Часть 1
18 ноября 2025 г., 17:55
Когда они увидели это — увидели впервые, отчего не сразу узнали, что именно увидели — никто из них не был храбр настолько, чтобы признать увиденное, признать тем, чем оно являлось, не переиначив это в свои фантазии. Происходящее было парадоксально нереальным, как не могут быть нереальны два человеческих тела в естественной своей наготе и в самой естественной позе, с которой начался мир.
Лишь когда первое оцепенение прошло им стало ясно, что это не сон, как стало ясно, что те двое поглощены друг другом и вовсе не замечают их. Тогда они осмелились сдвинуть сёдзи чуть дальше и разглядеть получше — перебороть стыд, смущение и ярость и убедиться в том, что видят перед собой лейтенанта Цуруми и Огату под ним.
Что видят Огату, лежащего с распахнутыми ногами, видят Цуруми меж них. Видят, как руки Огаты протянуты над головой, и весь он прям и вытянут, как струна, а член его лежит в ладони Цуруми — просто лежит в раскрытой ладони, как личная вещь. Было незаметно, что происходит между ними — было незаметно, пока Цуруми не покачнулся и Огата не перенял движение с тихим стоном. Ладонь изящно скользнула вверх по члену, головка оказалась между пальцев… Огата улыбнулся и протянул к нему руки — Цуруми прильнул по одному зову, и их тела двинулись вместе.
Столько вожделения видели глаза, что ни один из них так до конца своим и не поверил.
Огата недостаточно старался. У них вышло бы лучше, у любого из них, ведь как можно лежать и получать удовольствие, пока Цуруми старается над твоим телом? Но они могли лишь смотреть, как лейтенант Цуруми медленно гладит другого по задранным бёдрам.
Цуруми поцеловал его шею. Огата повернул голову и заметил их. Сперва вздрогнул, но довольная улыбка мигом смыла с его лица тень испуга. Улыбку эту заметил Цуруми и обратил взгляд на то же, что и Огата — взглянул прямо на них, равнодушно скользнул глазами и снова обратился к нему. Развернул к себе лицо, держа в ладонях, поцеловал и не прерывая поцелуя зашептал в его губы. Слов не разобрать. Они слышали только, как Огата ответил: «да», и то было последнее, что получили они от Огаты, потому как больше им ничего не досталось — ни взгляда, ни звука, всё было обращено лишь к лейтенанту Цуруми, держащему его лицо на кончиках пальцев, трепетно поглаживающего, словно слепец, который видит лишь касанием.
Огата тихо постанывает — не для их ушей, потому слышат они разве что эхо его стонов — и дышит, и складывает обе руки на груди, и Цуруми кладёт ладонь на его запястья — держит на месте одной рукой, пока другая гладит его там, внизу, и щёки Огаты розовеют. Он смотрит в глаза Цуруми, пока тот ему дрочит, не закрывает глаз, когда они снова целуются — легко соприкасаются губами, ловя дыхание друг друга, Огата стонет в поцелуй и поцелуй этот не прекращается, как не прекращаются и его стоны — всё это продолжается до тех пор, пока он не кончает. После этого Цуруми отпускает руки, чтобы они могли оплести ему спину, и продолжает. Продолжает снова и снова толкать себя в него, и Огата снова стонет — стонет в плечо Цуруми.
Они смотрят до тех пор, пока Цуруми не кончает с тихим, протяжным стоном — тогда Огата прижимается ближе, спускает ладони ему на ягодицы и вжимает в себя поглубже. Жадный.
После этого они убежали от стыда — чтобы не обратить на себя внимание лейтенанта Цуруми, убежали от ожидания, что он вот-вот обернется к ним и прогонит — убежали раньше, чем он бы сделал это, но нет. Почему-то Цуруми не спешил отстраниться от Огаты, лежа на нём и в нём. Они сбежали в момент поцелуя — неспешного и глубокого, который мог перейти во что-то ещё.
***
Так они нашли его накануне праздника, спустя много часов после того сна, и в это время, когда они нашли его, они не знали, что видели вправду, не фантазии ли встали перед ними так явно, не проделки ли это злого духа — но он сам развеял сомнения, когда сказал им: — Он не будет благодарен, если со мной случится беда. Он заметит каждый синяк и спросит, откуда это, — ровно произнес Огата. — Но если ты всё же осмелишься, я не буду против. Он будет целовать всё, что ты поранишь. Это того стоит. Усами дрогнул. Последние слова были обращены к нему, сжавшему Огату до побелевших костяшек. Дрогнул, но не отпустил его. — Лейтенант Цуруми хороший любовник, — сказал Огата так, будто в том не было ничего особенного. — Очень внимательный. И Усами сжал крепче. — На мне не осталось места, которого он не касался, — Огата перешёл на шёпот и озвучил то, что было им больнее всего: — вы следуете за ним днём, но по ночам он следует за мной. Воспоминание встало, как живое. Цуруми целует его лицо. Лицо, которое нагло говорило с ними теперь. Усами замахнулся было, но Огата даже не шелохнулся. Смотрел на него, как будто видел насквозь. — Ты не посмеешь сделать мне больно. — Что он сказал тебе, когда увидел нас? — вдруг сдавленно прошипел Който. Огата вспомнил. Его ресницы дрогнули, и он смотрел перед собой — уже не здесь, уже не с ними, они и сами почувствовали присутствие чего-то неизвестного, этого воспоминания, которое витало на чужом языке — сам Огата там же, только там, не с ними. И там он был возбужден. — Лейтенант сказал: не дари никому ни секунды нашего единения. Он сказал, мы должны закончить начатое. Който вспыхнул от этих слов. От того, что были они сказаны или от того, что Огата нарушил завет, передав им эти слова — а Усами побагровел пуще прежнего. Как если бы сам услышал что-то подобное. И Огата обратился к нему. — Ты видел, как он целовал меня? Это был всего лишь один раз из тысячи. Он целовал меня без счета. Усами снова подумал о губах Цуруми. Огата как знал — как будто всё, о чём вспомнил Усами, возникло перед всеми вместе, а не перед ним одним. — Ты ведь не укусишь? — только и спросил Усами. Огата загадочно улыбнулся. — Попробуй — узнаешь. Их губы соприкоснулись. Прямо как тогда, с лейтенантом — легко и невесомо, ловя дыхание друг друга.их губы соприкоснулись, и Огата сразу же впился зубами. Усами пискнул, дёрнул головой и прижал пальцами налившуюся кровью губу. От этого зрелища Огата распалился. Щеки порозовели, как тогда, и он насмешливо воскликнул: — Хочешь знать, что делали эти губы? Хочешь знать, что пробовал этот язык? Целуй, сколько хочешь, но ты не почувствуешь вкус. Който тронул так, как трогал Цуруми — кончиками пальцев. Тронул лицо, живот и будто приценился, стоит ли поживиться этими крохами, воспоминаниями о том, как того же тела касались другие пальцы. В своей оценке он приблизился настолько, что упёрся лицом в щеку и оба — и Който, и Усами, — теперь прижались к Огате по обе стороны. Огата проигнорировал их. — Почему ты? — прошептал Който в его лицо. — Спросил бы у лейтенанта при встрече, — не глядя отмахнулся Огата, и с усмешкой добавил: — но ты ведь и заговорить с ним не сможешь. Който положил руку на его живот и повёл вниз. Не ответил — слишком напряжён, сопоставляя картинку в воображении с реальностью. — Он трогал тебя здесь, — не спросил он, а вспомнил вслух. Огата наконец взглянул на Който. Взглянул только для того, чтобы коротко сказать, глядя прямо в глаза: — Не только трогал. Усами в тот же миг зажал ему рот. — Замолчи! И Огата замолчал, молчал так громко, что обоим им стало нестерпимо стыдно, оглушающе стыдно за каждый вдох рядом с ним. Който задумчиво посмотрел вниз. Похоже, ставил себя не на свое место и вживался в чужую роль. Пытался что-то понять. Който опустился на колени. Он тронул языком. Бесконечно далёкий от Огаты — далёкий от всего снаружи, оглушенный мечтой. Огата согласно замычал в ладонь Усами и закрыл глаза. Он обмяк, и Усами держал его, сосуд, в котором плескались драгоценные воспоминания — сосуд пришлось держать очень крепко, чтобы впечатления внутри него не смешались, не выдохлись, не пролились мимо их ртов. Надёжнее положить такой сосуд на пол, поэтому Усами медленно опустил Огату, продолжая сжимать его рот — опустил на пол, и язык Който, словно приклеенный, не сошел с его члена, опускаясь вместе с ними. Глядя на это Усами, может, видел что-то другое. Он освободил рот Огаты — но тому нечего им сказать, он будто бы и не замечал ладонь на своих губах, как не заметил теперь её отсутствие. Огата тоже видел перед собой что-то другое, потому и не смотрел ни на одного из них, и Усами снова поцеловал его — теперь, не видя, кто именно перед ним, Огата ответил на поцелуй без зубов, и Усами вторгся в его рот языком, судорожно осознавая, что вторгается в то же место, где до него побывал Цуруми, и вовсе не думая про Огату. После этого поцелуя язык Усами отправился туда же, куда и Който. На член. Вместе они стянули с него штаны до колен, вместе, но не обращая друг на друга никакого внимания, прильнули к его члену, как будто на нём было, что слизать. Вдруг Усами запустил руку ему между ног, протискивая палец — Огата дёрнулся, и с необычайным спокойствием Усами произнес, не отрываясь от члена: — Только целку из себя не строй. От его слов Който вздохнул и, кажется, покраснел своей смуглой кожей. И как Усами присоединился к Който, так же теперь и Който присоединился к Усами, добавив свой палец, как будто ни один не хотел отставать и отдать другому больший кусок. Огата больше не дёргался. Вместо этого он заговорил: — Это не вы доставляете мне удовольствие. Я вспоминаю про его член, и эти мысли распаляют моё ожидание следующего свидания… оно произойдёт, вы не сможете этому помешать. Следы ваших рук смоются, как будто их и не было, и только его прикосновения останутся на мне, как родимые пятна. Я чувствую их на себе постоянно, но вы не сможете ощутить их на моем теле, не сможете почувствовать то, что чувствует он, когда входит в меня, и не узнаете его ладони на моем члене, и не заберёте вкус его губ с моего языка… Огата взглянул на них с усмешкой. Взглянул на то, как оба они лизали его поднявшийся член — каждый со своей стороны, так слаженно, будто только об этом и мечтали, словно котята, лакающие молоко из блюдца. — Только лбами не бейтесь, — тихо протянул он. Но и сам Огата дышал тяжело, сдерживая стоны. Он даже огладил обе головы внизу, когда увидел, как Усами и Който сталкиваются губами, едва не целуя друг друга взасос через его член. — Как знать, может, во мне ещё остался след его семени, — пролепетал Огата. Усами протолкнул палец глубже. Огата не смог сдержать стон. — Вы ведь так и не дали мне сказать, что он не брезгует ублажить меня ртом, прямо как вы сейчас… — тихо проговорил он. После этого застонали уже они. Заскулили, как от удара палкой. Огата продолжил: — Вы двое — все равно, что первая дрочка неумелого юноши, а одна ночь с ним стоит всей любви в жизни. Это ничего, что вы видели, что узнали, ведь столько тайн между нами останутся неузнанными… После этих слов Който протянул к его члену руку, но Огата одернул: — Не смей трогать меня руками! Който никак не ответил на это, даже не поднял головы. И отверженная рука двинулась в его же штаны — так же, как и рука Усами куда раньше: тот растянулся вдоль ноги Огаты, и головка оголённого члена пачкала спущенные штаны. — Хочешь знать, о чём я думаю? — зашептал Огата, — я думаю о том, как он делает это. Он не разрешает мне трогать себя. Он говорит, я могу только просить, чего хочу, и он сделает это. Невежливо доставлять самому себе удовольствие, пока рядом он. Огата отпихнул голову Усами и взял член в руку. Провёл рукой, оттягивая плоть вниз, и потёр головку пальцами. — Он делает вот так. Усами заскулил и поёрзал тазом на его ноге. Огата глядел на это — на Усами и Който с блестящими от слюны губами, красными от натуги лицами, глядел на них и медленно говорил: — Это не приближает вас к лейтенанту. Не крадёт его ласки у меня. Но разве не приятно быть таким обожаемым?
