерпения. — Обойдусь, — сказал он и вошёл в воду. Холод ударил сразу. Одежда прилипла. Запах пота смешался с болотным. Но руки хоть чуть очистились от пыли и Селестия знает чего. Пока ноги покорно шли к статуе, Итер вспоминал речку у дома. Тёплую, тихую. На ней, как лилии, плыли тела погибших, а над водой тянулся запах мяса. И там же он впервые увидел людей с красными глазами Бога на чёрных ремнях, служивших богам. Он как последний трус укрывался телами своих некогда друзей, пока его сестра с обжигающе горькими слезами на щеках лезла обратно в полыхающую лачугу, где все ещё спала их больная мать. Он приложил ладонь к камню. Тот был влажным и чуть липким, прохладным и гладким, будто кость. — Ничего не чувствую. Но могу сказать, что избранных тут не мало, смотри на все эти отпечатки. — его ладонь почти идеально легла на чуть меньшую грязную тень от чужой руки. Он вытер руку о штаны. Остался мутный след. — Ты пытался вообще? — проворчала Паймон. Он наклонился и сорвал цветок у подножия. Острый по форме, красный с оранжевым, будто сделан из маленьких клинков. — Пытался как мог, — сказал он. — Но у Селестии сейчас обед. Паймон потрясла головой, уже заворчала, что тогда осколки им были не нужны, и вообще, Мору могла не тратить. Он встал тяжело. Ноги ломило. Тело будто налилось свинцом. — Может, и нужны были, — тихо сказал он и посмотрел ей за плечо. — Чёрт их знает. Удача то нам действительно улыбнулась. Ветер донёс запах выпечки и железа. Цветок в руке дрогнул, лепестки чуть пошевелились, словно от далёкой мельницы. Лишь за холмом, несколько сотен метров от них возвышались каменные стены Мондштадта. — Видишь, — сказала Паймон уже тише, но с гордостью в голосе. — Паймон всегда права! Он не ответил. Только рванул с места и побежал вниз, на мост, к стайке голубей, что разлетелись под недовольный возглас ребенка. Паймон взвизгнула и кинулась за ним, спугивая оставшихся пташек. А на горизонте сорвался первый разряд. На миг что-то блеснуло на макушке статуи, как отблеск холодно зелёных глаз, прежде, чем раствориться в первых каплях дождя.