Империя должна умереть

33 год Зенита Династии Ким

— Благодать то какая, — блаженно зажмурившись, лепечет молодой рыжеволосый парень, вдыхая ароматы прелой листвы, что сыпется щедро к ногам, обнажая деревья к зиме. — Давно не было так хорошо. — Не расслабляйся, Хаджун, — обрывает его наивное довольство мужчина куда более взрослый и собранный. — Мы не на прогулке. — Ой завались, старый дурак. Названный Хаджуном парнишка морщит усеянный веснушками нос и поправляет сбившиеся на лбу пряди, щекочущие веко на левом — отливающим рыжиной — глазу. Он подмигивает своему сегодняшнему партнеру по оружию правым, который светится голубым, и широко улыбается, показывая ровный ряд белых зубов, еще не успевших покрыться желтизной ввиду молодости их обладателя. Однако в ответ получает лишь такую кислую мину, словно его умудренный опытом друг внезапно смог где-то в подполье раздобыть с мешок лаймов и сок всех до единого сцедил себе на язык. Хаджун узко щурится, изучая наставника. Тот стоит, скрестив ноги и прижавшись спиной к стене двухэтажной узкой башни, и теребит лацканы стянутого с имперского солдата мундира, на котором знаки отличия выдраны с мясом и зияют черными дырами и обрывками серебряных, пропитанных магией швов. Рыжие брови съезжаются к переносице, когда Хаджун видит, как мужчина лихорадочно сжимает и разжимает пальцы, то и дело прислушиваясь к обстановке. Будто в самом дальнем углу Империи, где и обычные люди то редко голодными скитаются, действительно могут ждать какие-то опасности. Бред. — Ты нервничаешь, Йеджун? — искренне не понимает Хаджун. — Плевое же дело. Его наставник вздыхает и сверлит его тяжелым взглядом из-под упавшей на лоб чернявой челки — в разных глазах Йеджуна оттенка ржавого железа и безоблачного неба легко читается осуждение. Он поглаживает языком треснувший клык, голову к плечу склонив, и Хаджун цыкает недовольно, готовясь к очередной отчитывающей лекции, коих за год знакомства с Йеджуном успел наслушаться с лихвой. По самое горло его все это достало. Да и вроде как не за что и не к месту. Хаджуну уже как месяц исполнилось пятнадцать, и лидер их отряда позволил заступить полноправно на службу. Какие наставления? Пришла пора вершить справедливый суд. Теперь он вырос и способен навалять парочке имперских солдат, чтобы удовлетворить давно тлеющую жажду. Жажду отомстить за убитых родителей и растленную по малолетству сестру. — Ты молод, Хаджун, — начинает Йеджун набившую оскомину проповедь строго. Недовольный Хаджун глаза красноречиво закатывает. Однако дерзить не спешит. — Ты рвешься в бой, не беря в расклад смерть. Тобой движут скорбь и максимализм, — продолжает Йеджун раскидывать по фактам, и слабая тоска в его обычно суровом тоне настораживает. — Нельзя расслабляться ни на секунду. Имперцы безжалостны и не посмотрят, что тебе всего пятнадцать. Они убьют тебя, если ты потеряешь бдительность. — Целых пятнадцать, — все же решившись и выпятив обтянутую тонкой кожей укороченной куртки грудь, настаивает Хаджун. — Тебе было всего тринадцать во время войны. — И я отдал бы все, чтобы ее избежать, но мне никто не предоставил выбора, — добавив стали словам, убеждает Йеджун. Он почесывает костяшкой указательного пальца страшный шрам на щеке; шелест опадающей листвы звучит очень уместно шороху его отросшей щетины. — В войне нет ничего хорошего. Там только кровь, боль и смерть. Хаджун вновь глаза закатывает, ибо слушать страшное о Войне Сирот ему совершенно не хочется. Ему куда больше нравятся героические рассказы о доблести. Он плавится от счастья, когда кто-нибудь из старших начинает в красках повествовать, как имперские ублюдки поджав хвосты бежали, ведь в те времена, что не так и давно минули, основавших сопротивление полукровок действительно боялись. Сейчас им остались лишь открытые насмешки да жалкие подачки в виде рабского труда на магов, если преклонишь колени и признаешь слабость. Никакой былой славы. — Конечно-конечно, — отфыркивается Хаджун, убежденный, что время взять реванш вот-вот наступит, нужно только немного подождать. — Что за девка? — переводит он тему и взглядом указывает на башню, на охрану которой они втроем заступили пару часов назад. — Прорицательница, — пожимая плечами, сухо отвечает Йеджун. А с Хаджуна слетает любой и самый скудный призрак спокойствия. — Настоящая? — неверяще спрашивает он, глаза широко распахнув, а после и вовсе рот раскрывает в немом шоке, когда в ответ ему кивают. — Круто, — тянет Хаджун восторженно, ведь доселе ему не приходилось встречаться с теми редкими магами, кому по силам заглянуть в будущее — таковых во всем мире насчитывается с пару штук. — Она может нам помочь? Его аж потряхивает от восторга, ведь если за дело восстания воюет та, кто буквально может предсказать действия противника, — это же невиданная удача. — Намджун считает так, — что Йеджун и подтверждает. От одного звучания имени ветерана Войны Сирот, которого Хаджун боготворит, по спине проходится холодок вместе с колючими мурашками. Он видел Намджуна лицом к лицу не так много раз, но каждый из них не мог отвести взгляда и отбросить мысль о том, что хотел бы в будущем обязательно стать таким: гениальным, смелым, решительным. Самым лучшим командиром. — Что у них там происходит? — спрашивает Хаджун и, когда на его вопрос непонимающе бровь вскидывают темную и густую, торопится уточнить: — Среди лидеров? Для убедительности он тычет указательным пальцем в небо, еще и наглядно демонстрируя, кого имеет в виду. — Не нашего ума дела, — осаждает его Йеджун, вновь пропитывая тон жидким металлом. — Наше — выполнять приказы. В тактике и стратегии разберутся те, кто это умеет. Хаджун губы дует недовольно и поправляет болтающиеся на поясе ножны, в которые вставлена его гордость — меч деда, выкованный еще до времен массового геноцида, начатого первым Императором из династии Ким. Еще тогда, когда жизни людей без магии и полукровок имели хоть какую-то ценность. — Тогда было так же? — вздохнув, спрашивает Хаджун. Йеджун вновь не сразу улавливает подтекст и чуть опускает подбородок, смотря пытливо в ожидании. Хаджун несколько секунд мнется, прежде чем все же озвучить волнующее вслух: — С солдатами во время первой революции никто не считался? Йеджун мрачнеет, предаваясь воспоминаниям. Его пальцы вновь тянутся к шраму, полученному в одной из страшных битв, а губы поджимаются тонкой полосой вместе с тем, как меж бровей пролегает морщинка — слишком глубокая для того, кому еще нет и тридцати. — Тогда сражалась кучка убитых горем детей, — скрипуче произносит Йеджин, выдержав тяжелую паузу с минуту. — Мы взвалили на себя солдатскую роль без подготовки. Истощенные, униженные, многие из нас были калеками еще до войны — как эмоционально, так и физически, — он вновь запинается, веки опускает ненадолго и молчит так громко, что Хаджин мысленно начинает клясть себя на все лады за дурацкие вопросы. — У нас просто не осталось других вариантов. Или взять оружие, или умереть. — У нас ведь тоже нет выбора? — любопытствует куда тише Хаджин, растеряв весь юношеский задор. Его передергивает от веса взгляда Йеджина — неподъемного. — Теперь выбор есть, — он говорит это, скривившись. Хаджин его в эмоции этой поддерживает, ибо то, как полукровки падают ниц перед магами, зарабатывая себе право жить подле них и довольствоваться подачками, ему тоже кажется до ужаса мерзким. Его родители точно никогда бы не встали на сторону такой власти. — Но теперь у нас есть и хороший лидер, — Йеджин давит из себя улыбку, которая не то чтобы выглядит особо радостно. — Хосок тоже был хорошим лидером! — Хаджун не сдерживается, выкрикивает это так громко, что с деревьев рядом подрывается воронье, заставляя обоих «стражников башни» шарахнуться и схватиться за мечи. Оценив обстановку, Йеджин смотрит на своего подопечного осуждающе и шикает, призывая к скромности. Его удивляет то, что в этот раз мальчишка глаза не закатывает, хотя любит это даже больше, чем вкусно поесть, а ведь за еду он готов биться почти что насмерть. — Пусть так, — снисходительно отвечает Йеджун, но только потому, что не хочет ни подрывать мораль Хаджуна, ни тем более омрачать память о Чон Хосоке — том, кто сделал очень много для сопротивления и спас тысячи невинных жизней. А то, что сгинуло в истории, забывшись… Да и путь всей гнили прямо в обитель Йомэ. — Теперь наш лидер — маг, — задумчиво рассуждает Хаджун, почесывая усеянный рыжими крапинками нос так непосредственно, что Йеджун не может сдержать улыбки. — Абсурд, не считаешь? — Не считаю, — вновь пытается он мальчишку осадить, ибо за такие разговоры недолго и на наказание нарваться. Хаджун рот открывает, чтобы яро начать возражать, и Йеджун обрывает его, руку вскинув. — Семь лет назад мы проиграли только потому, что бились из мести. Мы хотели сжечь весь мир и спалить вместе с ним и собственную боль. Наш нынешний лидер преследует другую цель, — приводит он весомые аргументы. А потом уже бьет по идеологии: — И мы вроде как воюем за равенство. Но ты смеешь высказывать пренебрежение по признаку магии. Не стоит, Хаджун. Хаджун голову понуро опускает, но исподтишка все же смотрит наивно, напрашиваясь на прощение. Йеджун пилит его взором недолго в целях воспитания, но потом глаза закатывает, пародируя юнца. Тот тут же хихикает, позволяя натуре ребенка ненадолго прорваться. — Я все равно не понимаю… — продолжает он разговор, когда его горло перестает вибрировать срывающимся смехом, который пляшет с нижних нот к верхним из-за ломающегося голоса. — Она ведь… — Военачальники ей доверяют, — отрезает железно Йеджун, перебивая. — Ты прекрасно знаешь, что Намджун никогда бы не пошел за той, кто этого не достоин, — он вновь отсылает к главе их боевого подразделения. — Она нашла сильнейших союзников, — приводит он следующий факт, который едва ли менее значим предыдущего, ведь в одиночку скудной численности сопротивления никогда не переломить хребет имперскому режиму. — Нас впервые возглавляет тот, кто знает, что делает. Так ли важно, что она женщина и что родом из чистокровных? Хаджун насупливается, но ответа сразу не дает. Да и куда совсем еще ребенку понимать сложные политические процессы. Ему по возрасту думать, что все проблемы можно решить по щелчку, если только в бравое дело верить. Йеджун вспоминает себя в том же возрасте — им руководили те же мысли. Во времена Войны Сирот все в сопротивлении были точно такими, как Хаджун: яростными, обиженными, идеологически ограниченными. Считающими, что на одном энтузиазме смогут свергнуть и отомстить. Потому они и проиграли. Предавшись поганым мыслям о прошлом, Йеджун не сразу замечает, что становится тихо. Мир вокруг не просто глохнет, как перед грозой, когда природа готовится дать жару. Все звуки пропадают — буквально. Листва больше не шуршит. Ветер, что бьет холодом по щекам, беззвучно колышет ткани мундира. Йеджун дергает ремень и клацает рукоятью меча по пряжке — ничего. Он панически смотрит на Хаджуна, который ровно в этот момент замечает неладное: — Что за?.. К счастью, голоса им оставили. В отличие от остального. — Акустик, — подойдя к Хаджуну так, чтобы они могли стать спиной к спине, поясняет Йеджун происходящее. Он прислушивается к себе, пытается обнаружить чужеродную магию, но, к сожалению, они оба так себе сильны, потому распознать количество врагов не удается. Йеджун может сказать только то, что к ним нагрянул не один гость. В следующую секунду он думает, что лучше бы перед ними предстал целый отряд имперцев. Все лучше, чем хриплый голос, пинком швыряющий в прошлое: — Даже пытать не пришлось, все сами выболтали. Прямо перед ними на землю спрыгивает человек, что наблюдал за ними с крыши. Рука Йеджуна тут же хватается за меч, пока он расширившимися глазами смотрит на чужака. На «госте» черная длинная мантия с гербом Империи Хаен, на голове глубокий капюшон, из-под ткани которого виднеется пара прядей темных взмокших волос, закручивающихся кудряшками к концам. Его разного цвета радужки мерцают так ярко, что их видно и из-под мешающей грубой тряпки. Мужчина встает с левого колена, на которое припал, и в глухой тишине раздается металлический перелив звеньев цепи, крепящейся к ремню его кожаных брюк. Волоски на руках подрываются дыбом, сердце разгоняется до бешеной скорости, ведь каждый и в Империи, и за ее пределами знает, чьим предвестником становится последний звон. По их грешные души явился сам Нокт. Последняя Тень. В первые секунды Йеджун надеется, что зрение его все же подводит, подкидывая слишком реалистичные галлюцинации. Он молит об этом всех речных Богов. Половина лица мужчины скрыта плотной черной маской, но Йеджун видит разные радужки, следит за тем, как левая — та, что светится огненной рыжиной, — разгорается жаждой убийства. Он узнает углы жилистой фигуры, знаки принадлежности к элитному боевому отряду Империи, даже разрез глаз — и тот ему до боли знаком. Но он не хочет себе же верить. За семь лет, прошедших со дня, когда стоящий перед ними мужчина предал свой народ и, переметнувшись на сторону власти, приговорил тысячи к смерти или участи хуже, о нем разносилась страшная молва, однако… Став цепной шавкой Императора, Нокт все эти годы сражался исключительно за пределами страны, помогая кровавому режиму загребать в лапы все больше и больше территорий. Остатки сопротивления прекрасно знали, кто кроется за маской последней Тени, и ждали встречи с ним, трясясь от страха. Много месяцев им везло. Нокт будто целенаправленно мелкие революционные вспышки всегда игнорировал. Но наблюдая за тем, как незваный гость заводит руки назад и вытаскивает два коротких кривых клинка из кожаных ножен, закрепленных на спине, Йеджун все же смиряется, что никаких игр разума нет. Он глотает густую слюну и облизывает пересохшие губы. Всего пару дней назад Намджун обещал, что грядут изменения — зычно, торжественно, с таким зарядом мотивации для бойцов, которому любой бы военачальник Империи позавидовал. Вот только вновь обретшее боевой дух сопротивление думало, что эти трансформации пойдут им на пользу и позволят наконец выбраться из подполья, чтобы отомстить и вновь отвоевать себе место под солнцем. Но Судьба привела к ним того, кто уже однажды все разрушил. Чтобы в этот раз уничтожить ростки недовольства под корень. Нокт делает шаг вперед, звенья цепи вновь начинают петь мелодию приближающейся смерти, что крайне жутко в отсутствии любых других звуков. Они будто оказались один на один со страхом в темной комнате, выход из которой единственный — прямиком в могилу. — Назад, Хаджун, — распоряжается Йеджун, ведь, в отличие от молодого парнишки, уведомлен, насколько предатель опасен. — Да щас, ага, — презрительно коверкая слова, фырчит Хаджун, занимая позицию бок о бок с наставником-другом. — Что бы о нем ни говорили, он всего лишь такой же полукровка, как и мы. Разберемся. Йеджун глаза прикрывает на миг, выдыхая сквозь тесно сжатые зубы со свистом. Ему отчитать бы юнца, постараться бы дать ему время на побег, но… он прекрасно понимает, что их жизни кончены. Ему горько, но он позволяет себе улыбнуться вопреки, чтобы хоть немного подбодрить того, кто стал ему за год очень близок. Йеджун молчит о том, что Нокт не тот противник, против которого можно выстоять втроем, даже если в рукавах запрятан сильнейший козырь. Семь лет назад предатель скашивал за минуты целые отряды Имперцев и безжалостно после крошил тяжелыми подошвами кости мертвецов. Нокт не проиграл ни одной битвы с тех пор, как ему стукнуло двенадцать. Тем более не сделает этого сейчас — против трех не самых сильных полукровок, коим и противопоставить ему особо нечего, учитывая, что навык заимствования магии у предателя зашкаливает, а у них всех развит постольку-поскольку. А уж во владении оружием Нокту тем более конкурентов среди них нет. Есть слабая надежда на Чихо, но… тот до сих пор не дал о себе знать, так что, вероятно, уже мертв. — Отпусти мальчишку, — Йеджун сам не знает, откуда берутся хриплые слова, срывающиеся с пересушенных губ. Хаджун разъяренно дышит, смотрит гневно, что мужчина отмечает периферийным зрением, но не реагирует. Он лишь пялится в глаза Нокта, надеясь, что внутри главного оружия Империи что-то дрогнет. Даже если знает — бесполезно. — Прости, — едва слышно отвечает Нокт; его тон, пусть и знаком, стал ниже с их прошлой встречи, звучит по-настоящему взросло. Он проворачивает оба оружия, и по стали ползут синие всполохи накопленной магии — похожие на разряды тока, хоть и сделаны из огня. — Можете попрощаться, — разрешает он, смягчившись. Вряд ли эффект не мерещится напуганному разуму. Как и следующее, сказанное шепотом: — Мне жаль. Хаджун хохочет истерически, пытается вставить какой-то едкий комментарий, его нервы явно трещат. А Йеджин просто мысленно извиняется перед любимой, которая обещала, что встретит его утром и накормит свежеиспеченным хлебом. Теперь лакомство пойдет им на похороны. Что тоже неплохо, впрочем. Начинает накрапывать мелкий дождь, будто природа тоже решила с ними проститься. Прежде чем ринуться в последний бой, Йеджун позволяет себе обдумать страшную мысль: А знал ли Намджмун, отправляя их с Хаджуном и Чихо охранять прорицательницу, кто нагрянет по ее душу? Они с Хаджуном много тренировались вместе, потому действуют удивительно слаженно. Они одновременно обнажают клинки и заносят их для удара, пытаясь поразить врага сразу с двух сторон. Но у Нокта боевого опыта куда больше, так что он легко уклоняется, подныривает под лезвия и оказывается у противников за спинами, оставляя первый «подарок» — вспарывает куртку Хаджина вместе с кожей на предплечье, напитывая воздух ароматами соленого металла. Меч Йеджуна скрещивается с коротким ножом, сталь звенит о сталь, не сдержанная магией акустика, что точно где-то рядом. Он пытается оттеснить шипящего Хаджуна, чья ведущая рука ослаблена первым же ударом, из-за чего он хлипко держит меч. Но в следующую секунду Нокт разворачивается и с силой бьет его тяжелой подошвой в живот. Легкие сдавливает, глотку сводит кашлем, Йеджун отлетает назад и вскрикивает, врезаясь плечом в стену. Меч лязгает о камень, крошка сыпется на землю, а рука адски болит. Кажется, ему даже послышался треск кости, о которой он надолго не запоминает, переводя дыхание, и ладонью помогает себе подняться. Он не успевает даже меч перехватить, чтобы вновь ринуться в бой, когда Нокт подныривает под клинок Хаджуна. Он будто бы не дерется, его движения больше похожи на отточенный танец под самые заводные мелодии акустиков, когда он мечется вперед, перехватывает запястье мальчишки и ударом локтя в солнечное сплетение заставляет его задыхаться. — Нет! — кричит Йеджун, вытягивая ладонь вперед, будто бы может как-то расправу над другом остановить. Однако у него и правда выходит: Нокт замирает за секунду до того, как лезвие короткого ножа вонзится в лицо Хаджуна — прямиком в горящую праведным гневом рыжую радужку. Вместе с ним застывают и остальные, но лишь на пару ударов сердца, прежде чем Нокт медленно переводит взор к Йеджуну. Вокруг его глаз разбегаются морщинки, выдавая улыбку довольства, скрытую плотной маской. Он отпускает Хаджуна, отходит к противоположной стене и будто бы в тенях на самом деле растворяется — его силуэт совершенно теряется в темноте. Йеджун бросается к Хаджуну, осматривает неповрежденное лицо и раненое предплечье — то кровоточит не так уж сильно, едва задетое. Их взгляды пересекаются, Йеджун с ужасом пялится на мальчишку, которого впервые в жизни кинули в пыл битвы и сразу туда, откуда, сколько ни сопротивляйся, не выбраться. Они оба живы до сих пор лишь потому, что Нокт забавляется. Пауза длится еще пару глубоких вдохов. Йеджун и Хаджун переглядываются, без слов договариваясь продолжить сражаться плечом к плечу. Они кивают друг другу и нападают на посмеивающегося Нокта, выступившего из тьмы. Но продолжения не выходит. Звон лезвий заглушается грохотом, знаменующим выстрел — Чихо все еще жив. Вот только Йеджун и Хаджун никогда об этом не узнают, потому что мир — он останавливается. Стража застывает, занеся клинки для ударов; опадающая листва остается подвешенной в воздухе; и даже те дождливые капли, что желтоватые прожилки успели подхватить, не стекают к границам острых узоров. Жизнь прекращает свой ход, и лишь Нокт, едва предотвративший хлесткий удар по ноге одного из противников, все еще дышит и существует в оборвавшемся времени. Спустя секунду — весьма условную, ведь все стрелки часов в ближайшем километре встали — поодаль на землю приземляются две фигуры, доселе наблюдающие за неравным боем с крыши. Они синхронно поднимаются, абсолютно идентично отряхивают левые колени, упершиеся в мокрую брусчатку, и демонстрируют одинаковые улыбки, неприкрытые, в отличие от их соратника, черными масками. — Еще бы миг… — насмешливо говорит парень, чей облик в его шестнадцать тянет на глубокие тридцать, — и пришлось бы сжигать твой труп. Он стряхивает бликующие капли со своего плеча, театрально кривляясь, и поправляет прядь белых волос, выбившихся из высокого пучка. — Топить в реке, — с еще большим весельем в тоне напоминает о религиозных предпочтениях Нокта его сестра, в отличие от брата выглядящая на свой возраст. В ее глубоких синих глазах, что оттенком гораздо темнее голубых ее близнеца, на секунду мелькает жаждущий блеск, стоит ей скоситься на застывших полукровок, чей жизненный счет пошел на мгновения. — Дикость какая, — издевательски протягивает парень. — Я должен поблагодарить за выполнение твоих прямых обязанностей? — обтирая о рукав окровавленное лезвие, сухо спрашивает самый старший из них и по возрасту, и по статусу. Нокт избавляется от маски на лице, потянув за грань указательным пальцем, чтобы голос не выходил слишком уж приглушенным, и оборачивается туда, где в десятке сантиметров от его головы замер прицельно выпущенный заряд. Надо же. Запрещенный в Империи огнестрел в таком захолустье. Их ждали? — Хотелось бы, — фыркает требующий благодарностей парень. — Меня вообще никто не ценит, какой же ублюдский кошмар, — клоунадит он, но все же осекается, когда на него недовольно косятся. — Помнится, тебя взяли в орден только потому, что ты способен нас прикрывать, — колет в ответ Нокт правдой, но не то чтобы всерьез, ведь останавливающий время боец давно доказал, что заслуживает места в элитном подразделении. — Меня взяли, потому что я обаяшка, — парирует парень, совсем не смутившись. — И если бы меня не приютила в холодном свете Луны госпожа Чонволь, ты отбросил бы копыта еще лет пять назад. В ответ ему звучит приглушенный смешок. Нокт решает не напоминать, что упомянутый срок назад парнишка был одиннадцатилетним мальчишкой и даже о себе позаботиться не мог. Тот самый великовозрастный ребенок приближается к мужчине-лидеру вплотную и лишь тогда теряет часть веселья, замечая, что противники применили совсем не то оружие, что от радикалов-сопротивленцев можно ожидать. Девушка тоже подходит, и они недолго молча изучают подвешенную в воздухе синюю иглу, похожую на те, которыми стреляют обычно бойцы сопротивления, однако есть небольшое отличие в виде зеленых прожилок в энергии, и это сулит много проблем. — Что за херня? — шепчет девчонка, едва перебирая губами. — С какой поры Лянчьжоу помогают псам-предателям с оружием? — Не знаю, — качает головой тот, кого все тут кличут Ноктом, и поднимает взгляд к башне, где притаился стрелок, которого они вычислили сразу, но позволили проявить себя на случай, если есть кто-то еще. — Кронт, метнись. — Слушаюсь, — без пререканий соглашается парень и мгновенно создает вторую задержку во времени. Он испаряется на один вдох своих соратников, чтобы в следующий уже протянуть лидеру длинную винтовку. — Что со стрелком? — принимая «дар», уточняет мужчина. — Мертв, — без пространных объяснений заверяет Кронт, внимательно изучая выбившиеся из пучка пряди на предмет новых седых волос, будто его ускоренное магией старение действительно важнее гипотетического восстания с неизвестным снаряжением. Его сестра озабочивается проблемой за двоих: — Чонгук… — ошалело вставляет девчонка, даже забыв о запрете использовать имена на операциях, и тут же осекается. — Прости, — она на секунду тупит взор. — Но это… Она мановением ладони указывает на оружие в руках Чонгука. Усовершенствованный ствол дальнобойной винтовки значительно отличается от тех дилетантских экземпляров сопротивления, которые они видели раньше — те уже давно исследователи Империи разложили на составляющие и создали эффективный тип брони. Здесь же разит незнакомой энергией, которую вшитые в их мантии защитные чары вполне могли пропустить. — Что так долго? — раздается злобный вопрос скрипучим тоном. Рядом с троицей бойцов на колено падает четвертый, спрыгнувший с крыши, — акустик, чье основное назначение в их отряде заключается в тяжелых психологических встрясках. Он поднимается во весь свой чрезвычайно высокий рост, смеряет соратников презрительным взором светло-карих глаз и кривит тонкие губы брезгливо, безмолвно рассказывая, как всех их терпеть не может. — Нужно передать доказательства госпоже, — говорит Чонгук и замечает, как у акустика тут же начинают дрожать в предвкушении от встречи с Великой руки. Малодушно пользуясь положением, он протягивает винтовку Кронту с коротким: — Отдашь лично. — Может, не надо? — жалобно мямлит тот, слишком боясь приносить госпоже отвратные вести, но когда вместо ответа Чонгук лишь бровь приподнимает черную, он вздыхает тяжело, забирая оружие: — Слушаюсь. — Я мо… — тут же встревает акустик, подаваясь вперед, будто физически хочет оказаться к «подарку» госпоже ближе, но его перебивает жесткое: — Ты хочешь обсудить мой приказ, Гул? — которое Чонгук цедит сквозь зубы. — Думаешь, Сохи не станет тебя наказывать, если я доложу о том, что ты постоянно нарушаешь субординацию? Чонгук не любит козырять положением, называя госпожу по имени, будто его отношения с Клинком Империи действительно хоть чем-то похожи на теплые, однако Гул слишком неуправляем, чтобы пускать его дерзость на самотек. Пусть тощий мужчина и не самый могущественный маг Империи, о чем свидетельствуют его не тронутые синим огнем глаза, все же специфика его сил столь неукротима, что даже Чонгуку победа над ним может стоить дорого. Летально дорого, если облажаться. Они смотрят друг на друга остервенело, с глубоким чувством неприязни, и этот немой диалог заставляет воздух искриться напряжением гораздо больше, чем предыдущая короткая битва. Тишина начинает гудеть, давить на барабанные перепонки, Гул пытается выпендриваться, но Чонгук быстро ему напоминает, как получил свою высокую должность — он проникает в магическую ауру своего самого бесячего подчиненного и бьет по мужчине его же силами. Гул тут же зажимает уши, слыша близкий к ультразвуку писк, способный взорвать его черепушку всего за пару мгновений, и отступает, послушно преклоняя голову. Чонгук хмыкает, отключаясь от чужой магии, и не комментирует позорно быструю капитуляцию. Он с цепкостью пса следит за тем, как его нерадивый оппонент взор уводит первым, оставляя сигналом сопротивления лишь тесно сжатые кулаки, и только убедившись в том, что никаких больше поползновений на высшую ступень иерархии не предвидится, позволяет себе отвлечься на башню, в чьих застенках прячется их сегодняшняя цель. Чонгук чует магию прорицательницы. Та почему-то странно пахнет яблоками. — Я пойду один, — выдыхает он довольно тихо, но при этом не допуская в тон и капли сомнения, чтобы никто не посмел ему возражать. Впрочем, демонстративная уверенность никак не работает: — Точно справишься? — ядовито интересуется Гул, никак не в силах смириться, что его сегодня опять успешно осадили. Чонгук же его выпад умышленно игнорирует, ненавязчиво, но явно указывая акустику место. — А с этими что? — куда добрее любопытствует единственная среди них девушка и постукивает пальчиками с ярко-розовым маникюром по губам, рассматривая замерших полукровок, чьи лица выглядят довольно решительно, но за этой вуалью напускного легко угадывается страх. Чонгук подходит к ним, стискивая пальцы на рукояти клинка, и пристально изучает черты, надеясь не обнаружить среди них знакомых линий и углов. Все же полукровок в Хаен осталось не так много, так что напороться на какого-нибудь родственника какого-нибудь дальнего приятеля очень и очень просто. Он поджимает губы, когда замечает в старшем что-то слабознакомое. Чонгук не может вспомнить ни имени мужчины, ни где они пересекались, но, похоже, когда-то они делили поле боя, раз память сигнализирует узнаванием. Жаль. Убивать тех, кого видишь впервые, проще. Он на секунду косится на второго несчастного, оказавшегося не в то время не в том месте. Мальчонка выглядит очень молодо, ему лет пятнадцать-шестнадцать от силы, и это обязательно заставило бы совесть внутри Чонгука содрогнуться, если бы… Если бы он не знал, что пятнадцать лет в рядах полукровного сопротивления — не недоразумение, а ужасающая рутина. — Наелась, Сенс? — повернувшись к девушке, спрашивает Чонгук. Он бровь высоко вскидывает, дожидаясь ответа той, ради которой устроил цирк, разминаясь во владении холодным оружием. Если бы их ручной эмпатке не нужно было постоянно подпитываться чужими сильными эмоциями, чтобы после пускать магию в бой, он предпочел бы закончить все за секунды. Девушка с позывным «Сенс» медленно к нему подходит, очерчивая заостренными ноготками знак бесконечности, вышитый на ее боевой форме рядом с гербом Империи на груди. Она прикусывает губу, становясь к Чонгуку вплотную, и он едва удерживается, чтобы не закатить глаза, прежде чем слышит заискивающее: — Да, дорогой, — Сенс поднимается на носочки, заигрывающе ступает пальцами по его плечу, собирая мелкими складками мягкую ткань мантии, которая только кажется тонкой и бесполезной, а по факту пропитана таким количеством защитных чар, что та сквозь швы практически сочится. — Твоя ярость оказалась куда вкуснее их страха, — она блаженно жмурится и причмокивает, будто «вкушала» чужие эмоции буквально через рот, а не на уровне ауры. — Обожаю эту безудержную злость. Лучший в мире десерт. — Сенмен, — предостерегающе произносит Чонгук, используя аргументом имя девчонки, которое произносит крайне тихо даже несмотря на то, что мир вокруг них четверых застыл и подслушать просто некому. — Зануда, — дует губы Сенмен и отступает на шаг, проскальзывая пальцами по его груди напоследок. Чонгук цыкает недовольно. Надо бы провести профилактическую беседу со всеми Тенями ордена, а то в последнее время его подопечные откровенно оборзели, решив, что субординация — пустой звук. — Уймись, извращенка. Он все равно тебе не даст, — выплевывает брат Сенмен, носящий схожее имя — Сиган, и тут же подносит кулак ко рту, чтобы замаскировать сказанное кашлем. — Заткнись, братец, — Сенмен смеряет своего рано повзрослевшего из-за типа магии близнеца презрительным взглядом, а после смотрит куда более вдохновленно на застывших в неестественных позах полукровок. — Могу я их прикончить? Чонгук пялится в ее горящие предвкушением радужки, легко считывая жажду убийства, постепенно заволакивающую сердце шестнадцатилетней девчонки — с каждым боем сильнее и сильнее. Он держит недолгую паузу. И, сжав пальцы на рукояти кривого лезвия, без лишних слов разворачивается. Секунда, два взмаха ладони, и глотки полукровок оказываются вскрытыми. Из глубоких ран кровь так и не льется, остановленная замороженным временем. — Приберитесь, пока я решу проблему внутри, — сухо приказывает Чонгук и делает первый шаг в сторону башни. — Стрелка тоже сжечь. Никто не должен связать эти смерти с нами. Он обтирает окровавленные лезвия о рукава мантии и отточенными движениями убирает клинки в крепления за спиной, пока магия формы растворяет грязь на черной ткани вместе с металлически соленым ароматом, давно ставшим для Чонгука чем-то обыденным. В это же время колдовские цепи Гула и Кронта ослабляются, и мир вновь начинает звучать и двигаться, о чем свидетельствует шелест листвы и глухие удары, с которыми мертвые полукровки валятся на брусчатку. Поднимаясь по ступеням башни на второй этаж, Чонгук медлит. Он переступает с виду вальяжно, но на самом деле сам себя тормозит, прислушиваясь к ощущениям. Все вокруг пропитано чужой магией, которая мало похожа на все, что ему приходилось встречать ранее, и с его обширным опытом такое крайне подозрительно. Впрочем, дело не только в этом. В прошлый раз, когда перед ним маячила перспектива встретиться с ней, он безумно нервничал. Ему едва успело стукнуть восемь, когда Хосок праздновал шестнадцатый день рождения, и радостный бубнеж матери, решившей прихватить и младшего сына на ритуал инициации сына старшего, заставлял пухлые по-детски пальцы Чонгука дрожать. Встреча с жрицей духа-покровителя реки Судеб и перспектива услышать, как происходит таинство предсказания, в его деревне считались одним из важнейших событий жизни. Восьмилетнему пацану до собственной инициации еще было расти и расти, так что подобное снисхождение от родителей для его совсем еще крохотного и наивного сердечка стало чем-то даже лучше имбирного печенья — самого потрясающего лакомства Империи, доступного для кого-то вроде их живущей в резервации семьи разве что в дни питания Великого Пламени. Сейчас Чонгуку двадцать три. Хосоку предсказания жрицы никак не помогли — его тело давно утонуло в водах реки Смерти, «погребенное» с нарушениями всех традиций их веры, ведь лишать труп головы считается злостным осквернением. Их родителей нет еще дольше — они погибли пятнадцать лет назад, практически сразу друг за другом. Ну а имбирное печенье Чонгук всем своим черным и больше ни капли не наивным сердцем ненавидит, как и все дни питания Великого Пламени — каждый без единого исключения. Из ностальгического сейчас только перспектива встречи с уже знакомой жрицей, но теперь не для того, чтобы ее выслушать. Сегодня великая госпожа Чонгука послала его убить ту, кто слишком много знает о будущем, чтобы та точно не смогла помешать Империи и дальше загребать под себя все больше государств, территорий и невинных душ. И впервые за много лет перед встречей с кем-то он ощущает слабые всполохи волнения, заставляющие ладони трястись. Чонгук сам себе не может объяснить этот странный для него феномен. Просто… Ему будто прошлое дышит в затылок. Остановившись перед деревянной массивной дверью, тут и там покоцанной лезвиями, Чонгук ненадолго замирает, собираясь с силами. Выдохнув сквозь приоткрытый рот, он толкает створку, заставляя ту со скрипом распахнуться. По обонянию тут же бьет знакомый аромат свечей, чьи фитиля пропитаны цитрусовыми и тонкими оттенками какао, а по зрачкам режет приглушенный красный свет — пляшущий по тем же фитилям. Чонгук затаивает дыхание и не может сделать и шага вперед, стоит в сумраке небольшой комнаты разглядеть ту, по чью душу его направила Сохи — дочь Императора, Клинок Империи и великая госпожа Чонволь. За массивным дубовым столом, заваленным всяким хламом, вальяжно развалившись в кресле, сидит одна из самых загадочных женщин, с кем Чонгуку когда-либо приходилось сталкиваться. Она показалась ему необычной даже тогда, когда он был совсем юн и куда проще воспринимал мирские законы, а сейчас весь ее облик рушит его представления о реальности. Как и в прошлом, она облачена в странные одежды, кои ему не удавалось больше видеть ни на ком: ее ноги обтянуты дырявой жесткой тканью, хрупкий стан укрывает бесшовная темная рубашка со словами на незнакомом языке, а руки окрашены цветными татуировками, смотрящимися очень инородно, ведь в Империи под кожу научились впрыскивать лишь черные чернила и практикуют сей вид искусства только для сакральных целей. Оттенок ее волос отдает в глубокую синеву, как и радужка широко распахнутых глаз, совсем не подходящих разрезом азиатской стране. На ее шее, в ушах и на тонких запястьях бренчат странные блестящие цацки, никак не напоминающие драгоценности, которыми любят себя украшать высшие мира сего. Она вся — будто не из их мира вовсе. Но удивляет Чонгука не облик женщины, ведь он ее таковой уже видел. «Хозяйке» комнаты на вид около двадцати пяти-тридцати, а ему прекрасно известно, что она куда старше, ведь в последний раз они виделись пятнадцать лет назад. С тех пор утекло много речных вод, сменилась имперская власть, умерли тысячи невинных и виновных, однако… Не постарела и на день. — А вот ты возмужал, Наследник, — со смешком говорит женщина. Чонгук морщится, заслышав то прозвище, которое в народе дали полукровкам его типа — способного не просто воровать часть могущества чистокровных магов, но впитывать ее всю и какое-то время хранить. Наследники магии. Слишком зычно для тех, кто почти вымер. Чонгук делает шаг вперед и громко хлопает дверью, отрезая комнату от любого, кто может подслушать разговор и тем более уловить это наречение, ведь о нем достоверно известно лишь паре десятков людей во избежание паники. Маги слишком хорошо помнят, почему однажды полукровки перестали быть желанными жителями в Империи. Чонгук глубоко вдыхает, стягивая немного силы у находящегося на улице Гула, чтобы наложить «тишину» на стены, обеспечивая помещению полную звукоизоляцию. — Ты еще и мысли слышишь? — спрашивает он, но громкости тона не сильно добавляет, так что стрекот пламени на свечах почти заглушает звук. Женщина покачивает головой. — Ты произнес удивление вслух, — поясняет она, с улыбкой указывая на то, насколько Чонгука шокировал чужой внешний вид, раз он невольно сорвавшуюся с губ реплику даже не заметил. — Проходи, Наследник, не бойся, — говорит она куда мягче. — Я не кусаюсь. Она смотрит из-под опущенных пушистых ресниц, отбрасывающих длинные тени на веки, и аккуратно надрезает красное яблоко кривым лезвием ножа, на рукояти которого выгравирован паук с акцентным рисунком рубинами на спинке. Черная вдова — символ безжалостности Судьбы. Мило. Чонгук задерживается еще на пару секунд, справляясь с растерянностью. Он подходит к столу и, снимая капюшон, усаживается аккурат напротив женщины на деревянный стул с высокой спинкой. — Кто ты такая? — спрашивает хлестко и, совершенно не представляя, куда деть руки, сжимает пальцы в кулаки. Женщина смотрит на него снисходительно, пережевывая сочный ломтик фрукта. Она подпирает щеку той ладонью, в которой все еще держит слишком уж знакомый клинок — тот Чонгук видел на картинках в религиозных книжках матери, коих в их доме хранилась целая куча. — Сам догадаешься? — фыркает женщина смешливо. Ее темные радужки загораются, и стандартный для Империи голубой цвет постепенно жрет узор растворяющейся иллюзии, прячущий истинный оттенок — алый. Паук на рукояти оружия, кажущийся до сей секунды декоративным элементом, сползает женщине на бледную щеку, перебирая длинными ломкими лапами, а узор на его спинке того же цвета, что и глаза божества, бликует в свете декоративных свечей, напоминая об угрозе. Догадка, все это время теплящаяся где-то на задворках сознания, прилетает острым уколом в висок, заставляя дыхание сбиться. Отправляя своего лучшего бойца прикончить прорицательницу, о которой весть доползла до дворцовых залов столицы, Сохи и примерно не представляла, с кем они имеют дело. Как того не ведала и мать Чонгука, когда привела двух малолетних сыновей на порог синеволосой женщины пятнадцать лет назад. — Ты Хоран, — на выдохе произносит Чонгук, позволяя просочиться благоговению в тон. — Дух-покровитель реки Судеб. Он инстинктивно тянется к шее, где под воротом формы на тонкой бечевке таится потрепанный временем и сильно потемневший кусок серебра в форме кривоватого ромба — рисунка окружающих Империю рек, чьим покровителям много лет назад поклонялся каждый житель его родной деревни. Кому поклоняются все те скудные остатки полукровок, умудрившиеся в многолетнем кровавом терроре по какой-то нелепой удаче выжить. Кто бы мог подумать, что Чонгуку за жалкие двадцать три года жизни удастся лично пообщаться с двумя из четырех великих существ. — Ты не удивлен, — с улыбкой говорит Хоран, не отрицая свое происхождение. Она поглаживает кончиком ножа паука, что все еще щекочет лапками ее под скулой, и фыркает иронично: — После Йомэ мое материальное воплощение не так пугает, верно? Чонгук щурится, с легкостью выдерживая пронзительный взгляд алых радужек. Какое счастье, что Хоран хотя бы тут не сильно похожа на другого Бога — облик Йомэ куда более устрашающий. — Ты нас обманула, — шелестит Чонгук тихо и кривится оттого, насколько жалобно его тон звучит. — Разве? — Хоран брови вверх густые приподнимает. — Я никогда не говорила, что смертная, — настаивает она. — Вы сами сделали этот вывод. Чонгук осекается и взгляд уводит к крохотному окну, за которым развернулось темное, укрытое тучами небо. Так и было. Никто никогда и мысли не допускал, что божество ходит среди них и помогает каждому полукровке пройти обряд инициации. Он бы и сейчас не догадался, если бы не знал на собственном опыте, насколько духи-покровители реальны. — Ты уже тогда знала… — едва перебирая губами, шепчет он, вновь посмотрев на Хоран. — Не все, Чонгук, — поправляет его Хоран. Ее брови изгибаются жалостливо, она, кажется, искренне ему сочувствует. — Я не вижу весь жизненный цикл, только переломы, — она втыкает нож в остатки яблока, убирает эту конструкцию на потемневшее серебряное блюдо и подставляет пальцы к щеке, помогая пауку перебраться с ее лица на ладонь. — Я не предопределяю твой выбор. Она кладет руку на стол, чтобы ее сакральный питомец слез, и Чонгук передергивает плечами, мазнув взором по пауку — ему мерещится, что ядовитая тварь пялится на него всеми своими глазами, прицениваясь в выборе места для смертельного укуса. Но членистоногое замирает на пару секунд, а потом уползает под раскрытую книгу, что лежит страницами вниз, образуя арку. — Ты могла предупредить… — его голос все еще звучит жалко, когда Чонгук это говорит. На него лавиной обрушиваются думы о том, как могло бы все измениться, если бы пятнадцать лет назад ему сказали больше. — О чем? — будто правда не понимая, спрашивает Хоран. — О смерти твоей матери? — продолжает она, и Чонгука передергивает. — Об отце? Об уничтожении твоей деревни? Или о Комгу? Последнее слово заставляет Чонгука широко распахнуть глаза и тут же прижаться ногтями к запястью, где выжжено рабское клеймо. Хоран отслеживает это чисто инстинктивное движение и хмыкает как-то расстроенно даже. Будто правда сочувствует. Впрочем, это впечатление быстро стирается, когда она шлифует дробь тяжелых вопросов самым страшным: — Или я должна была предупредить тебя о том, что однажды ты отрежешь голову собственному брату?.. — вкрадчиво продолжает она. Чонгук крупно вздрагивает от напоминаний о Хосоке и тех событиях, на которые пришлось пойти, чтобы выжить. Он прикрывает глаза на миг, ему отчаянно хочется зажать уши, чтобы не слышать. Нет, не слова о прошлом, с коим давно смирился. То, с чем это прошлое у Чонгука неизменно ассоциируется. Крики. Визги. Стоны. Плач. Кровь. Целые реки алой густой крови. И аккомпанемент самого страшного звука в мире — хохота Йомэ. — Хоть о чем-то, — произносит Чонгук, едва перебирая пересохшими губами и сглатывает вязкую слюну. Как же хочется пить. Хоран тяжело вздыхает, привлекая к себе внимание. Она поднимается, стряхивает с дырявой ткани на бедрах пылинки и отходит к стене позади себя, где расположился шкаф с сотней разноцветных книжек, названия на которых отпечатаны на незнакомом для Чонгука языке. — Если бы я сказала тебе что-то лишнее, история бы изменилась, — говорит она тихо, перебирая потрепанные корешки. — Этот сюжет должен быть написан так, каким его задумала сама Мурэ, — упоминая третьего духа-покровителя, символизирующего жизнь, Хоран поворачивается и смотрит на «гостя» с таким ярким сочувствием, что его тепло практически лижет по коже. Она, похоже, и правда жалеет о том, как все сложилось. — Я сообщила только то, что ты должен был услышать. — Ты знаешь и то, что… — Что твоя госпожа послала тебя убить меня, чтобы я не помогала восстанию? — перебивает Хоран. Она прижимается лопатками к перегородке шкафа и скрещивает руки на груди; ее алые длинные ногти воруют блики у дрожащих рядом огоньков на фитилях. Хоран голову к плечу склоняет, уголки ее губ приподнимаются, прежде чем она продолжает: — Или что ты здесь не по ее приказу, а по своей воле, потому что идея показалась тебе гениальной для мести за обрекшее тебя на страдания пророчество, м? И это тоже чистая правда, пусть в мыслях Чонгук никогда и не облачал свои мотивы так конкретно. Но как иначе объяснить то, что обычно, когда он слушал приказы Сохи, все его нутро ее мелодичному тону противилось, а тут стоило ему понять, о ком речь, и он радостно сорвался, не высказав ни единого слова против. Даже если бы его госпожа отправила на расправу кого-то другого, Чонгук ушел бы в самоволку, чтобы в компанию навязаться. — Это невозможно, верно? — спрашивает он. — Убить тебя. Он не таит то, что гипотетическая кончина женщины действительно кажется ему сладкой. — Ну почему же? — фыркает Хоран так смешливо, словно они обсуждают что-то простое: что-то вроде того, за каким блюдом хотели бы разделить совместный ужин, например. Будто говорят вовсе не о смерти. Она изящно ступает вперед; на ее стопах странная тканевая обувь в черно-белую клетку, которая не издает при шагах ни единого звука. Хоран подходит ближе, не забывая погладить по спинке показавшегося из-под книги паука, и, замерев напротив Чонгука — между ними остается едва ли десяток сантиметров, — прижимается ягодицами к столу. Она скрещивает руки, подчеркивая небольшую грудь, и смотрит на Чонгука сверху лишь немного, ведь ростом совершенно не удалась, оттого и практически не возвышается над сидящем на стуле мужчиной. — Клинок Йомэ способен убить любого. Духа в том числе, — говорит Хоран занудно, палец указательный в жесте поучительном приподняв. Она хмыкает и царапает ногтем цветную татуировку на предплечье, продолжая: — Даже самого Йомэ, если вдруг тебе интересно. Чонгук хмурится, распознавая в последней реплике откровенный посыл. Однако… ему сложно поверить, что тот, кто распоряжается смертью буквально, может скончаться. Впрочем, ему слабо верится и в то, что можно уничтожить Судьбу. — И ты дашь себя убить? — голос Чонгука вновь хрипит. Он ощущает себя таким жалко маленьким, даже если Хоран не выглядит угрожающе. Его будто снова заперли один на один с кошмаром. Разве что теперь у его персонального страха хотя бы приятная внешность. — Таков мой перелом, — жмет Хоран плечами расслабленно. — Я должна погибнуть, чтобы история однажды пришла к концу. Чонгук врезается ногтями в плоть, сжимая кулаки до онемевших от натуги пальцев. — И какой он? — хрипит он очень важный вопрос и прокашливается, прочищая горло и мысленно умоляя ответить. Ведь Чонгук так сильно боится в будущем ошибиться. Еще сильнее — того, что успел принять неверные решения раньше. Лет эдак семь назад. — Зависит от твоего выбора, — пространно заявляет Хоран. Чонгук жмурится на пару секунд. Он давно это понял, но все же… С его губ срывается шепотом: — Мне придется решать? — Чонгук распахивает веки, даже не пытаясь скрыть то, как старые раны расходятся по швам. — Снова. Выбирать. Мне? Хоран недолго молчит, ведя указательным пальцем по нижней губе; алый ноготь на бледной, почти идентичной оттенку кожи вокруг смотрится вырвиглазно. — Увы, — она разводит руками в жесте сожалеющем. — Это будет сложный выбор, Наследник. — Честное слово, Чонгук поганое прозвище до смерти ненавидит. — Но больше никто не справится, — она тяжело вздыхает, прежде чем на грани шепота приговорить: — Больше ни у кого не хватит сил. Видит благословенная Мурэ, Чонгук отдал бы все, чтобы у него этих сил тоже не было. Хоран тянется ладонью, как если бы хотела тронуть. Но благоразумно останавливается за секунду до того, как от нее сами бы отстранились, и просто складывает пальцы в хрупкий кулак. Чонгук выдерживает недолгую паузу, прежде чем перевести тему: — Сколько времени мне даст твоя душа? Хоран резко становится повеселевшей, будто обсуждение ее собственной жизни — точнее, ее скорое прекращение — для нее куда приятнее, чем разговор о пророчестве, ей же и нашептанном. — Мне нравится, что ты предпочитаешь практический подход, — уголки ее губ вздрагивают. — Я могу сторговать тебе полгода послаблений по ночам, — озвучивает она очень приятные условия, если забыть о том, на что они обмениваются. А потом и вовсе выдает что-то немыслимое: — Или месяц полной тишины. Чонгук несколько раз открывает и закрывает рот, ошарашенный до крайности. Он еле-еле выдавливает из себя хриплое: — Полной?.. Звучит как мечта. Увы, несбыточная. По крайней мере, Чонгук так считал последние одиннадцать лет. Хоран слабо кивает, но это не выглядит неуверенностью. Скорее вальяжностью. Она недолго пялится Чонгуку меж бровей, будто через плоть и кости хочет рассмотреть все те голоса, о которых они говорят, и лишь потом опускается взором ниже — к разноцветным глазам. Но никаких звуков не издает. — Ты переродишься? — интересуется Чонгук. — Кто знает? — Хоран ведет плечами равнодушно. — Зачем это тебе? Хоран сверкает улыбкой, которой вторят разгорающиеся блики на алой радужке. Она подхватывает со стола свой ритуальный нож, вертит его и, ткнув кончиком себе в шею и слабо надавив, отвечает: — Империя должна умереть. Ее тон звучит мрачно, загробно, будто прямиком из желудка Йомэ. Она вновь откладывает клинок на стол и подает руку Чонгуку. — Приступим? — предлагает она, помогая ему подняться; ножки стула с противным звуком проезжаются по обшарпанному полу, заставляя мурашки по телу беситься. — Не люблю оттягивать неизбежное. Чонгук выдыхает приоткрытым ртом, разминая пальцы левой руки. Теперь уже он смотрит на молодую женщину сверху, значительно превышая ее ростом, однако та все равно не кажется жертвой — нисколечко. Ни в тот момент, когда палач стягивает перчатки с ладоней. Ни когда из-под чуть задравшегося рукава мантии выглядывает часть вырезанных кровью татуировок, которые начинают светиться серебром по черному, стоит на магии сконцентрироваться. Ни когда узоры стекают к пальцам туманом, постепенно обретающим очертания длинного тонкого ножа — самого убийственного оружия в этом мире и во всех иных. — Когда придется выбирать, слушай сердце, Наследник, — шепчет Хоран вкрадчиво. — Тогда ты не совершишь ошибку. А даже если да, тебе хотя бы не о чем будет жалеть. Она проводит кончиками пальцев по ткани его черной рубахи с запахом, чуть отогнув край распахнутой мантии — ровно там, где на уровне ребер с левой стороны серебристыми тенями вышит знак Солнца с семи лучами — герб Империи. — Многие считают, что у меня нет сердца, — припоминает Чонгук ту молву, что ходит о нем не только внутри Империи, но и за ее пределами. Обычно рядом с теми кострищами, где сжигают трупы убитых им людей. — Ошибаются, — без заминки парирует Хоран. С ее губ рвется смешок, когда она задевает алым длинным ногтем вспоротые кое-где нити на вышитой символике — потаенный бунт Чонгука против системы, который сложно заметить невооруженным взглядом. — И последнее… — едва перебирая губами, выдает Хоран очень тихо. — Ты же догадался, правда? Она косится на дверь, и Чонгук отчего-то сразу понимает, что Хоран имеет в виду оружие, которое сегодня ему и его людям удалось лицезреть — прямое доказательство того, что сопротивление больше не собирается коротать дни в подполье. Объединенный проект, созданный в сотрудничестве Империи Лянчьжоу и радикалов, говорит лишь об одном — у полукровок, не смирившихся с незавидной участью, появился сильный союзник. И это значит: — Она сделала первый ход, — делает Чонгук вывод; его голос непривычно дрожит, ведь… Он отдал ожиданию семь лет. Семь. Долгих. Страшных. Лет. — Я всегда верила в твою сообразительность, — говорит Хоран и улыбается мягко, что идет вразрез с ее следующей жестокой репликой: — Помоги этим ублюдкам сгореть. Она поднимается на носочках, чтобы подтянуться повыше к лицу Чонгука, проводит костяшками пальцев по его впалой щеке. Ее голос меняется, становится ниже и будто бы немного дребезжащим, когда звучит едва слышное: — Когда Наследник заговорит на языке Разрушения… Чонгук вскидывает руку — клинок из черного тумана рассекает горло той, кто ткет Судьбу его народа, связывая каждого полукровку друг с другом тонкой алой паутиной. Глаза женщины закатываются, она обрушивается спиной на стол; пара свечей валится, и распахнутая пасть огня поглощает обрывки разбросанных тут и там листов. Чонгук делает шаг назад, подтягивает левый рукав мантии и вжимает окровавленное лезвие в собственную кожу, вырезая новый рисунок-зарубку среди десятков других — напоминаний о прочих жертвах во имя Йомэ. В ноздри врывается вонь кипящей от магии крови, смешанная со смрадом паленого мяса, когда пламя касается разметавшихся синих волос и начинает облизывать кожу божества. Паук, полностью показавшийся из-под обугливающейся книжки, живо перебирает лапками, чтобы добраться до истекающей кровью хозяйки и тут же скукожиться от жара на ее плече. Чонгук отступает, позволяя магическому клинку стечь туманом к его ногам и раствориться дымкой на половицах. Он наблюдает за тем, как пламя, будто подгоняемое кем-то, стремительно разгорается. Стирая выступивший пот со лба, он накидывает капюшон и отворачивается к двери. В треске искр едва различимо звучит окончание пророчества: — Тогда Империя падет.