Империя должна умереть

33 год Зенита Династии Ким

Цок. Уголки губ вздрагивают, когда тихий звук удара ногтем по стеклу немного заглушает лебезящий бубнеж сидящего напротив мужчины. Тэхен скользит взглядом по грузной фигуре Ли Гаона, рассыпающегося в богомерзкой лести под скрежет отполированных столовых приборов по тарелкам. Дочери главы клана, расположившиеся по обе стороны от отца, явно нервничают в присутствии наследника Империи, неожиданно нагрянувшего на огонек и поздний завтрак. Тэхен хмыкает, раскачивая многолетнее бордо в своем бокале до бьющихся о грани волн, и прислушивается к тихим мелодиям местных акустиков, которых в просторной столовой нет, но магические песни ласкают слух, проникая сквозь стены. Цок. Если бы не причина визита, вынудившая его покинуть столицу в самый разгар подготовки к приветствию коронованной делегации Лянчьжоу, Тэхена трапезный фарс даже позабавил бы. То, как шестидесятипятилетний Гаон лебезит перед мальчишкой намного моложе, но куда выше по положению, занятно. То, как его выглядящие нелепо из-за скорых сборов красавицы-дочери хлопают густонакрашенными ресницами, округляют напомаженные губы и пытаются очаровать гостя, своих же действий смущаясь, — тоже. Тэхен знает, что красив настолько, чтобы нравиться каждому и каждой. Уведомлен он и о том, насколько статусен, ведь носит титул второго человека в Империи уже много лет, давно свыкся. Точно так же он в курсе и о том, что среди семей Высшего Совета Магии ходит слушок о том, что Император и его наследник присматриваются, подбирая будущему Владыке Пламени подходящую партию. Цок. Занятно совсем не то, что кто-то там подумал, будто Тэхен из-за достижения возраста двадцати пяти внезапно позволит себя насильно женить. Точно не сейчас, когда каждый рассвет в Империи Хаен начинается с замирающего сердца и мыслей о том, не грянет ли война сегодня. Забавно то, насколько Гаон оборзел: предав свою страну и своего Императора, он клюнул на самую простую приманку и, распахнув врата семейной резиденции, впустил на порог и Емвона — того, кто наследует трон однажды, — и всю его личную гвардию. И ведь старик прекрасно уведомлен, что численного состава в тринадцать человек Тэхену с его навыком разрушения магии прекрасно хватит, чтобы весь дом вырезать еще до того, как время отсчитает полдень. Но стоило его поманить возможностью получить сладкий приз в виде брака с правящей фамилией, и Гаон расслабился. И вот это алчное животное возглавляет Совет? Тэхен делает крохотный глоток из бокала и морщится, перекатывая терпкую вязкость на языке. Его тошнит от подобной дурости. Его тянет блевать ото всех этих престарелых, возомнивших себя богами магов, которые много лет назад помогли первому из Династии Ким устроить переворот и решили, что неуязвимы. Что могут снова предать режим и выжить. Цок. Тэхен брезгливо изучает черты старика, которого знает с рождения. Гаон был лучшим другом его деда еще в те времена, когда на троне сидела Династия Хаен, а семейства Ли и Ким занимали почетные места в Высшем Совете. Именно эти кланы тридцать три года назад возглавили военный переворот, жестоко убили прошлого Императора и устроили в стране геноцид. А теперь Ли решил предать потомков старого товарища. Уебок — так бы его назвали сквернословы-полукровки, которых не без участия Гаона превратили в отбросов. Самое паршивое, что Тэхен понимает, почему Ли поступает как последняя крыса, разве что поганый грызун не просто решил свалить с тонущего корабля, а запланировал погрызть обшивку, чтобы судно побыстрее опустилось ко дну. Увы, но имперский режим, живущий всего три с небольшим десятилетия и основанный на исключительном положении магов, себя не оправдал. Массовое притеснение полукровного населения не просто не дало государству преимуществ, оно опустило страну на колени. Впрочем, вряд ли можно было ожидать другого, ведь первый Император из династии Ким — храни его душу Великое Пламя — отличался отменными политическими качествами ровно до того момента, как желание мести затуманило его разум. Как водится по закону жизни, трон он получил тогда, когда власть ему в руки вручать было никак нельзя. Дед Тэхена распорядился положением халатно: он задал повестку классового неравенства, собрав под своими знаменами ущемленных чужим величием магов, и практически подвел государство к краху. Он разделил некогда единую страну на несколько лагерей и подчистую уничтожил все то величие, которое поколениями взращивала прошлая правящая Династия. По его приказу вырезали четверть населения — все сплошь взрослые полукровки. Он же сослал детей уничтоженных и униженных семей по рабочим лагерям или спровоцировал бежать в подполье, ведь не просто лишил кучу народа привилегий, а отобрал право на жизнь в принципе. Положение людей без магии тоже знатно ухудшилось. До переворота они поголовно занимались тяжелым физическим трудом наряду с не самыми выдающимися полукровками, а с пришествием новой власти многие из них погибли от истощения, потому что работы меньше не стало, а вот рабочей силы и средств к существованию… увы. И не стоит забывать о высшем классе Империи — магах, которые вроде как должны были взойти на вершину, однако и для них после безалаберной политики первого Императора из Династии Ким начались страшные времена. Привилегированная каста вынуждена была тащить на ослабленных плечах экономический кризис, демографическую яму и постоянный риск быть случайно вырезанным в глухой подворотне кем-то из оставшихся на воле полукровок. Тэхен плохо помнит те годы, ведь был еще совсем юн, однако по историческим сводкам, статистике, графикам рождаемости и прочим маркерам качества жизни прекрасно знает — его любимая страна тогда чудом сохранила целостность. Все они не подохли от голода только благодаря щедрым запасам и удаче. А потом стало совсем погано. Заточенные по клеткам дети-полукровки, каждый из которых имел разного цвета радужки и навык пользоваться чужой магией без согласия «донора», выросли и загорелись местью. Они взяли в руки оружие, оставив за спиной страх и собственную молодость. Сироты развязали гражданскую войну — самое разрушительное побоище, которое когда-либо знала Империя. Семь долгих лет страна рвала сама себя на части, люди сражались друг с другом только потому, что добившийся власти сумасшедший принял несколько ошибочных решений. К счастью, все когда-либо кончается. Завершилась и Война Сирот. После того, как в стране воцарился какой-никакой мир, уцелевшим пришлось буквально свернуть гору, чтобы как-то восстановиться. Новый Император — Ким Инсон, отец Тэхена — был вынужден идти на подлости и договариваться с ублюдками, чтобы удержать государство на плаву. Он предал тех, кого никогда не стоило, и заключил союзы с бывшими врагами. К власти допустили и мразей типа клана Ли, потому что стране требовались ресурсы, а приближенные деда Тэхена имели огромные запасы и могли помочь воскресить рухнувшую в бездну экономику. И воевать. Империи пришлось воевать. Много. Пришлось спровоцировать и выиграть несколько мелких войн, захватить с десяток крохотных стран, потому что Империю гражданка разграбила и черпать богатства надо было не только из карманов обнищавших граждан, но и извне. Ведь Империя Хаен — она огромный, прожорливый монстр. Она должна есть. Иначе их просто завоюет тот, кто в моменте окажется могущественнее. Отец Тэхена провернул почти невозможное, не дав государству развалиться. Он сохранил границы, расширил их в ситуации откровенного упадка. Он не позволил крупным соседям растащить их родину на куски земли, чтобы вырыть из них главное сокровище Империи — кристаллы чхонхвагока, — а взамен бесславно закопать нынешний правящий класс. Однако действия нынешнего Императора все же не стали достаточными. Империя пусть и более-менее стабилизировалась, все равно осталась режимом скорее плавающим, нежели прочно стоящим на ногах. Оттого и угрозы ей до сих пор страшны. Особенно ужасна перспектива кровопролитной войны с одним из выдающихся конкурентов за мировое господство — Империей Лянчьжоу, которая, увы, в последние годы стала как никогда реальна. Так что совсем не удивительно, что клан Ли решил перестраховаться и поиграть на два фронта. Ожидаемо. Предавший однажды обязательно предаст снова. Зря только Гаон подумал, что нынешний Император и его наследник такие же идиоты, каким был первый правитель их семьи. Дед Тэхена признавал врагом лишь полукровок, а своим подданным доверял безоговорочно. Отец Тэхена же политик куда лучший и гораздо больше понимает в человеческой природе. За годы правления он воскресил шпионскую сеть по подобию той, что существовала еще при Династии Хаен, а Тэхен, привлеченный к делам государства пять лет назад, с помощью лучшего друга эту систему усовершенствовал, установив слежку за всеми — каждым жителем страны. Проступки Ли Гаона Тэхен вычислил еще до того, как недальновидный старик успел их совершить. Размышляя о тенденциях, Тэхен лишь вполуха слушает треп Гаона, разглядывая стены и окна столовой главной резиденции клана Ли, где его приняли торжественно и с роскошью, пусть совсем к визиту готовы и не были. Помещение оформлено красиво и безупречно, незаметна спешка в подготовке — ту можно почуять в скудном разнообразии блюд на столе, к которым Тэхен не притронулся, да в облике хозяев трехэтажного величественного дома, но точно не в антураже. Впрочем, чего еще стоит ожидать от сильнейших иллюзионистов страны? Прятать изъяны за качественной магией — их специализация. — Как вы относитесь к императорской труппе акустиков, мой Емвон? — прервав отца, обращается одна из дочерей Гаона к высокопоставленному гостю. Тэхен смотрит на нее с удивлением, ведь не ожидал, что кто-то из детей рискнет заговорить с ним лично. От его внимания на щеках девчонки маками цветет румянец, и она лепечет смущенно: — Мне кажется, их новая прима весьма гениальна, пусть и молода. С губ Тэхена рвется смешок, который он без труда давит, чтобы не демонстрировать истинное отношение к робкому вяку — не той, кто едва переступил порог тринадцати, рассуждать о молодости. Он разглядывает рискнувшую с ним заговорить малолетку с долей любопытства, ведь правда не рассчитывал услышать сегодня что-то, кроме бессмысленного раболепского трепа и после — пощад о помиловании. Та, чье имя он никак не может припомнить, отвечает ему кокетливым взором и слабо улыбается, похоже решив, что выделилась. Наивная малышка. Тэхен в жизни не увлечется кем-то, кто почти в два раза его младше. Какие бы порядки ни царили в Империи, он не падет так низко, чтобы потащить в койку ребенка. Святое Око Чонгана, какая мерзость. — Боюсь, я не успел оценить их новую приму, — но отвечает он все же мягко. Вряд ли девчонка причастна к предательству папаши. И она уж точно не осознает, насколько отвратительна попытка ее отца продать ребенка во власть правящей Династии, выдав замуж. — Время святейшего Емвона строго ограничено, — продолжает за Тэхена сидящий по правую руку Чимин и промачивает рот голубыми салфетками; изящное кружево вокруг крахмальной бумаги переливается радужными узорами иллюзии, которая не тухнет даже в тот момент, когда мужчина ее комкает и бросает на стол. — Государственные дела требуют всего его внимания. Но завтра императорская труппа выступит во дворце и позволит нам оценить свой талант. — Всегда мечтала посмотреть выступления для самого Императора, — подключается к обсуждению вторая дочь Гаона, которая старше сестры на пару лет и точно понимает, что окрутить лучшего друга наследника почти так же почетно, как самого Емвона. Тэхен скупо улыбается, мимолетно скосившись на Чимина и послав ему мысленную благодарность за то, что смог внимание «невест» на себя переключить. Тот отвечает ему лучащимся весельем взглядом и вовлекает девчонок в рассуждения о театре, в котором он то, в отличие от Тэхена, бывает куда чаще, не обремененный круглосуточной занятостью. Больше не утруждаемый обязанностью вести диалог, Тэхен наблюдает за заткнувшимся Гаоном, пытаясь считать, насколько тот подозревает. Глава клана иллюзорных магов быстро выдает настороженность: морщинистыми пальцами покручивает кольцо на мизинце, где светится мелкий ограненный чхонхвагок — осколок Великого Ока, напитанный блокирующей магией. Тэхен усмехается тихо. Подобные украшения имеются у всех представителей высшей власти, ибо их предназначение заключается в защите разума от ментальщиков типа Чимина, однако столь высокая озабоченность недоступностью мыслей выглядит довольно провокационно. Тэхену одного жеста достаточно в качестве прямого доказательства вины. Подлый ублюдок. И ведь эксклюзивные привилегии, щедрые жалования, вверенный в руки процветающий городок, милость Императора и прочие блага не помешали Гаону сговориться с врагом. Никакая сильнейшая магия, по венам текущая, не стирает обычной, мерзкой на вкус человеческой жадности. Тэхен вновь делает глоток из бокала, уводя взгляд к стеклам-витражам, переливающимся чудным радужным узором — магическая иллюзия точно повторяет рисунок, который можно заметить, если попасть в квартал обычных людей и наткнуться на разлитый по брусчатке керосин во время дождя. Такой красивый эффект. Даже жаль, что создатели подобного изящества на деле гнилые крысы, готовые продать страну за несколько слитков золота и мнимую уверенность в завтрашнем дне. Какое счастье, что Тэхен в силах отобрать у Гаона день сегодняшний. За пустой светской болтовней, в которой наследник особо не участвует, лишь жертвуя тихие улыбки, проходит около получаса, и только потом Чимин, склонившись к Тэхену, шепчет едва слышное: «Сувон закончил». Тот облегченно выдыхает, ибо успел порядком утомиться, и обменивается многозначительными взглядами с главным соратником. Вновь повернувшись к хозяину дома, Тэхен с громким звяком ставит на стол бокал, где вино за истекшее время успели обновить трижды; резковатый жест, не свойственный обычно плавному Емвону, настораживает и сидящих за столом, и стражу у распахнутых величественных дверей, которая смешалась с солдатами личной гвардии наследника, охраняя покой чужой трапезы. Воцаряется столь тяжелая тишина, что кажется — вокруг вот-вот заискрится. — Скажи мне, Гаон… — прерывает Тэхен молчание холодно, подаваясь вперед. Отодвинув тарелку с нетронутыми блюдами, он упирается локтями в стол и переплетает пальцы, подготавливая ложе для подбородка. Прищурившись, он с удовольствием наблюдает, как растерянность расползается по чужим морщинистым чертам, и выдерживает эффектную паузу, призванную заставить сильнее нервничать. И лишь спустя десять секунд, в которые его никто не смеет перебить, Тэхен спрашивает: — Как поживает Бао Шэньузин? На моменте, когда по залу разносится официальное звучание титула Императора Лянчьжоу, Гаон перестает дышать. Его дочери громко ахают и синхронно рты прикрывают хрупкими ладонями; стражники у входа, кажется, лишаются даже сердцебиения. — Не… Не зна-ю, мой Ем-вон, — заикаясь, отвечает Гаон, срывая с губ Тэхена презрительную усмешку, которая полностью стирает благостное настроение в зале. Ведь всем известно, что доброта Емвона очень резко может смениться жестоким взмахом его любимой катаны. — Какой же ты трус, — грубит Тэхен главе клана и хмыкает, заслышав тихий всхлип от одной из дочерей ублюдка — той, что строила ему глазки минуты назад. Откинувшись на спинку украшенного белым золотом кресла с бархатной обивкой, Тэхен выдерживает еще одну паузу — чуть короче предыдущей — и смеется так холодно, что витражные стекла просторного зала, мерцающие яркими звездами иллюзорной магии, должны вот-вот покрыться инеем. Резко замолкнув, Тэхен щелкает застежкой тонкого украшения на своей шее, разрушая целостность блокиратора. Чхонхвагок, греющий в выемке меж ключиц, затухает, и вместе с тем испаряется и ограничивающая магия, позволяя мощи природы Тэхена выплеснуться во всю силу. Иллюзии вокруг рушатся, осыпаясь к полу синими искрами и обнажая истину, акустические мелодии переходят в сорванный хрип и сменяются устрашающей тишиной. Все волшебство в радиусе нескольких километров затухает, останавливая жизнь в городке. Тэхен же, напротив, ощущает, как по пальцам струится его вечно запертая магия, а зрачки утрачивают человеческую форму, растекаясь по радужке чернотой семилучевого солнца. Будучи чистокровным представителем правящего рода с многовековой историей нахождения в высших эшелонах власти, он обожает колдовство в любом его проявлении. Однако подобные сему моменты он любит не меньше, ведь именно в такие секунды становится собой — единственным магом в Империи, способным разрушить саму суть своего народа, приравняв каждого к обычному человеку. Тэхену нравится наблюдать, как иллюзии стираются из реальности, а обшарпанные стены прямо-таки кричат о том, сколь мало маги стоят сами по себе, если отобрать у них дарованное Великим Пламенем и природой. Он с непомерным удовольствием следит за теряющими привлекательный облик пейзажами городской среды, за проступающими сквозь мираж косметических чар несовершенства кожи на дочерях Ли Гаона, как тухнут светящиеся синие радужки присутствующих, являя взору самые разные человеческие оттенки от светло-зеленых до темно-карих. Тэхену эгоистично импонирует и то, что, снимая с себя блокиратор, он остается единственным, чьи глаза все еще сияют волшебством, а на кончиках пальцев танцуют синие искры, которыми он в любой момент может спалить целый город за секунды. И его никто не сможет остановить. — Мой Емво… — вновь пытается сказать что-то вразумительное Гаон, но его жестко перебивают: — Заткнись, — рявкает Чимин. Он выуживает из широкого рукава темно-синей рубашки с вышитыми по манжетам знаками спиралей несколько конвертов, стянутых бечевкой, и передает их в изящные пальцы Тэхена, увешенные плетенными кольцами из розового золота. Тот кивает другу в благодарность и смотрит на Гаона, удовлетворенно замечая, как морщины, больше не сдерживаемые магией иллюзии, западают глубже, виски увлажняются стекающим от нервов потом, а руки заходятся тремором, заставляя вилку дребезжать о дно тарелки. Веки Гаона распахиваются широко, когда он узнает собственную корреспонденцию, отправленную за пределы страны — прямиком в Лянчьжоу. Разведчикам Тэхена с трудом удалось перехватить эти послания, ведь страна уже давно перешла на мысленную связь через кристаллы чхонхвагока и мало кто в принципе пользуется бумагой для общения ввиду длительности доставки и прочих сопутствующих трудностей. Повезло, что Гаон обмолвился о своих планах по магической связи, практически с повинной сдавшись Чимину. Иначе ведь могли предательство и пропустить. Затаив дыхание, Гаон наблюдает, как Тэхен перебирает конверты, пропитанные красными разводами — последствия поимки гонца, коего без прелюдий разорвали магией на части, стоило вычислить местоположение и догнать. Самое окровавленное письмо выуживают из стопки первым. — Западный выезд из столицы — самый уязвимый проход для пеших войск, — нудно читает Тэхен выведенные каллиграфическим почерком строки, развернув смятый лист, тоже изгвазданный кровью. Он талантливо играется в ментора, словно речь идет вовсе не о государственной измене, а о сказке какой-нибудь. О чем-нибудь, что может закончиться хорошо. — Шестая и восьмая секции оборонительных ограждений возведены без участия психокинетиков, сотканы из слабоукрепленных иллюзий, — продолжает он озвучивать написанное. — Легко уничтожаются стихийными воздействиями любого класса, начиная с третьего. Тэхен смотрит в глаза противно потеющему Гаону и бровь вскидывает в немом вопросе. — Мой Емвон! — вскрикивает тот и грузно стекает со стула, падая на колени; его дочери делают так же, громко всхлипывая. Тэхен поднимается, подает знак своим солдатам щелчком пальцев, и те рассредоточиваются по залу: двое обнажают клинки, чтобы приструнить малочисленную охрану, которая и так не пытается никого защитить, ведь в первую очередь присягала Империи; еще двое приближаются к столу, чтобы аккуратно его сдвинуть к стене. Ровно когда Тэхен подходит к коленопреклоненному Гаону, уставившемуся в пол, распахиваются резные узорами двери, и Сувон — главный военачальник личной гвардии Емвона — вместе с еще восемью бойцами заводят в помещение остальную семью Гаона, под шумок вытащенную из личных покоев: пятерых братьев, шестерых женщин и одиннадцать детей возрастом от трех до десяти. Когда весь клан Ли оказывается на коленях позади своего главы, а напряжение в зале становится таким густым, что его липкий вес практически ощущается кожей, Тэхен великодушно разрешает: — Говори. Он морщится, когда Гаон подползает к нему, семеня коленями, и делает небольшой шаг назад, без слов намекая, чтобы пленник вел себя скромнее. Гаон стопорится. Он заламывает руки, кусает треснувшие губы и морщится, похоже, от боли в коленях, сбитых о треснувший кое-где мрамор, который выглядел целым, пока магия вокруг жила. — Я не предавал Владыку Пламени! — жалобно вскрикивает он и уже открывает было рот, чтобы продолжить нести какой-то оправдательный бред, но ему не позволяют: — Твое предательство — вопрос решенный, — отрезает Тэхен. — Ты собирался выдать недостатки обороны столицы, Гаон, — озвучивает он коротко содержание письма. — Если бы эта информация попала к Бао Шэньузину, мы проиграли бы грядущую войну еще до ее начала. Гаон дергается от его слов так, будто ему не факты в лицо швырнули, а выдали пару оплеух. Он отодвигается подальше инстинктивно, стоит Тэхену гневно нахмуриться, а радужке по его зрачку замерцать Великим Пламенем и придать более четкие очертания узорчатому зрачку, принявшему форму Солнца с семью изогнутыми лучами — знака Бога-хранителя правящей Династии и герба Империи. — Ты понимаешь последствия своего решения? — спрашивает Тэхен, добавив стали в тон. Он изгибает ладонь, чтобы конверты оказались лежащими на ней сверху, и резким синим всполохом испепеляет опасный компромат. Отряхивая руки от оставшейся серебристо-белой крошки, Тэхен косится на других представителей клана, стараясь по лицам понять, насколько те были уведомлены о поступке главы. Судя по тому, как беспокойно себя ведут женщины, дети и трое из пятерых мужчин, в курсе все же не каждый. Уводя взгляд обратно к Гаону, Тэхен непринужденно касается строгого обруча тиары на своей голове, очерчивая кончиками пальцев драгоценные камни, мерцающие синевой; его длинные белые пряди, стекающие по груди до талии, изящно ложатся волосок к волоску, а вплетенные в тонкие косы сапфиры в огранке из розового золота музыкально звенят, стукаясь друг о друга. — Я готов принять наказание, — Гаон кланяется, бросая попытки спорить. Он лишь молит жалобно, сжимая на коленях морщинистые кулаки: — Прошу, пощадите остальных. Они ничего не знали. Тэхен в сказанном не уверен — среди пленников он заметил еще двоих, кто, вероятно, готовил заговор вместе с братом. Однако доказательств у него нет, а при принятии решений он старается равняться на отца, а не на других представителей своей кровавой семьи: Инсон и сам не чинит насилия без веской причины, и сына с малых лет учил тому же, ведь грамотный правитель должен уметь лавировать между карой заслуженной и необходимой. Тэхен смотрит на представителей клана Ли, задумчиво нахмурившись. Его жестокая сестренка вчерашним утром высказалась о том, что соизмеримое наказание — стереть род подчистую, и, возможно, так бы и стоило поступить. Но есть определенные трудности, которые лишают категоричное решение здравости. Семья, удерживающая монополию на иллюзорную магию, не может просто сгинуть в пламени. Ее нужно пощадить во имя процветании Империи, то есть проявить милосердие и прощение. Вот только милосердие это должно стать лишь иллюзией, толкающей на верные решения. Потому на расправу к клану-предателю Инсон и отправил сына — Тэхен всегда тонко чувствует, скольких можно казнить, чтобы не переступить черту. Он точно знает, как превратить бунт одного в преданность другого. Уверившись, что публичная казнь — плохой вариант, Тэхен вновь обводит всех членов семьи сощуренным взглядом, прикидывая. Теоретически ситуация отлично подходит под заложничество — любимую практику его деда. В первые двадцать пять лет после переворота у тех магических семей, чья верность была под вопросом, отбирали детей, запирали их в крепости на отшибе без права свиданий и вили из их родителей веревки в угоду желаний власти. Возвращение утраченной практики тут пришлось бы очень к месту, но… Тэхен взглядом оценивает жмущихся друг к другу детей клана Ли и украдкой косится на Чимина, который, к счастью, сейчас не может слышать его мыслей, иначе вряд ли бы простил. Тэхен губы поджимает и слабо покачивает головой, коря себя за слабость. Он — наследник Империи. У него нет права на поблажки предателям и тем более на сомнения, но… Рядом с ним круглые сутки находится человек — буквально олицетворение ошибочности политики первого Императора из семьи Ким. Чимин провел в клетке много лет только потому, что его родители отказывались принять власть Кимов, являясь ярыми сторонниками Династии Хаен, и те годы до сих пор к нему возвращаются кошмарами. И Тэхену, и Инсону очень повезло, что Чимина из крепости восемь лет назад вытащило сопротивление, которое показало себя в его глазах еще хуже власти, убив его сестру и практически прикончив его самого. Если бы единственный выживший из семьи Пак — самых выдающихся ментальных магов Империи — примкнул к революции, а не бежал в столицу, Войну Сирот правительство могло и проиграть. Как и все последующие, ведь Чимин за пару лет службы подле наследника престола усовершенствовал систему шпионажа до идеала, благодаря чему Империя получила нерушимое преимущество. Тэхен переводит взгляд на клан Ли снова. Ситуация почти такая же — перед ним на коленях выдающиеся маги-иллюзионисты, на чьи силы опираются многие сферы страны. Благодаря им в связке с еще двумя великими семьями функционирует система строительства, маскируются боевые позиции и, что едва ли не значимее остального, экономика остается более-менее стабильной, ведь большинство рабочих мест обеспечивают пять родов, в чье число входят и Ли. Эту семью необходимо любой ценой удержать на стороне правящей Династии — вот к чему Тэхен пришел сутки назад, когда только услышал поганые вести. Их придется пощадить, даже если это станет риском повторной измены — то, к чему он приходит сейчас. — Гаон, — мысленно приняв самое жесткое из милосердных решений, зовет Тэхен и вновь пересекается взглядами с предателем. — Кто первый в праве наследования? Глаза мужчины широко распахиваются, когда он понимает подоплеку вопроса — сейчас лишь от его слова зависит то, сколько его родственников выживут. Он шумно тянет носом воздух и оглядывается на семью. Тэхен замечает тяжелый зрительный контакт с одним из соучастников, который, похоже, старший среди остальных и по факту обязан принять верховенство клана. Мужчины смотрят друг на друга недолго, общаясь без слов. Гаон вновь поворачивается к Тэхену и скрипуче говорит: — Кван. Тэхен переводит взор к сидящим на коленях в окружении его солдат и бровь светлую изгибает, дожидаясь. На удачу, поднимается совсем не тот, кого приняли за причастного — на имя отзывается средний по старшинству, едва ли достигший сорока мужчина. Он чуть пошатывается от нервов и глубоко кланяется Тэхену, высказывая почтение. — Правильный выбор, — не сдерживает похвалы тот и отвечает кивком. Тэхен вытягивает из широкого рукава парадной светлой мантии бледно-розовую ленту и подвязывает волосы под мелодичный перезвон вплетенных в пряди украшений. Сбоку хнычет самая младшая девочка из клана, и он морщится, переводя на малышку взгляд — той всего три, насколько он помнит, и ей совсем не престало видеть кончину родственника воочию. — Сувон, — обращается он к своему главному военачальнику и рыскает взором по залу, отыскивая его среди остальных солдат. — Уведите женщин и детей в дальнее крыло. Выберите покои, где они могут расположиться с комфортом и не тяготиться ожиданием, — обнаружив чужой внемлющий взгляд, распоряжается он холодно и зарабатывает такой ошарашенный вид у Гаона, что Тэхена передергивает — слишком уж много во взоре приговоренного к смерти читается благодарности. С губ рвется хмык. Ну конечно. Гаон ведь был ближайшим другом деда Тэхена, которого внук мысленно кличет не иначе как больным ублюдком. Оба старика прямо-таки тащились, заставляя детей наблюдать за убийством родителей. Гаон, по слухам, инициатором подобных расправ становился куда чаще своего Императора, и пусть проворачивали все это дерьмо преимущественно в полукровной среде, что вроде как снижает мерзость проступков… Тэхен никогда не мог «похвастаться» столь развитыми садистскими наклонностями. Ему всегда хотелось вывернуть желудок себе под ноги, стоило его преподавателю вдаться в подробности того, как на карающих площадях женщин забивали плетьми до смерти, а мужчин по-животному четвертовали, заставляя семьи на страдания несчастных смотреть. Все же слава Великому Пламени, что первый Император из Династии Ким помер, когда его внуку едва стукнуло четырнадцать. Основной кошмар того времени совсем юному Тэхену удалось избежать только потому, что Инсон после нескольких разгромных проигрышей сиротам на поле боя и долгой тенденции к обнищанию страны набрался смелости да прирезал сбрендившего папашу в собственной спальне. Иначе кто его знает, существовала бы Хаен до сих пор или давно бы соседи на трофеи растащили. Дождавшись, когда из зала уведут всех, чье присутствие необязательно, Тэхен натягивает на кисти белые перчатки, выуженные из-под широкого кожаного пояса, обхватывающего белую запашную рубашку на его талии под мантией. Он безмолвно выставляет руку вбок, и Чимин понимает его без слов — подходит ближе, снимает с крепления на боку и передает Емвону украшенные драгоценными камнями ножны. Тэхен вытаскивает средний по длине клинок с небольшим изгибом, ритуально медля. Крупный кристалл чхонхвагока, врезанный в выполненную в оттенках розового золота рукоять, от магической ауры загорается, и по стали ползут синие всполохи Великого Пламени, рисуя на лезвии молитвенные руны. Гаон, не ожидая приказа, сам разворачивается, семеня на коленях, чтобы оказаться к Тэхену спиной. Он собирает белые волосы, в которых пелену седины практически невозможно рассмотреть, и перебрасывает скудный незакрепленный хвост на левое плечо. Гаон приподнимает голову, обнажая глотку, и не прячет взгляд от мужчин своей семьи, вынужденных следить за казнью лидера. Те так и сидят на коленях, лишь Кван над всеми возвышается наряду со столичными гостями, выступая символом новой власти. Тэхен подходит вплотную и проводит кончиками пальцев по чужой шее — ровно там, где бешено бьется пульс, ощутимый даже сквозь ткань перчаток. Он медленно выдыхает, подавляя подступающий к горлу ком, и резко рассекает воздух лезвием, глубоко вспарывая чужую плоть. Слух раздражает бульканье крови и задушенные хрипы, не заглушаемые мелодиями акустиков, ведь магии до сих пор в мире в пределах пары километров нет. Дергающийся мужчина валится на пол, алая лужа растекается, просачиваясь в трещины в мраморе, а обоняние раздражается вонью соленого металла. Тэхен передает клинок обратно Чимину и цыкает, замечая несколько капель крови, моросью попавших на перчатки и рукав. Он не любит насилие в любой его форме. Никогда не любил. Но он понимает, что иногда оно необходимо. В некоторых случаях — обязательно. — Кван, — тихо говорит Тэхен, отступая от тела, и перехватывает воспаленный от слез взгляд упомянутого мужчины. — Теперь ты глава клана Ли, — он делает паузу, слишком долгую, ведь Кван не сразу догадывается, что от него требуется согласно кивнуть. — Благодаря тому, что Гаон признался и раскаялся… — на этом моменте Тэхен снова стопорится, чтобы предельно ясно между строк донести, насколько благородно поступает, — можете сообщить всем, что Гаон умер естественной смертью. Вам разрешается высказать почести его телу и сжечь в огне Великого Пламени согласно всем традициям. — Благодарю, мой Емвон, — высказывает Кван вроде как искренне. Возможно, милосердие в этот раз и правда сработает? — Я лишаю вас кресла в Совете до тех пор, пока вы снова не докажете преданность Императору, — продолжает Тэхен озвучивать условия, переходя от снисхождения к тому, что на роде скажется действительно болезненно. На удивление, Кван принимает утрату столь весомой привилегии достойно — он лишь уважительно преклоняет голову, не высказывая претензий. Тэхен одобрительно улыбается, ведь не ожидал подобного смирения. Клан Ли еще при правлении Династии Хаен вместе с кланом Ким основали Высший Совет, они же держали больше всего голосов на протяжении всей истории, так что решение об их пусть и временном, но все же отстранении отбирает у них не только власть, но и внушительную долю капитала, ведь сей орган в основном заправляет экономикой. К тому же семья Ли единолично скопила в загребущих лапах все иллюзорное направление благодаря креслу председателя, и даже совсем короткий перерыв может обернуться для них потерей значительной части рынка. Потрясающий рычаг давления. — Также я удваиваю ваш налог в казну на ближайший год, — дополняет Тэхен. — Слушаемся, мой Емвон, — Кван опять на миг склоняет голову. — Возвращение в Высший Совет возможно после того, как вы докажете верность, — это Тэхен говорит мягче, имитируя благосклонность. — Если сможешь убедить Императора быстро, вы сохраните председательство. — Вы очень добры, мой Емвон, — с придыханием произносит Кван, и это даже не ощущается лицемерием, к коему наследник престола ввиду положения успел привыкнуть. — А… — он заминается, вновь смотрит на Тэхена и губы пересохшие облизывает, прежде чем тихо спросить: — А Юбин? Тэхен хмыкает, только сейчас припоминая, что один из младших военачальников его личной гвардии не просто выходец из клана Ли, но и не кто иной, как сын Квана. — Похвально, что ты о нем подумал, — Тэхен позволяет Квану лицезреть свою улыбку, которой уже не стремится все вокруг превратить в ледник. — Твой сын ни разу не заставил меня усомниться в своей верности, потому он сохранит должность и мою благосклонность. Он опускает подробности того, что с Юбином разговаривал прошлым утром перед отправлением, и тот сам рухнул ему в ноги и молил о смерти, если вдруг Тэхен решит его выгнать, наградив позорным предательским клеймом. Его уже тогда заверили, что дети не должны отвечать за родителей, тем более если сами уже давным-давно убедили всех вокруг в преданности. Тэхен не идиот, чтобы разбрасываться столь ценными кадрами. Лучше Юбина в его гвардии только Сувон. Ну и Чимин, конечно, но этот маг высший в приоритетах везде. — Благодарю, мой Емвон, — Кван вновь кланяется. — Но советую тебе не забывать о том, сколько ошибок корона вам простила, — назидательно говорит Тэхен. Он красноречиво косится на двух мужчин, в которых отчетливо видит предателей, и после вновь смотрит на Квана. Тот безмолвно кивает, сжимая кулаки до побелевших костяшек. — Вынужден вас покинуть, — Тэхен склоняет голову к плечу. — Не буду мешать церемонии прощания. Развернувшись, он медленным шагом следует к выходу. Его губы кривятся в слабой улыбке, когда сбоку пристраивается Чимин, подстраиваясь под его скорость. Солдаты личной гвардии Емвона идут позади, не рискуя приближаться, но два друга все равно сохраняют молчание, не желая личные беседы превращать в достояние чужих ушей. Стоит им отойти от зала достаточно, и Тэхен позволяет себе поморщиться, пока их никто не видит. Идущий с ним рядом Чимин лезет в рукав-карман и, достав оттуда первозданно-белого оттенка платок, по краям украшенный кружевами, протягивает другу, встряхнув. Сняв перчатки, Тэхен усердно вытирает узловатые пальцы, словно через ткань хоть капля крови могла просочиться, и, цыкнув, царапает ногтем алый развод на манжете. Мерзкие издержки убийств без магии. Оказавшись на улице, Тэхен выбрасывает использованный платок прямо у двери и ненадолго застывает на верхней ступени величественного крыльца, изучая городской пейзаж с едкой ухмылкой. Лишь час назад дома вокруг казались роскошными, мерцающими, вся Сонхва была наглядной демонстрацией иллюзорного искусства хозяев города. Сейчас все блекло, серо и уныло — как в бедной провинции, где бюджет поселения скромен и не может позволить масштабных мероприятий по оформлению. Отчего-то сегодня Тэхену так приятно видеть истину, обычно спрятанную за магией. Мелькает даже шальная мысль вернуться в Енхву, не глуша способность. Было бы забавно хоть раз понаблюдать, как роскошь столицы растворяется, стоит ее границу переступить тому, в чьем титуле затесалось громогласное «Хранитель Надежд». Иронично. Скосившись на выстроившихся внизу лестницы в линию военачальников, Тэхен едва-едва кивает, безмолвно благодаря за хорошую службу, и позволяет уголкам губ дрогнуть. Проходя мимо Сувона, успевшего разобраться с семьей Ли и организовать солдат, он коротко позволяет своей гвардии при желании задержаться в городке на сутки и не забывает потребовать проконтролировать, чтобы никто под страхом казни не тронул мирное население, а если ниже пояса горит, пусть прогуляются по борделям. Удаляясь к аллее, ведущей к главной дороге, Тэхен мрачнеет. Он понятия не имеет, правильно ли поступил, пощадив клан Ли — оценку его действиям сможет дать исключительно время. Он знает точно лишь то, что у него все схвачено, что Сохи тоже улавливает негативные веяния из-за границы, да и Инсон совсем недавно поднимал на Совете угрозу вторжения, так что к грядущей войне они вроде как морально готовы, однако… Они не готовы физически. В этот раз у Хаен нет того преимущества, с которым они вступают в битву обычно. В последние годы Империя воевала исключительно с мелкими государствами, кои поглотить было делом нескольких месяцев максимум, но сейчас их противник столь же могущественный, так что нельзя утверждать о победе наверняка. После Войны Сирот они еще ни разу не оказывались в такой уязвимой позиции. А с настолько внушительным врагом они не воевали никогда. Империя Лянчьжоу — второе по размеру государство среди азиатских, и там, в отличие от Хаен, царит равенство магов, полукровок и обычных людей. В противовес ей, внутри наследия Тэхена до сих пор крайне остро строит проблема массового геноцида, вылившаяся не только в критическое сокращение численности населения и его разобщение, но и до сих пор напоминающая о себе теми остатками сопротивления, которых не уничтожили — те просто затаились. Да и в высших кругах власти — читай как среди детей Императора — царят страшнейшие политические разногласия, которые не сильно помогают стабильности. Порой Тэхен жалеет, что не родился в какой-нибудь середнячковой магической семье. Насколько проще стало бы жить. Поганые мысли отступают на второй план, стоит выцепить среди собравшихся поглазеть на кортеж Емвона зевак ребенка с разными радужками. Тэхен шаг замедляет, рассматривая мальчишку как настоящее чудо света. Увы, в последние годы детей среди полукровок рождается мало — сказалась долгая политика тотального геноцида и двадцатилетнего запрета магам водиться с обычными людьми. Чаще всего те из них, на кого выжившие в прошлой войне решились вопреки страху вновь стать изгоями, стекаются к Енхве — столице Империи, где у полукровок есть хоть какой-то шанс подняться, получив одобрение Ока Чонгана и разрешение на ведение магической деятельности. Другие, живущие по устоям тех, кто когда-то восстал, предпочитают окраину страны, где могут служить своим Богам, не прогибаясь под чужого. А вот так, на перепутье меж мирами — настоящая диковинка. Тэхен хмыкает и отворачивается, переставая смущать мальчишку вниманием. Уголки его губ вздрагивают, когда он ловит себя на мысли о том, что политика возвращения полукровок в общество все же работает, раз такие вот разноглазые экземпляры снова можно встретить посреди улицы. Быть может, все не так и плохо. Вот бы еще оттянуть войну с Лянчьжоу еще лет на десять. Было бы замечательно. Подобравшись к главной дороге, они с Чимином приближаются к вычурно украшенному вензелями и гербами Империи хонги — личному транспорту правящей семьи. Тэхен искоса цепляет взглядом рисунки в виде солнца-штурвала по центрам массивных колес: герб клана Суен, специализирующегося на растительной магии и создавшие это средство передвижения в связке с несколькими семьями: Ли, занимавшимся реальным и колдовским оформлением; Фэй — психокинетиками, которые обеспечивают все линии передвижения в стране, напитывая транспорт магией и планируя лучшие маршруты с остановками, предназначенными для подзарядки кристаллов; и, конечно, с Пак Чимином и его компанией, отвечающей за мысленную навигацию. Сейчас коробка на колесах выглядит не лучше телеги бедняков, разве что крытая да дерево высшей пробы, а синий бархат, которым внутри все обшито, по-прежнему мягок. Однако никакого волшебного освещения, золотистых отблесков на вырезанных дисках солнца. Да и не сдвинется она с места, пока Тэхен блокиратор вновь не включит, разве что толкать ее вручную, но с ее весом понадобится пять человек. Тэхен дожидается, когда перед ним откроет дверь личный выездной слуга, бросает напоследок, что отправляется в столицу, а молодой мальчишка может задержаться с гвардией здесь, ибо толка от него во дворце все равно никакого. Получив в ответ благодарный поклон, он садится внутрь первым. Дверь за Чимином с тихим щелчком закрывается. — Готов? — удобно расположившись на обитом бархатом мягком диване, тихо спрашивает Тэхен, посмотрев на умостившегося напротив Чимина из-под опущенных светлых ресниц. Тот кивает и морщится, стоит Тэхену защелкнуть замок на своем горле и заковать разрушающую силу в пределах собственного тела — магия вокруг тут же воскресает, напитывает частичками каждый сантиметр пространства. Хонги начинает утробно урчать, когда механизмы пропитываются накопленными волнами психокинетического волшебства, внутреннее убранство транспорта дышит богатым лоском, стеклянные бутылки с водой, выставленные в ряд в углублении двери, мерцают голубоватыми прожилками и иллюзиями мелких рыбок — совершенно дебильное решение для функции «утолить жажду», но не то чтобы мнение Тэхена кого-то интересует. Врагов рубить — это пожалуйста, а с видом товаров на продажу разберутся те, кто в этом соображает. Стекла по бокам от пассажиров магически темнеют, освещение внутри загорается бело-голубыми тусклыми фонариками по углам. Тэхен подается вперед, касается кончиками пальцев крупного синего кристалла, расположенного по центру небольшого столика между диванами, и мысленно указывает нужный маршрут. По велению магии и разума Емвона хонги трогается, мягко шурша колесами по брусчатке. Пора домой. Постукивая указательным пальцем по губам, Тэхен молча наблюдает за Чимином, не начиная разговор первым, но по состоянию друга видя — буря грядет. Магу с громкой фамилией Пак и выдающимися ментальными способностями не дано читать все мысли напропалую, если он не старается или хозяин разума умеет его целостность защищать, однако фон их настроения он чувствует на постоянке, да и излишне навязчивые думы, которые «объект» не может контролировать, тоже случайно улавливает. А у Тэхена и настроение препаршивое, и думает о мерзости чужой крови на своих руках он весьма «громко». — Почему ты убиваешь их сам, если так сильно этого не любишь? Ты всегда можешь делегировать обязанность палача кому-нибудь, — спустя пару минут напряженного молчания спрашивает Чимин сквозь зубы. Он поправляет короткую, косо спадающую на лоб челку, повернувшись к другу; его зрачки расширены, практически целиком сожрали ярко-синюю радужку, будто от страха. Тэхен отвечает ему снисходительным взглядом. И сказанным в той же интонации: — Хороший правитель должен быть готов нести ответственность за сложные решения, — он кивает собственным словам, придавая им больше веса. — Когда делегируешь подобные обязательства, ты сваливаешь часть тяжелого долга на исполнителя. — Так делает твой отец. — У него свое мнение на этот счет, — Тэхен ненапряжно плечами пожимает. Император Хаен — отличный политик, если посмотреть на то, как успешно он поднял страну со дна, в которое ее вогнал прошлый правитель и первый из их Династии. Но то, как сильно он себя обожествил, полностью оторвавшись от народа, Тэхену не импонирует. Подход Инсона отлично вписывается в промежуточную стадию перехода от режима расовой сегрегации и этно-магического геноцида к демократии — он поддерживает благоговение в касте магов, вручая крохи свободы полукровкам и людям будто случайно, чтобы хрупкий мир в обществе не нарушить резкими переменами. Тэхену же грозит возглавлять совсем другую Империю, которая лет через двадцать-тридцать будет куда ближе к либеральным идеям, так что и править ему придется иначе — не богом, проводником. И для этого приходится идти на жертвы уже сейчас. Нести на плечах траур по собственноручно убитым — в том числе. — В такие моменты я ненавижу это твое правило открытости, — бубнит Чимин и трет виски, явно слишком уставая от царящего вокруг мысленного фона. Тэхен безмолвно ему улыбается, без слов призывая: «Терпи». Он знает, что порой Чимин безбожно путается в чужих разумах, однако Тэхену чрезмерно льстит, что его ни разу за историю их дружбы не просили по-настоящему скрываться — честное слово, такую мольбу пережить спокойно он смог бы вряд ли. Чимин стал первым, кому Тэхен безоговорочно доверился. И остался единственным до сих пор. Возможно, его решение дать Чимину полный доступ к мыслям то еще безрассудство, однако семь лет назад, когда двое раздавленных миром мальчишек впервые встретились, Тэхену не пришло на ум ничего иного, чтобы вызволенного из лап сопротивления пленника к себе расположить. Беловолосый тощий парнишка на два года старше показался ему мелким, попавшим в капкан зверенышем, и, чтобы пробиться через щиты, сотканные из грубости и страха, пришлось пожертвовать своими границами. Тэхен ни разу не пожалел о первом шаге, благодаря которому в его окружении прочно обосновался не только полезный союзник, но и человек, на кого можно положиться. Ему нравится их симбиоз, пусть Чимин порой и бубнит на него за то, что приходится выслушивать длинные мысленные монологи, насквозь пропитанные мраком и пессимизмом, что иногда сильно одолевают и сами рвутся на чужое одобрение. Да и Пак неоднократно доказывал, что ценит подобное доверие — он никогда не лезет в чужую голову целенаправленно, считывает только слишком громкие крики. Как сейчас — Тэхен ведь всей душой ненавидит убивать. — Ты мог взять заложников, — тихо бубнит Чимин, пряча взгляд в размытых отражениях на стекле. — Мог, — не спорит Тэхен. И не вдается в подробности о том, почему принял иное решение. Впрочем, Чимину не нужно слышать его мысли, чтобы понимать мотивы — они слишком хорошо знают друг друга и без магического чтения. Так что он просто улыбается благодарно и кивает в безмолвном «спасибо». Тэхен отвечает так же: скупой кивок вместо громкого «всегда рад». Он наблюдает за тем, как друг нервно прочесывает короткие белые пряди, вымотанный последними сутками, кои они почти целиком провели в дороге. Так занятно. В мире, где длинные волосы являются прямым показателем статусности и привилегией исключительно магов, Чимин добровольно отказывается от роскоши, за которую многие бы без малого убили. Как-то он говорил, что причина желания стричься каждый месяц кроется в том, что, будучи заложником в детстве, он часто оказывался жертвой всяких мерзких паразитов, потому и выработал стойкое неприятие к лишней растительности на голове. Тэхен не верит в это оправдание, но и откровенным быть не заставляет, оставляя Чимину право на тайны. Ему нравится хоть с одним человеком быть не наследником огромного государства, а просто другом. Способным вовремя поддержать и, если требуется, принять. Он ценит возможность общаться, опустив дворцовые условности. — Их еще двое, — помолчав недолго, говорит Чимин, нервно пальцы теребя. Похоже, пока они находились в резиденции Ли, успел до снятия Тэхеном блокиратора уловить какие-то нехорошие мысли. — Предателей еще двое, — поясняет он на вопросительно вскинутую бровь. — Знаю, — равнодушно комментирует Тэхен. Он снимает мантию, бросает ее в угол своего дивана и закатывает рукава парадной и нательной рубашек до локтя, обнажая пару шрамов на предплечье и несколько драгоценных браслетов на запястье; ткань легко поддается, ведь она мягкая и невесомая, несмотря на тонну впитанных в швы защитных и согревающих чар. — Почему ты их пощадил? Сохи убила бы всех, — Чимин позволяет себе в присутствии одного лишь Тэхена неуважение к Клинку Империи, высказав обращение через имя слишком уж панибратски. — Она прикончила бы весь клан, кровожадная сука. Тэхен не корит его за оскорбление, ведь лишних ушей нет, а в мнении о его «замечательной» сестренке они сходятся. — Сохи — Клинок. Она не взвешивает, только режет, — уводя взгляд за окно, задумчиво бормочет Тэхен, задевая кончиками пальцев своей едва шевелящейся нижней губы. — Она отличный завоеватель, но… бьется не на перспективу. Не думает, как потом будет править теми, чьих лидеров публично казнила. — Поэтому ты убил только одного? — спрашивает Чимин, заламывая брови — Тэхен улавливает мимику друга через отражение, слегка отпечатанное в стекле. — Если однажды придется выбирать, архимаги Совета пойдут за тем, кто не прикончит всех за первый же жалко проигранный бой, — глубокомысленно изрекает Тэхен. — Они выберут того, кто понимает, что ошибку может совершить любой, и не станет наказывать за человеческую природу, — он вновь смотрит на друга и плечами жмет. — За Сохи идут из страха. — За тобой пойдут из верности? — Из надежды, — поправляет Тэхен. — Надежда куда сильнее страха смерти, особенно когда речь об идеологии, — он слегка морщится. — В вопросах наших с Сохи разногласий мне нужно дать людям то, чего она им никогда не предложит. — Снисхождение? — Милосердие, — вновь подбирает Тэхен более подходящую формулировку. — Понимание. И прощение. — Мне не нравятся такие разговоры, — Чимин передергивает плечами, как делает всегда, когда речь заходит о войне — как уже случившейся, так и гипотетической. Пусть он отличный боец и никогда не бежит с поле боя, все же всякое кровавое чрезмерно не любит. Там ведь всегда так много мысленных криков. И боли. Целые моря человеческих страданий. — Увы, особого разнообразия у нас нет, — сожалеюще произносит Тэхен. — Сохи сейчас такая же серьезная проблема, как и Лянчьжоу. Как бы ему ни хотелось отрицать, но факт остается фактом: пусть они с сестрой связаны кровным родством и ближе у него есть разве что Чимин, может сложиться так, что однажды дети Инсона схлестнутся за лидерство. Тэхен старается обдумывать и свое положение, и роль сестры максимально рассудительно, не опираясь на эмоциональную связь, и суть в том, что видение того, куда должна двигаться Империя, у них с Сохи не просто расходятся. Они различаются диаметрально. Тэхен убежден, что необходимо восстанавливать равенство, пусть полукровок за их суть он презирает едва ли не сильнее всех в мире. Он согласен с дедом в том, что столь непредсказуемый противник опасен, однако он согласен и с отцом — на одних чарах благополучие не построишь. Ведь на самом деле магов с полезными способностями не так и много, так что умеющие заимствовать чужую силу полукровки могут пригодиться в стратегически важных направлениях: строительство, транспорт, производство. Без вмешательства «массовки» эти сферы развиваются слишком медленно, не успевают обеспечить необходимым всех, потому в нынешней Империи хорошо живут разве что столица да крупные города, а остальные перебиваются чем придется. Помимо этого, все еще существует уйма направлений быта, в которых наличие колдовских сил ничего не решает, а куда более важна численность рабочих. Маги с растительной специальностью выращивают поля за недели и за месяцы — целые дома, где перекрытия сразу же вытягиваются из земли, однако создать из хлопка рубаху все еще могут только самые обычные руки. Психокинетики с помощью земляных магов сооружают дороги и каменные стены, в содружестве с водными строят и заставляют работать водопровод, иллюзионисты способны все это украсить, но для выплавки труб, стекла и прочего неприродного требуются огонь, формы и рабочие. Мясо из воздуха не берется, рыба в сети по велению мысли не заплывает, скот сам по себе не растет и не пасется, новые территории не осваиваются. Какими бы талантливыми некоторые маги ни были, они все еще не всесильны. И самое важное — добыча чхонхвагока, которая после гражданской войны оказалась в плачевной состоянии, а на кристаллах в Империи держится все, начиная от банального освещения и заканчивая боевой мощью. По всей стране разбросаны тысячи шахт, заполненных тоннами синих камней, однако обычные люди не могут ими заниматься ввиду отсутствия магии — важный ресурс просто на них не отзывается и не раскалывается кирками. С магами, к сожалению, ситуация еще хуже: капризный материал вредит, потому что резонирует с заключенными в организме не-обычного человека силами и периодически взрывается, хороня разорванные тела под собой. Безопаснее всего использовать в шахтах труд полукровок — те тоже могут пострадать, если им попадется нестабильный на энергию крупный камень, однако они получают травмы куда реже и куда мягче. Статистика смертности среди них практически нулевая, самое худшее зарегистрированное последствие — потеря конечностей. Они идеальный вариант для поддержания важной стратегически и тактически сферы живой. Что случится с Хаен, если полукровок в стране не останется?.. Тэхен всей душой может считать их ошибкой природы, а обычными людьми ввиду их несовершенности брезговать, однако он понимает их значимость для страны конкретно в сей момент. И, конечно, нельзя забывать о поле боя. Изначально Империя Хаен получила господство в мире только потому, что кристаллы несут в себе такое количество магической энергии, что его почти невозможно перебить колдовскими навыками, данными с рождения. Каждый чистокровный в стране Тэхена, помимо узкоспециальных сил, владеет синим огнем, способным испепелить что угодно в секунды, и пару веков назад именно это определило положение их родины на мировой арене. Пока соседи искали способы противостоять такой мощи, Хаен росла, захватывая территории и порабощая целые народы. А потом появились первые защитные чары, призванные пламя хоть и не потушить, но ненадолго сдержать. Еще чуть позже умельцы придумали бесполезное против щитов огнестрельное оружие, а полукровки, в тот момент уже притесненные новой властью по фамилии Ким, его магически усовершенствовали. Противники и внутри, и за границами Империи научились истреблять магов синего огня, оставаясь на безопасном расстоянии. Сила действия и сила противодействия. На сегодняшний день Хаен все еще выдается среди остальных стран магически, ведь чхонхвагок, помимо навыка владения огнем, увеличивает мощь и других умений, однако… Сильнейший военачальник Тэхена может спалить целый город за минуту, но выстави перед ним трех водных умельцев и свяжи их с сотней полукровок классом от третьего и выше — и определить, кто выгрызет у Смерти победу, уже не так и просто. Дай этим полукровкам в руки изобретенные ими винтовки, реагирующие исключительно на их специфический вид энергии и не отзывающийся в ладонях магов, и битву можно считать проигранной. Тэхен может думать о людях с порченной кровью что угодно, но в управлении страной он опирается на логику, и та весьма однозначна: Сгинет элемент экосистемы — рухнет все. Сохи же, в отличие от брата, ставит идеологические убеждения выше здравых. Порой Тэхену кажется, что ей просто хочется уничтожить все вокруг, настолько иногда она его пугает жаждой разрушения и радикальными решениями. Как он и сказал Чимину только что: Клинок Империи хочет резать. Весь последний год он хочет вскрыть глотку Императору Лянчьжоу. Тэхен морщится, будто порезался о поганую мысль. Он любит Сохи больше, чем кого-либо в этом мире, даже больше собственного отражения, но к власти в жизни не допустит, так что… Вероятно, однажды они все же окажутся по разные стороны магии, и уже сейчас он обязан переманить всех, кто даже в теории может поддержать жестокие решения Сохи. — Клан Ли — самые ярчайшие последователи деда, — продолжает размышлять вслух Тэхен. — Они прекрасно осознают, что при моем правлении им придется себя переламывать. Потому до сегодняшнего дня они точно ставили на Сохи. — Ты создал конфликт между их идеологической преданностью Сохи и между благодарностью тебе, — понимает Чимин. — Я дал им альтернативу, — кивает Тэхен. — Показал на контрасте, что за мной идти безопаснее, чем за ней, даже если наше видение мира не сходится. И устранил самого ярого расиста их фамилии, но этот факт он уже не озвучивает. — А Сохи им точно такого шанса бы не дала, — подытоживает Чимин и хмурится. — И все же риск есть. — В любом союзе есть риск. Тэхен не хочет прямо проводить аналогии, но выходит именно так, ведь и Чимин в свое время мог оказаться предателем. Тот это тоже понимает, позволяет себе робкую улыбку, в которой тихо обо всем. — Я поставил Квана в условия, когда ему выгодно самому устранить проблему, чтобы вернуть себе кресло в Высшем Совете, — продолжает Тэхен. — И дал ему причину держать преданность мне. Он не идиот. — Гаон тоже не казался идиотом, — скептически говорит Чимин. — Мудаком да, но не тупым дегенератом, который вдруг решил пойти на дракона, вооружившись огрызком яблока. — Гаон единолично держал власть тридцать лет, — пожимает плечами Тэхен. — Вседозволенность развращает и внушает ложное чувство неуязвимости. Тэхен губу закусывает, пялясь за стекло на красиво переливающиеся в солнечных лучах здания. Инсон сидит на троне уже десять лет и никуда валить не собирается, да и вроде как свихнуться пока тоже, так что у наследника еще есть время, чтобы подготовить почву для своего правления, и он очень надеется, что, когда настанет его Зенит, ему хватит сил и ума, чтобы все изменить. Тэхен готов на все, чтобы вернуть Империи то величие, которое царило в стране при Династии Хаен. И обязательно приумножит его — стократ.

* * *

— Чимин, — тихо зовет Тэхен, осторожно проводя ладонью по чужому плечу. Он тут же давит сильнее, прижимая друга к дивану, когда тот от касания просыпается и пытается подскочить, застигнутый врасплох посреди кошмара, которому уже как пару минут подвывал. — Тихо, все хорошо, — шепотом успокаивает Тэхен. — Просто плохой сон. Ты в безопасности. Он улыбается, когда его голос признают и тело под рукой расслабляется. Он аккуратно смещается пальцами к лицу, проводит костяшками по щеке Чимина и поднимается, чтобы отсесть обратно на свою сторону. — Приехали? — чуть хрипло спрашивает Чимин. Приподнявшись на локте, он выглядывает в окно, где довольно темно из-за отсутствия магических фонарей и пары часов до рассвета. И тут же валится обратно со стоном: — Да ты шутишь, блядь? Раздраженный скорым уходом из сонной реальности, он не контролирует речь вовсе, обращаясь к той лексике, которая приемлема в темницах да среди полукровок, но точно не в присутствии наследного принца. Тэхен, однако, Чимину позволяет все, потому никак не комментирует. Привык за семь-то лет, что друг ни с того ни с сего может резко начать материться, если вспоминает о прошлом, к примеру, раздражен или, как сейчас, только проснулся. К счастью, Чимин сдерживает себя при Императоре, а на уважение к остальным откровенно плевать. — Ты зачем отправил нас через западный выезд? — потерев глаза, интересуется недовольно Чимин. — На три часа дольше короткого маршрута. Он широко и сладко зевает, провоцируя Тэхена тут же повторить, ладонью рот прикрыв — в отличие от друга, он из пятнадцати часов в дороге подремал всего парочку, никак не в силах отвлечься от мыслей. — Хотел лично проверить, насколько письмо Гаона правдиво, — жмет плечами Тэхен, наблюдая за кварталом обычных людей сквозь посветлевшее с наступлением ночи стекло. Хонги снизила скорость до разрешенных в столице тридцати километров в час, и это позволяет различить детали, рвущие сердце. Тэхен редко лично наведывается на окраины, до которых маги из-за ограниченности сил практически не добираются, и вид на ветхие уродливые дома, тусклое освещение и понурых граждан всегда задевает. Увы, после переворота и Войны Сирот какого-то заметного экономического роста удалось достигнуть лишь в последнюю пару лет, так что не все еще восстановили и вывели на достойный уровень: районы обычных людей финансирования добиваются едва-едва, в провинции все вообще ужасно, особенно в тех местах, где шли непосредственные боевые действия и всю инфраструктуру целиком уничтожили. В Енхве обстановка получше, чем в других населенных пунктах, но и здесь… Западный выезд все еще бельмо, напоминающее — Империя может обвалиться руинами в любую секунду подобно карточному домику, если принять хоть одно ошибочное решение и проигнорировать ту «карту», которая по функции несущая. — Все блокпосты от твоего личного визита обосрались, поди, — хмыкает Чимин, усаживаясь. — А я клоунаду проспал. Он ерошит спутавшиеся светлые волосы, встряхивается всем телом и тянется к бутылке с плавающими иллюзиями радужных рыбок. — Не так и испугались, отец отправил оценочную комиссию еще вчера, до меня успели страже все жилы выдрать, — фыркает Тэхен, припоминая уставшее лицо командира местных блокпостов, который поклонился Емвону без особой отдачи — контролеры настолько ему нервы вытрепали, что даже наказание за отсутствие должного уважения не смутило. Сам виноват, раз не донес, что распорядители умыкнули долю выделенного бюджета и заменили нормальные укрепления иллюзиями. Сделав пару жадных глотков воды, Чимин вытирает рот рукавом перекосившейся на горле рубашки и, завинчивая металлическую крышку, продолжает любопытствовать: — И что там порешали? — Уже меняют на нормальные защитные чары. Всех свободных психокинетиков и щитовиков созвали, — как само собой разумеющееся заявляет Тэхен, ведь был уверен, что отец примет меры, пока он сам разбирается с предателями. — Отец отправил три команды изучить весь периметр на случай еще каких-то ошибок в обороне. — Да здравствует ремонт! — без особого энтузиазма восклицает Чимин, кулак взметнув к потолку и практически задев обшивку костяшками. Он снова зевает и бубнит: — Ненавижу, сука, спать в этих коробках. На каких гномов они рассчитаны? Тэхен согласно хмыкает. Условия и правда могли бы быть получше, но они брали транспорт, ориентированный на официальные визиты, а не на долгие путешествия, чтобы не спугнуть Ли и не спровоцировать на активизацию защитной системы города, так что пришлось пожертвовать комфортом. — Мог дождаться солдат и поехать с ними в чхонмуро, — наблюдая за недовольной гримасой Чимина, иронизирует Тэхен, отсылая к чужой нетерпимости. Ведь его друг на дух не переносит путешествия в общих вагонах, перемещающихся над выложенными под землей от города к городу рельсами с маяками-кристаллами. Чимин без лишних слов показывает Тэхену средний палец и придирчиво оценивает свой внешний вид в крохотное круглое зеркало, которое достает из мелкой дорожной сумки, сложенной под головой для сна. — Я твой Емвон, вообще-то, — бормочет Тэхен, обиженно комментируя неприличный жест. Чимин смеется, смотря на него над голубоватым ободом зеркала по-лисьи хитро. — Иди в задницу, мой дорогой Емвон, — саркастично фыркает Чимин и громко ойкает, резко уворачиваясь вбок, когда в него летит опустошенная бутылка. Ударяясь о стену позади избежавшего попадания Чимина, та не разбивается, ведь сделана не из дорогого стекла, как им подготовили слуги, а захвачена лично Тэхеном из тех его запасов, которые изготовлены из дешевого хвасона — продукта переработки чхонхвагока, используемого в обиходе нищими из-за крайне низкой стоимости. Он любит роскошь, дарованную ему положением, но и легко обращается к чему-то подобному на вылазках за пределы зоны комфорта, когда важность имеет практичность, а не аристократизм. Чимин перехватывает полупрозрачную, голубовато-молочного оттенка бутылку и швыряет обратно; та ловит из окна тусклый луч и слабо светится синим в форме рисунка, напоминающего переплетение вен — «ожог» переработки, оставленный на память. Они перекидываются подначивающими репликами, пока по глазам из-за не успевшего среагировать своевременным затемнением стекла не бьет яркими синими фонарями, сигнализирующими — они заехали в магический квартал. Тэхен тут же почти влипает носом в стекло и улыбается, ощущая, как плечи сами по себе расслабляются, ведь тело уже предвкушает ощущение полной безопасности. Енхва в границах постоянного действия магии великолепна: тут круглогодично цветет диковинными садами весна. Даже посреди ночи улицы освещены ярко, что позволяет наслаждаться видами украшенных иллюзиями зданий — одинаково величественных и в низкой частной постройке, и в уходящих к звездам многоквартирных небоскребах. Насаженные тут и там редкие и не очень растения в синих фонарных огнях отдают в бирюзу, а аляпистые цветы покачиваются искусственным сквозняком, отражая лунное марево от розовых и фиолетовых лепестков. Прогулочные аллейки пышут спокойствием и защищенностью, они в любое время суток наполнены людьми и развлечениями: палатками с быстрой едой; мелкими труппами акустиков, веселящих народ песнопениями и театральными сценками; иллюзионистами, вокруг кого обычно собираются дети поглазеть на нарисованные по воздуху диалоги кукольных персонажей или живописные фокусы. Среди садов разбросаны танцующие фонтаны и невысокие водопады, чьи звуки одновременно слышны повсюду, но никогда не напрягают — выдержаны магией на громкости, призванной умиротворять. Тэхен обожает выбираться на улочки любимого города по ночам, когда его лицо, прикрытое белой маской — в тон его самого простого облачения, — мало кто может рассмотреть и совсем ненужно в чертах будущего правителя признать. Императорский квартал, расположившийся четко в центре Енхвы, похож на сказку: здесь по велению властей сохранена древняя низкоуровневая архитектура, а не насажены современные здания, как в новых магических районах, все сплошь состоящих из высоток. Единственный возвышающийся к небу дом — тринадцатиэтажная узкая башня с семилучевым солнцем на готическом шпиле, прячущая в своих стенах кабинеты, занимаемые представителями Высшего Совета Магии в рабочие часы. А самое величественное — дворец императорской семьи, конечно же. Каждый раз, когда удается лицезреть его снаружи, Тэхен дыхание затаивает, не в силах и примерно представить, сколько времени у строителей четыре века назад ушло на то, чтобы возвести шестиэтажную махину, поистине выглядящую великолепно. В отличие от большинства зданий в Хаен, чьи каркасы возведены растительными магами и лишь после укреплены, дворец императорской семьи полностью выложен из белого камня, тут и там прорезанного жилами чхонхвагока, обеспечивающего магический фон внутри. Уровни здания возвышаются друг над другом подобно ступеням, где крыша одного становится площадкой для садов другого. И на самом верху, почти у неба — многослойная покатая крыша, напоминающая застывшие в кристаллах всполохи Великого Пламени. Дворец не кажется продуктом магии, он будто сам по себе им является: все внутри волшебством буквально дышит. Растения вечно цветут, тучи над императорскими залами никогда не собираются, запахи всегда приятные, тишина с тихим журчанием воды — усмиряющая. Порядок — во всем. Выбравшись из хонги и минув центральный сад, Тэхен с Чимином входят внутрь дворца и быстро преодолевают первые два этажа, предназначенные для публичных встреч и мероприятий, сразу же направляясь на третий — там, где среди кабинетов и архивов управляющих их уже ждет Император, ведь ему точно сообщили о прибытии сына сразу же, как тот пересек границу города. Конечно же, Инсон их встречает и задерживает вплоть до рассвета, выспрашивая все подробности. К удивлению, он Тэхена за принятое решение даже хвалит, до чего опускается очень редко, и отпускает обоих мужчин отсыпаться перед вечером, обещающим тяжелый отдых в обществе правителей другой страны. Выбравшись из комнат Императора, они проходят мимо золотистых ступеней, ведущих на четвертый этаж — к личной территории Инсона, которую им посещать без уведомления категорически запрещено. Чимин решает задержаться еще на часик, прежде чем засобираться домой, и, тихо переговариваясь, они направляются в ту часть дворца, где ютятся две лестницы на пятый этаж — каждая из них позволяет добраться до личного крыла одного из детей Императора, делящих целый уровень поровну. Они уже практически достигают места назначения, когда Тэхен краем глаза замечает слуг-полукровок в очередном ответвлении коридора и, затормозив так резко, словно вписался лбом в прозрачную преграду, пропускает мимо ушей бубнеж Чимина, поворачиваясь. Он склоняет голову набок, наблюдая, как два молодых парня, облаченных в голубую форму обслуживающего персонала, переговариваются, один из них заразительно смеется, отпуская переливающийся звук ласкать эхом стены. Хохочет во весь голос. Во дворце. Во дворце, в котором установлен закон тишины, чтобы не мешать властям думать. — Что случилось? — не сразу заметив, что друг отстал, Чимин возвращается, задавая вопрос обеспокоенно. Однако, стоит ему понять, куда взор Тэхена направлен, он языком цокает недовольно и бубнит: — Да ты серьезно, блядь? Тэхен нос морщит, заслышав очередной яркий атрибут речи полукровок. Он косится на Чимина осуждающе, мысленно донося укор в неподобающем поведении — пусть он сам готов спустить другу все, некорректные речи в пятнадцати метрах от Императора чересчур. Но Чимин в разум его сейчас не погружен, а мимические сигналы напрочь игнорирует, продолжая причитать: — Два часа во дворце, он уже нашел себе развлечение, похотливый засранец. Чимин понижает громкость голоса до шепота, чтобы никто случайный не услышал, чем чрезмерно Тэхена веселит, ибо только что матерился же в полный голос. Увлеченность наследника престола сексом не то чтобы проступок серьезнее, он мужчина в самом расцвете, в конце концов, ни для кого не секрет, что у него есть член и он любит сей орган использовать по самым разным назначениям. — Не ной, пять минут потерпишь, — отмахивается Тэхен. — Да куда ж я денусь, — недовольно скрипит Чимин и тащится лениво за другом, который уже направляется в сторону заманчивого смеха, что затихает сразу же, стоит слугам высших магов столицы заметить. — Мой Емвон, — глубоко кланяется один из парней, когда Тэхен с Чимином приближаются к парочке, но его игнорируют, ведь звук подает совсем не тот, кто интерес у наследника престола вызвал. А тот, кто чужое внимание привлек, стоит и мнется, потупив взгляд в пол, где по мрамору иллюзией ползут красивые приглушенные блики. Тэхен застывает рядом с ним так, чтобы взор мальчишки падал ровно на кожу его белых сапог, и, не размениваясь на тактичность, цепляет подбородок длинными, украшенными кольцами пальцами, чтобы поднять лицо полукровки. Парень красив. Он молод, ему около двадцати навскидку, а еще точно во дворце новенький, потому что, увидь его раньше, Тэхен точно забыть бы не смог. Полукровка довольно высок — ниже его самого всего на пару сантиметров — и неплохо слажен: тело жилистое, излишне астеничное, на вкус Тэхена, явно измотанное в момент взросления голодом, но даже под свободно струящейся тканью простяцкой рубахи можно заметить четко очерченные мышцы, выдающие физическую подготовку. Но больше всего в нем все же выделяется лицо: точеное, немного наивное. Даже тонкий шрамик на щеке — и тот инородным не воспринимается. Тэхен тщательно ощупывает черты взглядом, одобрительно улыбаясь: у полукровки немного пушистые черные волосы, остриженные пусть и довольно коротко в соответствии с положением, но все же аккуратно — чуть вьющиеся кончики приятно касаются скул и обрамляют уши, добавляя невинности; рот красивой формы; линия челюсти волевая и столь остра, что можно ненароком порезаться; крупноватый нос, который мог бы смотреться несуразно, но отчего-то идеально вписывается. Он тратит с пару секунд на то, чтобы пристально изучить крохотную родинку под губой — занятную, что-то напоминающую, но никак не удается определиться, что именно. Лишь оценив все внимательно, Тэхен наконец фокусируется на глазах, выждав недолго, чтобы сразу же себя в покорности разного цвета радужек не потерять. И да, он теряется, но вовсе не от чужого раболепства. Обычно полукровки, коим удается отличиться верностью настолько, что их допускают до работы во дворце, фонят благодарностью. Работа непосредственно подле Императора и приближенных для угнетенного класса уже несколько лет желанный трофей, потому что, если заслужил доверие, власти разрешают беспрепятственно пользоваться некоторыми видами магии, снимая изрядную долю контроля. Да и платят в такой среде куда больше, чем средний полукровка или человек без колдовских сил может заработать в сферах, где они занимаются тяжелым физическим трудом, выгрызая себе место под солнцем. От мальчишки же благодарностью не веет вовсе, он пялится на наследника престола с откровенным вызовом. Гетерохромные радужки пылают, привычно ржавый оттенок левого — выдающий родство с обычными людьми — светлеет, будто огонь в нем не магический разгорается. Картина до нутра будоражит, ведь обычно глаза зажигаются лишь перед боем. Узел внизу живота Тэхена скручивается тяжелым томлением куда быстрее привычного. Ему импонирует покорность полукровок, однако характер влечет сильнее, ведь это так сладко, когда стержень внутри ломается и человек валится на достойную его ступень. Так приторное обладание раскрывается на языке намного вкуснее. — Мой Емвон! — вырывает его из мысленных рассуждений запыхавшаяся женщина из руководства обслугой дворца, подбежавшая к ним столь скоро, что даже странно для ее возраста. — Хаюн, — приветствует ее одним лишь именем Тэхен и, не отпуская лица интересующего его мальчишки, переводит взгляд на склонившуюся женщину. Та распрямляется, косится на полукровку недовольно и вновь смотрит на наследника светло-карими радужками, не затронутыми Великим Пламенем — главный признак того, что энергия в теле слишком слаба и не способна впитать божественное. — Простите, мой Емвон, — лепечет она, лихорадочно морщинистые от возраста пальцы заламывая; ее отращенные до плеч волосы подпрыгивают крупными волнами, скрутившимися к концам. — Они совсем новенькие, еще не научены тому, что должно сохранять тишину, — продолжает она оправдывать своих подчиненных неуместно. — Обещаю, что все им объясню сегодня же. Тэхен хмыкает и не уведомляет женщину о том, что та неправильно все поняла. Он вновь смотрит на мальчишку, продолжающего препарировать наследника престола таким взглядом, будто мысленно его расчленяет. Какой же забавный. — Улыбнись, — мягко говорит Тэхен, чуть ведя большим пальцем, чтобы нежную кожу под тонким белым шрамом погладить. Полукровка слушается, но радует совсем не тем, что удалось лицезреть несколько минут назад — его улыбка кривоватая, отдает презрением и не затрагивает глаз. Характером от него веет настолько, что в паху становится дискомфортно. Особенно тогда, когда представляется, как этот дикий зверек будет мурчать, ластясь к ладони. — Как зовут? — спрашивает Тэхен, щурясь от удовольствия. — Кики, — отвечает за предмет наследного внимания Хаюн и вздрагивает, когда в ее сторону мечется хлесткий взор. — Простите, мой Емвон, — тушуется она, снова кланяется глубоко. — Кики немой. — Немой, говоришь, — задумчиво комментирует Тэхен и опять смотрит на мальчишку. Кики. До чего же странное имя. — Отрезан язык? — уточняет он самый логичный вариант утраты голоса, который вряд ли тут применим, ведь допуск ко дворцу кто-то, кого наказали подобным образом за противозаконные речи, заслужить никак не мог. Кики так выразительно закатывает глаза, что вариант с отрезанным средством общения обретает еще больше вероятности — уважения в этом жесте ни на грамм. Но потом мальчишка показывает это самое средство общения — влажный язык высовывает, бредовость вопроса подтверждая. Тэхен хмурится, сразу замечая по центру говорливой мышцы углубление прокола, закономерно избавленного от серьги, ведь полукровкам, стремящимся получить от Императора разрешение на ведение магической деятельности, запрещено носить подобные украшения ввиду их глубоко религиозного подтекста. Вера в Чонгана в стране признана единственно правильной, и, если полукровка хочет войти в магическое общество полноправным членом, он должен от догм своего народа добровольно отказаться. Во времена Войны Сирот вопросами согласия никто не задавался и ритуальные серьги из тел пленных сопротивленцев выдирали силком, сейчас же их просто ставят перед выбором. И даже если полукровки решают правильно и снимают украшения, следы в виде дыр на теле никогда не заживают, оставаясь пожизненным свидетелем совершенных ошибок. Тонкие цепочки в собственных мочках кажутся потяжелевшими, когда Тэхен пытается припомнить, что в чужой среде значит пирсинг языка. Он никогда особо не вникал в традиции других слоев населения, знает лишь, что проколы лица — это всегда что-то демонстративное. Память о погибших близких полукровки вроде как прячут под одеждой, а «показывают» всем только значимо-горькие события: утрата дома, детства, свободы, что-то такое. Кажется, пирсингом в языке якорят вину за предательство. Как интересно. Закрывая рот, Кики никак не реагирует на хлесткую оплеуху от Хаюн, которая снова за нерадивого подчиненного рассыпается в извинениях под гадкую ухмылку парнишки — всего секундную, но Тэхен успевает заметить. И возжелать вытрахать дерзость из зарвавшегося полукровки успевает — тоже. — Класс сил? — спрашивает Тэхен следующее важное. — Второй, — отвечает за своего подопечного Хаюн. Тэхен даже не пытается скрыть разочарования, просочившегося в мимику. Ему нравятся экземпляры более выдающиеся, а не те, кто едва ли могут воровать и самую простую магию, полезную разве что для поддержания пространства в чистоте и мелких колебаний реальности. Он бы хотел себе кого-то более редкого класса, но увы, полукровки выше третьего к службе во дворце не допускаются, ведь способны заимствовать сложные силы. Четвертый и пятый легко могут позариться на навыки Чимина, Тэхена или даже самого Императора, и те вмешательства в свой колдовской фон даже не почувствуют. А это опасно. Как жаль, что Тэхена подобная опасность привлекает. Ему бы мечталось даже переломить самый высокий полукровный класс — шестой, нареченный людом Наследниками магии. Но те, увы, почти все вымерли, а кому «повезло», тех Империя упорно уничтожает с малых лет, стоит лишь первые признаки обнаружить. Шестой уровень давно канул в пучины мрачной истории. — Но рукастый, — спешит расписать достоинства мальчишки Хаюн, вряд ли поняв, почему Тэхен на миг скривился. — Отлично проявляет себя в уборке. — За кем-то закреплен? Тэхен посылает мысленные молитвы мирозданию и Великому Пламени, чтобы не услышать имя отца. Видит Око, всех, кроме Инсона, Тэхен сможет убедить поделиться. Он даже у Сохи его сторгует, пусть пожертвовать придется кучей нервов — его «милая» сестренка та еще сука, она просто так ничего и никогда ближнему не жертвует. Тем более «любимому» брату — ему она идет на уступки, только выменяв взамен что-то постыдное или кровавое. Сумасшедшая дрянь. К счастью, Хаюн радует коротким: — Распределить не успели, он заступил на службу во дворец два дня назад. — Замечательно, — удовлетворенно мурчит Тэхен, не в силах сдержать пальцы, продолжающие наглаживать чужое лицо, на котором так и написано желание переломать ему конечности. — Переведи его в мое крыло. — Но… — Сегодня же, — произносит Тэхен грубее. Он косится на женщину и дожидается ее судорожного, напуганного кивка. — В мои личные покои, — уточняет он. — Суа отправь на кухню, в ней я больше не нуждаюсь, — распоряжается он судьбой девушки, которая последние полгода занималась его спальней. Тэхен вновь смотрит на хмурого полукровку и улыбается ему напоследок: — Увидимся. Прежде чем отстраниться, Тэхен вновь пялится на родинку под губой. Да где же он ее раньше видел? Пока они удаляются от обслуживающего персонала, Чимин сохраняет молчание, что, впрочем, делает и после, когда они уже поднимаются по лестнице. — Что? — интересуется Тэхен, заметив, что друг довольно долго пялится на его профиль, рискуя оступиться на каждой следующей ступени. — Да ничего, — будто бы равнодушно заявляет тот, плечами пожимая. — Я просто не понимаю эту твою хрень. — Какую? — Тэхен поворачивается к другу лицом и бровь изгибает. — Ты считаешь полукровок людьми второго сорта, — озвучивает Чимин очевидное. А потом обращается к еще более ясной вещи: — Но стоит тебе увидеть симпатичную мордашку с разными глазами, и у тебя сразу стояк. Он подбородком вниз ведет, явно пытаясь и жестом указать на «проблему», на что Тэхен тихо посмеивается, головой покачивая. Он уже и не помнит, откуда у него такой интерес к полукровкам. Кажется, так было всегда — еще лет с тринадцати, когда его с пинка приложило половое созревание. Правда, тогда в стране бушевал огонь войны, да и дед был у власти, так что переживание подобных влечений проходило для Тэхена травматично, ведь и себе он казался предателем, и в глазах других стал бы им тоже, если бы признался. В юности он был вынужден молчать, себя ненавидеть и, зажмурившись, дрочить. Зажмурившись только потому, что так под веками воображение рисовало голубую и рыжую радужки, возбуждающие похлеще голых привлекательных тел. Мерещились Тэхену полукровные очи всегда одни и те же, которые он никогда не видел, но отчего-то представлял себе очень явно. Примирился со странным фетишем Тэхен лишь тогда, когда переступил порог двадцати, разобрался в себе и своем отношении к политике и разным классам. Да, полукровки не могут встать с ним на одну ступень просто потому, что они ничего не создают, а магически существуют исключительно за счет воровства, но они все еще являются необходимым элементом экосистемы Империи. Важной частью. Тэхен давно не находит ничего плохого в том, что ему нравится видеть полукровок под собой не только фигурально, но и физически. Он ведь и так, и так остается сверху. — Я же с ними не беседы вести люблю и не чистотой крови меряюсь, — фыркает на вопрос друга Тэхен иронично, сворачивая в коридор, за которым уже начинается его территория. — Речь об удовольствии. С полукровками оно ярче. Дышать становиться легче, стоит преодолеть последний пролет лестницы и дверь, которая растворяется, открывая проход лишь перед кругом одобренных лиц — самим Емвоном, парочкой его ближайших товарищей и самыми преданными слугами. Никакой семьи. Ступив в свое крыло, Тэхен замедляет шаг, прислушиваясь. В отличие от всех других помещений дворца, именно здесь он всегда ощущает спокойствие, даже если за секунду до помирал от нервов. Другие коридоры дворца давят, в них легко потеряться и тем, кто всю жизнь в них провел — общие пространства слишком походят друг на друга, чтобы сходу различить. Они чрезмерно тяжелы иллюзиями, вживленными в стены кристаллами, отпечатками чужой магии. Строгостью, порядком и иерархией, налетом осевшими на зеркальных стенах торжественных залов — невидимым, но ощущающимся противным зудом по коже. В собственных комнатах Тэхен всегда чувствует себя в безопасности. Легким. Не фигурой власти, за которой установлен круглосуточный надзор, а человеком, имеющим право просто быть. Здесь отсутствуют лишние звуки, как и люди, не так много давящей на плечи магии, да и интерьер минималистичный и откровенно приятный в сравнении с вычурным оформлением общих коридоров. Только здесь Тэхен чувствует себя истинно дома. — Именно это и странно, — Чимин начинает говорить громче, когда они оказываются там, где безопасно. — Разве тебе не должно быть брезгливо? — Не путай меня с отцом или Сохи, — Тэхен морщится, упоминая Императора и сестру. Вот уж кто в полукровках видит не больше, чем отбросов или бездушные вещи. — Я не считаю их грязью, — поясняет он, удивляясь тому, что Чимин раньше не считал сей факт в его мыслях. Хотя, быть может, друг просто хотел развести его на этот разговор рефлексии ради. Кто его поймет. — Паразиты тоже часть системы. Без них порядка не добиться. Чимин стопорится на месте на секунду, а потом Тэхена нагоняет и скептически произносит: — Ты только что назвал людей паразитами. — Они паразитируют на нас, пользуясь нашей магией, — как само собой разумеющееся поясняет Тэхен и слабо улыбается слуге, который приветствует их поклоном и распахивает массивные двери, украшенные вензелями оттенка розового золота, чтобы впустить хозяина в его огромную спальню. — Я не унижаю их грубым названием. Просто классифицирую. Тэхен застывает на секунду, позволяя молодому парню снять с него верхнюю мантию и испариться, будто слуги тут никогда и не было. Стоит оказаться в личной спальне и заслышать, как следом заходящий Чимин притворяет за ними дверь, он морщит нос, почуяв набивший оскомину сладкий аромат подаренного Суа парфюма. На счастье, Хаюн уже каким-то непостижимым способом успела сплавить девчонку из покоев Емвона, а то хлестнуло бы по хребту разочарованием — Тэхен не желает ее больше видеть никогда. После миловидного лица Кики она в привлекательности очень быстро бухнулась куда ниже им предпочитаемого уровня. Тэхен подходит к двери, скрывающей огромную террасу с дивным весенним садом, и распахивает настежь, стремясь поскорее прогнать не только призрак девчонки-полукровки, греющей ему постель полгода, но и ее запах. Пришло время для чего-то нового. Кого-то. — Ты тащишься от секса с паразитами, — с намеком говорит Чимин, хмыкнув на действия друга, в которых легко распознает замолчанную мотивацию. — Полукровки красивые. Они благодарные и ласковые, — Тэхен вновь жмет плечами. — И обладание чем-либо не говорит о равенстве. Ты же не считаешь свою коллекцию украшений равным собеседником? — он бросает на друга вопросительный взгляд. — Или я чего-то не знаю? Чимин тормозит на месте, смотрит на наслаждающегося поцелуями легкого ветерка Тэхена так, словно ушам поверить не может. Будто правда считает логичное сравнение слишком упрощенным. — Прости, мой дорогой Емвон, но ты еблан, — Чимин недовольно языком цокает, прослеживая, как его друг скидывает верхнюю парадную рубаху, оставаясь в более простой и нежной для тела под ней — без драгоценностей, лишь со скромными рисунками из нитей в форме имперской символики. — Переживу, — фыркает Тэхен смешливо и, раскинув руки в стороны, валится на кровать, покрытую шелковым покрывалом с вышитым на нем розовым золотом диска солнца; мягкая перина жадно глотает его в ласковые объятия, а ткань приятно льнет к открытым участкам кожи, нежа прохладой. Он улыбается, из-под опущенных ресниц наблюдая за Чимином, который, продолжая бубнить какую-то ересь об извращенцах, усаживается в роскошное кресло, оформленное в тех же оттенках и тканях, что и все значимое в спальне наследника — занявшегося Рассвета, должного однажды стать Солнцем. Прислушиваясь к нелестным эпитетам в свою сторону, Тэхен посмеивается, закидывая руки за голову. Окажись на месте Чимина кто иной, он давно приказал бы отрезать грубияну язык или вздернуть на дыбу за неуважение, однако его лучшему другу можно все, даже брезгливо комментировать его койку. Которая совсем скоро воспламенится страстью — стоит лишь в ней оказаться тому миловидному личику с горящим огнем сопротивления взглядом. — Прочел его мысли? — хитро прищурившись, спрашивает Тэхен. — Испугался он тебя до усрачки, — ошарашивает его Чимин настолько, что он аж на локтях приподнимается и хмурится до нытья в мышцах лба. — Почему? — не понимает он. И еще меньше понимает, когда ловит издевающийся взгляд Чимина. — Да что? — он валится обратно на спину. — Я же настоящее солнышко. — Облапавшее первого попавшегося человека без здрасьте солнышко, — скептически бубнит Чимин. — Не выглядел он напуганным, — отмахивается Тэхен от друга, не желая верить. Кики показался не тем, кто забьется в угол, напугавшись. Он скорее из тех, кто первым вызовется перерезать наследнику престола глотку. Тэхену хочется застонать оттого, как сильно его предвкушение будущего знакомства. — Жалко девчонку, — бормочет Чимин не в тему. Он изучает лепнину солнечного диска на потолке, потому не видит, как на него, опять приподнявшись на локтях, с немым вопросом смотрит Тэхен. Однако мысли чужие, похоже, улавливает и торопится пояснить: — Она вроде правда на тебя запала. — Все они понимают, что я для них — явление временное, — беззаботно отмахивается Тэхен, вновь валясь на кровать. Суа милая. Усердная, очень ласковая. Но она всего лишь полукровка, которой повезло ненадолго выбраться с кухни, где ее Емвон однажды заприметил. Она с самого начала знала, что их связь не навсегда. — Они для тебя временное явление, — поправляет Чимин. — Ты для них ключевое событие. После того, как из грязи выбираешься в роскошь, возвращаться назад куда тяжелее, чем все время там жить, — со знанием дела заявляет он и заминается ненадолго, а потом шелестит с громкостью ветра: — Ты даешь им то, на что они в своем положении не могут рассчитывать. Твое вмешательство в их судьбу для них похоже на сказку, — Чимин вновь смотрит на друга, и от взгляда этого осуждающего Тэхену становится малость неловко. — Потом ты их выбрасываешь обратно в дерьмо и забываешь. Но они-то помнят. Тэхен очень сомневается, что жизнь при дворце можно назвать дерьмовой, даже когда не удостоился чести какое-то время провести в наследных покоях, но оставляет мнение при себе. Он лишь комментирует со смешком: — Могу подарить Суа тебе. Утешишь ее горечь по расставанию со мной своей милой мордашкой. — Пиздуй в задницу, — вновь не скупится на грубости Чимин, и его ответ вполне ожидаем. Ведь Чимин пусть, в отличие от Тэхена, и не так радикально относится к разнице между магами и полукровками, все же сближаться с последними не спешит. Не потому, что ему от их нечистоты противно, а потому, что провел около года в плену у сопротивления. Чимин никогда подробно не рассказывал о том, что ему пришлось там пережить, но Тэхен и так по чужим поступкам понимает, что общество сирот для последнего выжившего Пака оказалось куда хуже охраны имперской темницы, в которой он провел много лет. Так что некое неприятие… Оно гораздо логичнее того, что чистокровный наследник трона, напротив, в свою постель тянет исключительно тех, у кого разного цвета радужки. — Путь в задницу мне светит в самое ближайшее время, мой дражайший друг, — провокационно обещает Тэхен, уподобляясь Чимину в плане неуместных его воспитанию выражений, и улыбается довольно, вновь воскрешая в сознании личико милашки из коридора. И тут же губы поджимает, внезапно кое-что вспомнив. У Кики глаза очень похожи на те — из фантазии. Разве что смотрят с вызовом, а не со всепоглощающей нежностью, что ласкает во снах. Так странно. — Готов к вечеру? — выпинывает его с небес на землю Чимин, произнося реплику едко, и хохочет громко, стоит в его сторону прицельно полететь тяжелой подушке. Не скрываясь, Тэхен страдальчески стонет. Вечер. Торжественный прием коронованной делегации из Лянчьжоу. Малолетний Ксиаози, задевающий Тэхена и Сохи каждый редкий раз, когда они в официальном политическом поле пересекаются. Полукровка. Коронованный полукровка, который в ближайшем будущем планирует занять трон Лянчьжоу и вершить судьбу азиатской части мира наравне с магами. Какой же бред.

* * *

— Его Высочество Хранитель Надежд, Свет Завтра и Емвон Великой Империи Хаен, — рокотом разносится голос слуги. Двери перед Тэхеном распахиваются, пропуская внутрь тронного зала, где сегодня собралась вся знать Хаен, чтобы за дипломатическим торжеством поприветствовать Императора Лянчьжоу, явившегося на переговоры в обществе своего полукровного наследника. Прежде чем сделать первый шаг, он глубоко вдыхает и цепляет на губы фальшиво-прохладную улыбку, которой Тэхен пытается скрыть скверное настроение. Ведь повидаться с Кики до вечеринки не удалось. Почему-то одевать его вновь заявилась Суа и это решение объяснить никак не смогла, лишь тупила взор в пол да слезы роняла. Очень хотелось закатить истерический скандал, но он сдержался. Ему все же не пять. В двадцать пять пора истерики трансформировать в публичные казни, но он, увы, и не садист. Так что пришлось молча смириться и мысленно поставить галочку напротив графы «Наказать Хаюн лишением недельной премии». Стоит выйти на верхний уровень лестницы, и по глазам бьют яркие бело-голубые огни, парящие у оформленного золотистой лепниной потолка и хорошо освещающие убранство огромного помещения — иллюзионисты постарались, чтобы максимально осветлить Великое Пламя до той температуры, которая не будет зрение раздражать. Тэхен аккуратно скользит кончиками пальцев по вычурному поручню, спускаясь по ступеням, и осматривает помещение, не спотыкаясь о направленные в его сторону взоры гостей, что тут же начинают кланяться, стоит ему ступить на отполированный до зеркального отражения мраморный пол. К счастью, почти сразу его перехватывает давно присутствующий на торжестве Чимин, избавляя от необходимости пустых разговоров с теми, кто осмелится подойти первым для того, чтобы высказать уважение. Тэхен улыбается другу мягче, слегка кивает, принимая врученный ему самонаполняющийся бокал с красным сухим вином, и, встав к Чимину вплотную, интересуется: — Что я пропустил? — он говорит тихо, полушепотом, и смачивает губы терпкой жидкостью, еле сдерживая стон удовольствия. Водный маг, который занимает при дворце должность сомелье, потрясающе умелый человек с отличным вкусом. — Ты просрал всю торжественную речь, — так же приглушенно отвечает Чимин. — Или протрахал? — любопытствует он со смешком. Он поправляет темно-синий ворот рубашки, на которую поверх надел расшитый розовым золотом укороченный жакет — как символ подчинения власти Емвона, облаченного в пхо того же цвета поверх белых рубашки и брюк. И на спинах обоих огромным символом диск Солнца без лишних деталей — тех самых в виде лучей, которые на подобных церемониях имеет право носить лишь нынешний Император Хаен. — Увы, я все еще неудовлетворен и зол. — Так тебе и надо, — саркастично комментирует Чимин. — Твой отец пророчил нам прочный союз, — продолжает он и презрительно хмыкает, ведь прекрасно знает, что перспектива объединения с Лянчьжоу лишь иллюзия и совсем даже не магическая. Два громадных государства, спорящих не только за территории, но и по поводу принципа правления, всегда сотрудничают фальшиво. — А старик? — отведя взгляд, чтобы создать впечатление заинтересованности в вечеринке, любопытствует Тэхен почти неслышно, подразумевая Бао Шэньузина, из которого едва ли песок при ходьбе не сыплется, настолько он в свои почти восемьдесят древний. — Вторил твоему отцу и преподнес какую-то нефритовую цацку в качестве подарка, — фыркает Чимин, поправляя короткую прядь у виска; на его мизинце бликует голубоватым огнем кольцо-блокиратор, кое он обязан носить на приемах с властями другой страны для поддержания дипломатической неприкосновенности чужих мыслей. — Я же должен подойти поприветствовать? — Тэхен знает ответ и спрашивает лишь в тоскливой надежде, что его убедят в обратном. Однако Чимин на то ему и близкий, чтобы правду говорить, сколь бы отвратительной та ни была: — Пиздюк жаждет твоего внимания, — вместо утвердительного ответа ехидно шепчет Чимин, подавшись к уху друга, и давит очередной смешок в кулаке, стоит ему заслышать стон Емвона, который тот заглушает глотком вина. Тэхен выискивает в толпе Бао Цзиньсу — такой титул носит наследник Империи Лянчьжоу, которого по факту зовут Ксиаози, и уже одно имя раздражает до зубовного скрежета. Мальчишка, едва переступивший порог совершеннолетия, обнаруживается в компании трех не менее юных девушек-полукровок, притащенных им из своей страны в качестве сопровождения. Вольные взгляды народа Лянчьжоу и их разношерстность крови в знати встают Тэхену поперек горла. — Пойдем, — смиренно говорит он Чимину, делает еще один жадный глоток и медленно направляется в сторону бесящего его полукровки. Когда они подходят и девушки вместе с Чимином кланяются высокопоставленным принцам, Ксиаози расплывается в ядовитой ухмылке, прежде чем поприветствовать: — Его Высочество Хранитель Надежд, Свет Завтра и Емвон Великой Империи Хаен, — издевательски произносит он вызубренное назубок, протягивая гласные. — Бао Цзиньсу. Тэхен старше, он опытнее и мудрее, потому не прячет издевки за коротким титулом оппонента, высказывая почтение уважительным тоном, пусть вскрыть глотку зарвавшемуся мальчишке он мечтает уже лет пять — с тех пор, когда они впервые встретились, а его самого ошарашили тем, что в какой-то другой стране, находящейся буквально по соседству, полукровка может наследовать трон целой Империи. У Тэхена до сих пор в голове не укладывается, как нынешний правитель Лянчьжоу — маг с очень внушительной родословной, между прочим, — посмел назначить приемником именно этого мудака. У него ведь, помимо Ксиаози, еще три чистокровных сына и две дочери, но старик почему-то выбрал рожденного от наложницы-полукровки отпрыска, не так уж и выдающегося талантами. Впрочем, Тэхен все еще старше, опытнее и мудрее, потому в глубине души признает, что к Ксиаози он предвзят, потому и отрицает его потенциал правителя напрочь, предпочитая акцентироваться на людской грязи в чужой крови. Как старается игнорировать и чужую внешность, ведь жизнь та еще несправедливая сука, и наследник Лянчьжоу столь же потрясающе красив в глазах Тэхена, сколь отвратителен характером — в мыслях. Ксиаози расцвел лишь год назад, превратившись из нескладного подростка в статного молодого мужчину, но тогда он сразил Тэхена до такой степени, что на целый вечер и два оргазма как-то даже забылось, кто перед ним и чья кровь в жилах этого человека течет. Принц чужой страны хорош и сейчас, но Тэхен больше не совершит неразумную ошибку, пусть внешность оппонента и по издевкам, и по полю боя ему импонирует очень. Черные волосы Ксиаози, собранные в короткий высокий пучок, за прошедшие с их последней встречи месяцы напитались энергией магии сильнее и то и дело искрятся изумрудными отблесками, стоит свету красиво на них упасть; торжественные одежды того же оттенка также отливают нефритовыми прожилками вшитого в ткань драгоценного материала, а на широких рукавах церемониальной мантии цветут золотистые лотосы, чьи лепестки шевелятся так живо, будто их и правда ветерок колышет. Ублюдок прекрасно знает, насколько хорошо выглядит. Он отлично осведомлен и о своем статусе. Он выбешивает наследника Империи Хаен всем своим существом — тем, насколько парень был бы потрясающе уместен в положении слуги, и тем, сколь он раздражающий, пока находится с Тэхеном на равных ступенях. Ксиаози — как одно большое противоречие всему, во что Емвон верит. — Тэхен, — нараспев произносит преемник трона чужой Империи, переходя на неформальное общение. Приобнимая одну из своих сопровождающих дам, что тихо хихикает, прикрыв рот тыльной стороной ладони, он лукаво подмигивает тем глазом, который выдает принадлежность к магам — у представителей Лянчьжоу тот темно-зеленый, ведь берут энергию они от волшебного нефрита, в разы проигрывающего чхонхвагоку по мощи. — Ксиаози, — Тэхен отвечает на панибратское приветствие, склоняя голову к плечу; тонкие цепочки в его мочках звенят крохотными синими кристаллами на концах при движении. — Как поживаешь? — Потрясающе, — нараспев произносит тот, наглаживая талию своей спутницы излишне откровенно для общественного мероприятия, чем девчонку до красноты щек смущает, но вряд ли его такие мелочи волнуют. — Каждый день просыпаюсь с предвкушением, знаешь. Все жду, когда полыхнет. Тэхен выдерживает словесную оплеуху достойно, не потеряв лицо, но внутренне взвыв. Вот еще одна причина, по которой он Ксиаози люто недолюбливает — именно этот ничего не смыслящий в правлении мальчишка накаляет обстановку меж странами, провоцируя войну. В этом факте нет стопроцентной уверенности, ведь никто честно не признавался, кидая лишь вот такие пространные намеки, однако и имеющегося процента убежденности Тэхену достаточно. Ведь он знает наверняка — не может сам Бао Шэньузин хотеть кровопролития, не тот тип правления и отношения к миру. Нынешний император Лянчьжоу десятилетиями с соседями договаривался, а верховенствующее положение в мире добился торговлей. Старик тих и мудр, он бы не стал по собственной инициативе накалять обстановку. В конце концов, именно он предложил устроить дипломатическую встречу и постараться сгладить крайне ожесточившиеся отношения между государствами. Так что Тэхен прекрасно понимает, на кого за предательство Ли и другие подлянки стоит грешить — на стоящего напротив мальчишку, ни разу не испытывающего на своей шкуре огня боя и потому к нему стремящегося. И на Клинок Империи Хаен, конечно, которая, в отличие от Ксиаози, не понаслышке знает, что такое война. Вот только для Сохи жестокость — зона комфорта. — Будем надеяться, что ты вкусишь пыл битвы на себе в первые же минуты, — с елейной улыбочкой заявляет Тэхен. К сожалению, услышать ответ зарвавшегося юнца ему не дано, ибо к их небольшой компании приближается пара Императоров, а девчонок, разбавляющих тестостероновое общество, тут же выпроваживают. Тэхен склоняется в неглубоком поклоне перед сопровождающим отца мужчиной преклонного возраста, пока Чимин выдает куда больший угол, ведь положение у него из присутствующих самое низкое. — Ты так вырос, Емвон, — скрипуче заявляет Бао Шэньузин, смотря на Тэхена с мягкими морщинками вокруг светло-зеленых глаз и той самой располагающей улыбкой, что характерна лишь старикам. Вопреки любой логике, он Тэхену жутко импонирует мудростью, рассудительностью, сдержанностью — та проявляется даже в облике, что схож в целом с Ксиаози, но менее кричащий, приглушенный. Жаль, что возраст никого не щадит: седые волосы мужчины лишь кое-где отливают поблекшей чернотой и зеленью, а пигментные пятна на коже с каждым годом становятся все темнее, будто Смерть о себе так знать дает, приближаясь. — А вы все так же потрясающе молодо выглядите, — льстит Тэхен и все же делает это уважительно, чем зарабатывает одобрение в улыбке отца, почтительно кивающего Ксиаози, которого тоже недолюбливает ввиду очевидных причин. Стоит признать, Инсон рядом с облаченным в черное Бао Шэньузин смотрится очень контрастно, практически так же, как Тэхен с замершим по его правое плечо Чимином. Торжественный ханбок Императора Хаен, выполненный из легких, струящихся, подобно воде, белых тканей, расходится, обнажая часть ожога в виде семилучевого солнца на груди — отличный знак, который претендент на трон обменивает на такой же символ, отпечатанный в зрачке, когда восходит в Зенит, признанный Оком Чонгана достойным. Его волосы того же первозданного оттенка, что и у каждого сильного мага Хаен, избавлены от седины, а на лице практически нет морщин, он ведь еще молод. Пятьдесят — совсем не то время, чтобы стареть. В присутствии «взрослых» Тэхен и Ксиаози уже не пытаются друг над другом поиздеваться, потому разговор течет просто, затрагивает лишь отстраненные темы вроде культуры, литературы и прочих обывательских сфер. Вечер даже начинает казаться приятным. До поры. — Ее высочество Синяя Луна, Клинок и Чонволь Великой Империи Хаен, — громогласный голос отвлекает от светского трепа и портит настроение незамедлительно. Ведь Сохи — прямой антоним миролюбивой дипломатии. Тэхен увлажняет губы вином, намеренно не смотря на сестру, спускающуюся по ступеням в торжественный зал. Он скользит взглядом по присутствующим и хмыкает, замечая, как каждый чуть сгибается под весом магии Сохи, сам того не осознавая. Если Инсону для контроля других необходимо смотреть в глаза и концентрироваться, то его дочь унаследовала сильнейшее проявление магического умения Династии Ким — достаточно лишь ее присутствия, чтобы чужую волю подавить. И на подобных приемах, где прибегать к волшебству — дурной тон, любимая сестренка Тэхена, в отличие от него самого, и не думает прятаться. Тэхен легко задевает кончиком пальца украшения на своем горле. Он вновь делает глоток, но теперь уже жадный, стараясь не кривиться от несправедливости. Ему при раздаче природа вручила специализацию матери — последней из Династии Хаен, которые веками правили, потому что умели бесследно стирать чужую магию, зарабатывая таким образом нерушимое превосходство. Однако ему, в отличие от великих предков по одной из родительских линий, досталась сила, огромная по радиусу, но совершенно бесконтрольная. Поговаривали, что последний Император из рода Хаен мог выключать магию сотни врагов одновременно, сохраняя при этом могущество соратникам. Ходила весть и о том, что мать Тэхена умела так же. Сам же Тэхен… Он может отрубить от волшебных потоков целую страну, если коснется Ока Чонгана, однако ему не дано выбирать, кто именно попадет под раздачу, он разрушает магию внутри любого, оказавшегося в радиусе поражения. И сей факт превращает его преимущества практически в бесполезные. Решивший опять пригубить вина — идея напиться перестает казаться скверной с явлением Сохи — и не вовремя выловивший взглядом силуэт спускающейся по ступеням женщины, Тэхен едва не давится хлынувшим не в то горло напитком, потому что его сестра приходит на прием не одна. Ее сопровождает высокая фигура того полукровки Империи, чья личность покрыта плотной завесой тайны и кто ни при каком раскладе не должен топтать тронный зал среди настолько высокопоставленных гостей. Нокт — единственный полукровка пятого уровня, допущенный во дворец. Затаив дыхание, Тэхен оценивающе рассматривает мужчину, которого его сестра держит под руку, прихватив с собой явно только для того, чтобы ткнуть носом наследника Лянчьжоу в то, какое место ему положено занимать в магической иерархии. Он украдкой косится на отца и, не заметив в уставших чертах и капли удивления, тихо хмыкает, пряча звук в алкоголе, теперь стекающем по горлу в желудок чаще слюны. Похоже, лишь его не уведомили о столь тонком намеке, что для зарвавшегося Ксиаози должно выступить не хуже плевка прямиком в надменную рожу. Оскорбление без слов — высший навык общения во властных кругах. Тэхен даже оценил бы такой ход. Если бы его поставили в известность. В груди полыхает уязвленный огонь, и Тэхен всеми силами старается отвлечься, рассматривая приближающуюся пару. К счастью, Нокт — та персона, которая всегда вызывала у него изрядную долю любопытства, так что позабыть о недовольстве пренебрежением становится очень легко. Ведь Чон Чонгук — так величают ручного пса Сохи — фигура загадочная. Чрезмерно загадочная — Тэхен выразился бы так. Он, кроме имени, мало что знает о Нокте, несмотря на срок службы последней Тени подле его сестры. За семь лет, которые этот молодой мужчина провел в рядах имперской армии, они с Тэхеном виделись лично так редко, что пальцев одной руки окажется много для пересчета, и ни разу не удалось узреть истинные черты лица предателя. Так повелось с самого начала: еще во времена Войны Сирот, когда Чонгук был в числе лидеров сопротивления, облик тогда еще совсем мальчишки всегда прятали под маской, ибо он был главным оружием восстания, и, стоило полукровкам его потерять, вся их стратегия бы рухнула. Так и произошло, в общем-то. Вот только Чонгука устранила не Империя. Он сдался в лапы власти сам, променяв гордое полукровное имя на темный имперский позывной. После, когда Нокт стал личным подданным Инсона, тогда уже успевшего прийти к власти, таинственность вокруг пятнадцатилетнего подростка сохранилась — его кровавые заслуги во всех красках транслировались в общество, но лицо осталось знанием лишь самого Императора и его дочери, которой вверили шефство над мальчишкой. Сначала подобное решение оправдали важностью во что бы то ни стало сохранить жизнь перебежчику, а его тогда мечтали прикончить и свои, и чужие. А затем был основан орден Теней — элитный отряд безжалостных и, что главное, сокрытых в мраке бойцов, — и узкий круг шести вошедших туда магов и одного полукровки спрятали ото всех уже из-за их прямого профиля: помимо разведки на них легла обязанность диверсий и точечных убийств, призванных истреблять лидеров и заставлять врага утрачивать порядок иерархии. Нокт и его люди получили официальное право творить что угодно, прячась за иллюзиями. Для этого в их ряды приняли самого выдающегося в стране мага с подобным умением — настолько могущественного и с такой исключительной вариацией личной трансформации, что Тэхен даже пола этого человека не знает, не то что имени. Вот и сейчас сопровождающий Сохи Нокт предстает во флере миража, который выглядит аномально даже там, где магией пропитан каждый сантиметр пространства. Когда он вместе с главной женщиной Империи подходит к собравшейся группке власть имущих и уважительно кланяется двум Императорам, его лицо рябит бело-черными помехами, а стоит попытаться присмотреться, чтобы пробиться через «щит» к чертам, и воздействие идет уже на желания, прямо-таки требуя отвести взгляд. Тот иллюзионист, у которого Нокт заимствует магию для сюрреалистичного перфоманса, очень талантливый. Юбин, что в гвардии Тэхена выполняет ту же функцию, и рядом не встанет, ведь его силы не разбавлены нотами ментальных воздействий. Тэхен вновь делает глоток вина, пытаясь задавить алкоголем взбрыкнувшую зависть. Сохи всегда забирает лучших. Но тайной покрыта не только внешность Нокта. Тэхен, если так подумать, не знает о нем почти ничего, кроме очевидного. Сильнейший полукровка страны родился где-то на окраине, на берегу одной из сакральных для его касты рек, куда после Зенита первого Императора из Династии Ким согнали всех представителей его народа в резервации, превратив в «свободных» пленников. Еще ребенком Нокт, вероятно, попал в какой-то рабочий лагерь, где содержали всех выживших после Дня Великой Расплаты детей-полукровок. После либо их с братом кто-то оттуда вытащил, либо они выбрались самостоятельно, но каким-то образом они оказались в тогда еще редких рядах сопротивления — только зарождающегося, но уже успевшего начать Войну Сирот. За три года до конца бойни два Чона восстание возглавили и оказались в лидерстве настолько успешными, что сплотили под собой без малого треть страны — в том числе и преданных Династии Хаен магов. Они развязали настоящую кровавую баню, и вести о них поползли быстро. Их победы значительно приукрашивались, восхвалялись. О тогда все еще зовущем себя «Чонгуком» мальчишке говорили как о самом смертоносном бойце страны, который обладал навыками воровства магии почти наравне с уже истребленными Наследниками. Злые языки пророчили гибель Империи, потому что юный пацан одним звучанием имени нес за собой разрушение — где бы он ни появлялся, за ним по пятам ступала сама Смерть, превращая все вокруг в пепелище. Но потом что-то случилось: то ли лидеры восстания перессорились между собой, то ли просто сбрендили, до сих пор так и неясно. Важен лишь итоговый факт: сопротивление развалилось изнутри, а Чонгук явился прямиком в императорский дворец в Енхве, вооружившись обещанием верно служить и головой брата, убитого им собственноручно. Тэхену в тот момент едва стукнуло семнадцать, он на поле боя появлялся изредка, в политику его еще полноценно не пускали, так что и решение по пришедшему на поклон предателю ему не доверили. Несмотря на жесткий отказ отца, он отчаянно молил дать ему шанс самому заняться мальчишкой, ведь даже в юности понимал, что фигура террориста-перебежчика слишком приметна и может в будущем дать очень много влияния. Тэхен предчувствовал, что, пусть Чонгук убил больше полутысячи магов на войне, он все еще был ребенком, слепить из него взрослого по правильному лекалу не составило бы серьезного труда. Он осознавал и то, что, если за него возьмется Сохи, дело запахнет жареным. Клинок Империи на то и Клинок, чтобы собирать под собой кровожадных монстров. Чонгук уже прослыл жестоким чудовищем, так что… Сохи планировала его репутацию усугубить. И ей это позволили. После того, как ей отдали Чонгука на воспитание, она годами бросала подрастающего подростка в самые отъявленные бойни, проверяя на вшивость. А потом, убедившись в потенциале и добившись верности страшнейшими методами, что ей были присущи, поставила Нокта во главу созданного ей ордена элитных убийц и даровала столько привилегий, на сколько ни один полукровка в здравом уме не рассчитывал. И все годы после Сохи столь эгоистично присваивала трофей себе, что так и не позволила брату ни познакомиться, ни тем более узнать больше. Все впечатление, кое Тэхен может сложить и по сей день, основано на слухах, и по тем выходит, что Нокт — полукровка, предатель, братоубийца и бездушный монстр, способный выполнить любой приказ без моральных скитаний. Идеальное оружие — холодное, послушное, смертоносное. Семь лет назад Тэхен жаждал получить его под свое крыло, чтобы вырастить истинного война Империи. Он знал, что Сохи создаст монстра, но в себе видел другой потенциал — он мог добиться искренней преданности, не сломив. Сейчас, следя за тем, как Сохи цинично улыбается, держа под руку высокую фигуру в черном, которую она именно ломала и теперь считает не больше, чем вещью, Тэхену чертовски жаль, что отец не принял решение в его пользу. Суть Нокта, когда он еще был подростком, несла в себе огромный потенциал не только на убийства. Из него вышел бы отличный военачальник, научи его кто не просто следовать приказам, но и давать их. Не в тех масштабах, когда он эффективно управляет другими Тенями своего ордена, а глобальных — в руководстве целой армией. Наречь предателя сопротивления высшим военачальником — это остатки восстания, что и по сей день таятся по подворотням, приговорить. А для тех, кто не желает сражаться, а хочет просто жить, история Чонгука под крылом Тэхена могла бы стать лучшей мотивацией, мол: «Смотрите, и полукровка может высоко взлететь, если отдаст преданность Империи». Сохи же эту суть из мальчишки вытравила, посадив мощь на цепь. Она превратила сильнейшего война сопротивления в тупой символ опасности. Сделала Чон Чонгука страшилкой, рассказываемой детям всех каст под покровом ночи. Она дала ему громкое имя — Нокт. И сделала жалким. Недальновидная идиотка. Когда разношерстная пара подходит, Тэхен силком заставляет себя отвести взгляд от Нокта и уделить внимание сестре, которой он, вопреки всем их разногласиям и явной нелюбви со стороны женщины, мягко улыбается. Ему отвечает холод прищуренных синих глаз, густо накрашенных тенями оттенка ночи, придающими острым чертам хищности. Сохи вся создает впечатление чего-то животного, опасного: ее черное платье в пол, утянутое тугим корсетом, больше напоминает броню из-за металлических наплечников, нарукавников, украшенных серебристыми вензелями, и стальных вставок на талии. Распущенные белые волосы — так же строго уложенные прямым потоком, как и у брата, — ярко контрастируют с темной одеждой, и лишь светлый диск луны, вышитый на груди, соответствует оттенком. Такой же лик ночного стража, только прикрытый тенью затмения, украшает густо-черную строгую мантию ее сопровождающего, на которого Тэхен снова смотрит, не в силах себя остановить. Он на пару секунд замирает на этом символе ордена Теней, вышитом рядом с гербом Империи, и ловит себя на мысли о том, что таинственный знак удивительно подходит и загадочности самого Нокта, и всего его боевого отряда. Вспомнив один страшный факт из истории всех присутствующих, Тэхен украдкой косится на Чимина, и его дражайший друг, на удивление, слишком уж равнодушно смотрит на Нокта — того самого ублюдка, у кого в плену во время войны безжалостно прикончили младшую дочь семьи Пак прямо на глазах старшего сына. Ей было всего одиннадцать… В этом и кроется главная угроза союзов с бывшими врагами — между вами всегда будет стоять то, за что просто невозможно простить. За всеми этими мыслями Тэхен пропускает часть завязавшегося разговора, и в реальность возвращается, когда слышит: — Свобода — понятие относительное, господин Бао Цзиньсу, — чуть склонив голову в почтении, Нокт тем не менее не боится спорить с представителем своей касты, который по статусу находится почти у вершины только потому, что родился в демократично настроенной Империи. Тембр мужчины как-то неожиданно ударяет под дых — голос красивый, пусть и довольно хриплый, будто курительными травами он не просто балуется, а дымит каждую минуту каждого дня. — Вот как, — ядовитый пацан расплывается в улыбке под одобрительным взглядом своего отца. А Тэхен едва удерживается оттого, чтобы не закатить глаза, ведь, пусть он и пропустил часть реплик, все равно происходящее воспринимает абсурдом. Два полукровки решили порассуждать о свободе. Блеск. — Поясните, господин Нокт? — разноглазый мальчишка, прибывший из Лянчьжоу, обращается к упомянутому так уважительно, как больше никто в Хаен к нему не относится ввиду логичных причин. — Интересно послушать мнение того, кто всю жизнь провел в рабстве. А вот последнее, озвученное елейным тоном, звучит по-настоящему грубо. Не в отношении Нокта, совсем нет, фраза ляпнута лишь для того, чтобы задеть представителей императорской семьи — главных расистов Хаен, если судить в общем, а не через тонкости сложной политической ситуации в стране. Однако Инсон не подает виду, что его как-то зацепило, как, впрочем, и хладнокровный Тэхен, привыкший на отца равняться. Лишь Сохи, пусть и молчит, улыбается так ядовито, что эмоцией этой поганой без шуток можно весь зал отравить. И она, быть может, даже рявкнула бы что-то мерзкое, способное войну между Империями начать прямо сейчас, если бы Нокт, невозмутимый вопреки сказанному, не продолжил «интересную» беседу: — Вы правы, мое социальное положение всегда было ниже магов, — он говорит снисходительно, как с ребенком, что не так уж и неуместно, учитывая, что принц Лянчьжоу едва ли порог совершеннолетия переступил, недавно разменяв жалкие двадцать. — Но не статус определяет свободу. Среди всех присутствующих сегодня на вашем замечательном торжестве только я являюсь истинно свободным человеком. Тэхен не знает, что его веселит больше: то, как раб системы называет себя свободным, или то, как низшее существо в Империи гордо именует себя человеком. Он не сдерживает смешка, тут же прикрывая неуместную эмоцию бокалом, из которого делает глоток. По всем правилам, присутствующие должны пропустить его настроение точно так, как минуту назад проигнорировали выпад малолетнего Ксиаози, однако Нокт, либо ввиду отсутствия базового дворцового этикета, либо из-за того, что его задело, резко к Тэхену поворачивается и цедит грубовато: — Мои слова кажутся вам веселыми? Его лицо все еще рябит иллюзией, но даже так Тэхен ощущает взгляд буквально кожей — ему остро хочется почесаться, ведь чужое зрительное внимание кажется крохотными лезвиями, впивающимися в плоть. Он отвечает Нокту прямым взором, старается сфокусироваться на смазанном пятне, где должны быть чужие разноцветные радужки, и силой заставляет себя не тушеваться перед всего лишь полукровкой. Но отчего-то первый личный контакт с Ноктом мурашками бесится под тканью. — Не скрою, звучат они занятно, — на удачу, ответить Тэхену все же удается весьма ровно, подобающе наследнику трона. — Даже странно, что вы оценили правду, Емвон. Громкий титул Тэхена в устах Нокта звучит пренебрежительно, особенно ввиду обязательного «мой», упущенного как будто бы для того, чтобы чужое положение принизить. Нокт продолжает пялиться на Тэхена, и в воображении последнего, даже вопреки тому, что он понятия не имеет о чужой внешности, легко рисуется представление ядовитой улыбки. — Не кандалы превращают человека в раба. Порой власть оказывается в этом действии гораздо успешнее, заковывая своих хозяев, — продолжает Нокт, в его низком хриплом тоне проскальзывает ироничная усмешка, которая отчего-то дребезжит странным эффектом. — Твой многоуважаемый дед творил что хотел, потому что возомнил себя свободным. Безалаберные решения привели его на кострище, и теперь его потомки вынуждены идти против собственных желаний, чтобы хоть как-то удержать Империю на плаву, — заявляет он ядовитым шепотом. — Это ты считаешь свободой, мой дорогой Емвон?! Тэхен глаза широко распахивает, ибо озвученное — это прямой путь в карцер без обратного билета. Во времена правления того, о ком Нокт позволяет себе нелестно высказываться, за такое казнили на месте. Сейчас можно отделаться мягче, всего лишь пожизненным заключением без права увидеть солнце, но даже так наказание страшное. Но Нокт отчего-то закономерного итога не опасается, а все остальные слушают его спокойно, будто он не озвучивает аполитичные лозунги посреди императорского дворца. — Среди вас всех только я не прячу истинного лица. Фраза кажется комичной ввиду того, что Нокт единственный тут находится под иллюзией. Но между строк легко читается, что говорит он не о чертах. — Я не скрываю свою суть и не боюсь прослыть чудовищем, если им и являюсь. Вы же цепляете на себя добродетель, прикрывая геноцид религией, а расизм — защитой личных границ. Но все мы знаем, что ваша к нам ненависть основана на действиях пары преступников, которых и среди вас предостаточно, — он разрезает воздух поразительно точными фактами, о коих уведомлены единицы. Нокт обращается будто прямиком к Тэхену, фраза звучит приглушенно, с эхом, как если бы они находились в длинном тоннеле, и тогда приходит догадка, что все это сообщают действительно только одному Емвону. Взгляд инстинктивно мечется к шее Нокта, та прикрыта воротом запашной черной рубашки и мантии, надетой поверх, но сомнений нет — ограничивающего ошейника на горле полукровки нет, ведь он все еще прячет облик за миражом. А еще, похоже, целенаправленно использует силы какого-то акустика. Нокт говорит исключительно с Тэхеном, а остальным магия льет в уши что-то, что заставляет их снисходительно хихикать, а не звать стражу, чтобы преступника скрутить. — Прямо сейчас ты нарушаешь три закона, за которые тебе грозит карцер, — Тэхен позволяет себе слабую улыбку после догадки, ибо чужая смелость не может не вызывать восхищения. Нокт не отвечает. Нокт смеется так вкусно, что горло Тэхена становится сухим — он тут же стремится избавиться от «песка» на слизистой, пригубив вина. Его должно бы задеть чужое отношение, однако нет, совсем не трогает. Заглушив веселье, Нокт подытоживает их короткий, сокрытый ото всех диалог предельно честным и бьющим в самую суть: — Ты притворяешься каждый день, — в реплике снова слышится издевка. — Даже жаль, что на твоем горле драгоценная цацка, а не такой же ошейник, который я носил половину жизни, — последние слова он выделяет акцентом и отсылает к такой тонкой параллели, что Тэхен плечами передергивает. — Смотрелось бы иронично пиздец. Брезгливость на лице Тэхена проступает инстинктивно: столь грубая нецензурная лексика прямое и очень яркое напоминание о том, что перед ним полукровка — аморальные ошибки природы испокон веков кичились скверным воспитанием. — Ты слишком много себе позволяешь, — тон становится жестким, когда Тэхен внезапно вспоминает, с кем имеет дело. — Я слышал, что ты терпеть не можешь, когда полукровки открывают рот не для того, чтобы тебе отсосать, — саркастично оставляет Нокт последнее слово за собой и, поклонившись, говорит уже обыденно, без странного налета акустика на речи: — Прошу простить. Моим людям требуется помощь, чтобы проконтролировать безопасность, — он явно лукавит, но все же Инсон, единственный тут имеющий настоящий вес, его отпускает мановением ладони. — Приятного отдыха, господа. Тэхен провожает спину дерзкого ублюдка любопытным взглядом, который после возвращает к группке высокопоставленных чинов. Он быстро теряет последний интерес к отстраненным речам, поддерживает чужое общество своим присутствием еще пару десятков минут, а после под фальшивым предлогом удаляется на террасу, чтобы затеряться среди садов и отдохнуть. Спрятавшись в дальнем углу среди высоких деревьев, Тэхен пялится на светящиеся в ночи небоскребы, воспроизводя в воображении произошедший с Ноктом разговор снова и снова, замкнутым кругом, до каждого детального слова. Он касается кончиками пальцев кристалла чхонхвагока на своем горле, который ограничивает его магию, чтобы Империя могла функционировать. За сказанное личному псу Сохи следовало бы отрезать язык, однако… Как бы сильно Нокт ни нарушил субординацию, следует признать, есть в его словах доля правды. Во времена правления деда Тэхена полукровок принудительно заковали в ошейники, чтобы обезопасить, и принцип тех ограничителей основан на той же системе, что сдерживает силу наследника престола ежедневно. И правда. Иронично пиздец. Тэхен делает глоток из бокала, посмеиваясь. До сегодняшнего дня по слухам ему казалось, что Нокт — бездушное оружие, и то, что мужчине все же удалось сохранить собственное мнение и дерзость, находясь много лет под гнетом авторитета Сохи, поразительно. Клинок Империи в силу типа своей магии и железного характера порабощает все, чего касается, но внутри ее самого ценного бойца все еще теплится бунтарский дух сопротивления. Да и знает этот полукровка слишком много непонятно откуда, ведь история гибели бабушки Тэхена, которая легла в основу военного переворота и всего творящегося в стране ужаса после, засекречена. Сей факт должен бы воззвать к желанию побыстрее угрозу устранить, но Тэхен… Тэхен удивлен. Ему любопытно. Возможно, сказывается его плотская слабость перед полукровками, но сильнейший из презренных кажется ему достаточно забавным, чтобы пообщаться с ним честно еще разок. В конце концов, искренние разговоры, когда ты второй человек в Империи, весьма экзотичны. Тем более когда речь идет о том слое населения, которому дышать-то свободно не разрешено. А еще сильно хочется посмотреть, кто же там прячется за иллюзией. Отчаянно желается посмотреть в глаза, неприкрытые миражом. Тэхен опускается локтями на ограждение и скользит взором по звездам, подмигивающим с черного, свободного от туч небосвода. Его губы изгибаются слабой улыбкой, а внутри скручивается тягостное предвкушение он сам не знает чего. Он ведь пока не догадывается, что однажды ему все же удастся увидеть, кто кроется за личиной Нокта, и все-все о нем понять. Но прежде его привычная жизнь осыплется руинами ему под ноги, являя взору настоящий кошмар.

* * *

18 год Зенита Династии Ким

— Душа человека начинается здесь, — миловидная женщина обводит по кругу место бифуркации, где река Жизни и река Судьбы, беря старт из моря Рождения, постепенно отдаляются друг от друга. — Пока ты живешь, твой дух течет по водам. Жизнь пишет твой путь, а Судьба — предназначение. Как их зовут, помнишь? Она смотрит на маленького сына, сидящего по противоположную от нее сторону обшарпанного стола, и он отвечает ей прямым взором, наслаждаясь смешинками в глазах, идентично напоминающих его собственные и разрезом, и оттенками. — Мурэ и Хоран, — отвечает он малость неуверенно и робко улыбается, когда ему в одобрении кивают. — Верно, Чонгук. Мурэ и Хоран. Жизнь и Судьба. Чонгук следит за тем, как указательный и средний пальцы Сонэ — его матери — разъезжаются. Он наблюдает за тем, как черная татуировка цветка гибискуса на худощавой ладони красиво шевелится вместе с сухожилиями, привлекая внимание к символу, который носит каждый жрец одного из покровителей божественных водоемов — того, кто позволяет каждому полукровке рождаться в этот мир. Рука женщины аккуратно «следует» по потертому изображению религиозной книжки, где тонкими линиями краски на пожелтевшей странице берут свое течение реки Жизни и Судьбы, чтобы в самом широком месте вновь начать сужаться. — Когда человек умирает, он проходит путь по Памяти и Смерти, — мягко говорит Сонэ, продолжая движение пальцев, только теперь они сужаются, дорисовывая ромб. — Чонгук? — Сэен и Йомэ, — без лишних уточнений отвечает он, догадываясь, чего от него ждут; на последнем слове его тон опасливо дрожит, ведь покровитель реки Смерти взывает к страху даже просто звучанием своего имени. — Верно, — Сонэ снова кивает. — Сэен сохраняет твои воспоминания для потомков, Йомэ очищает душу, чтобы здесь, — ее пальцы останавливаются там, где реки Памяти и Смерти сливаются, впадая в море Скорби, — ты мог заслужить право на перерождение. Она поднимается вверх, пересекая территорию Империи Хаен, и замирает там, где поток начинается вновь, а Жизнь и Судьба позволяют душе ступить в мир и выполнить предназначение. — А правда у Сэен два лица? — затаив дыхание, благоговейно спрашивает Чонгук. — Конечно, малыш, — Сонэ переходит на шепот. — Одно лицо Сэен отражает то, кто ты сейчас, — она перегибается через стол, чтобы ласково погладить Чонгука по щеке костяшками пальцев. — Второе — то, что привело тебя к сему моменту. Она переходит на другую сторону и задевает крохотный шрам, который ее сын получил, напоровшись на торчащий в стене гвоздь. Отличный способ научиться не бегать сломя голову. — Все взаимосвязано, — завершает Сонэ таинственным шепотом. Она отстраняется; под ее хрупким телом стонет табуретка, намекая, что старую мебель давно пора как-то укрепить. — А как… — Чонгук мнется, потому что имя покровителя реки Смерти называть слишком страшно. Но он все же не трус — или хотя бы пытается им не казаться, — потому решается: — Как выглядит Йомэ? Сонэ ведет плечами, и Чонгук виновато закусывает губу, следя за матерью — жрице покровителя реки Жизни не так уж и просто рассуждать о Боге-оппоненте. Но она все равно улыбается, прежде чем коснуться кончика носа сына указательным пальцем и обтекаемо ответить: — Смерть должна страшить. Ему по рангу положено. Чонгук подчеркнуто серьезно кивает, притворяясь, что хоть что-то из слов матери понял. Насупившись, он рассматривает карту рек и интересуется снова не тем, что в стенах их дома особо приветствуется: — А что становится с душами, которым не удается очиститься? — он проводит пальцем по той грани ромба, что о реке, на чьем берегу редким рядом располагаются святилища Йомэ. Чонгук вздрагивает от крупных мурашек, холодком лизнувших вдоль позвоночника. — Ими питается Йомэ, — замявшись на миг, озвучивает Сонэ. Когда на нее устремляется напуганный мальчишеский взгляд, она поправляет черные, коротко обрезанные пряди и продолжает крайне серьезно, совсем не собираясь таить от сына реалий: — Иногда вина души при жизни слишком велика, чтобы дать ей новый шанс. Чонгук широко распахивает веки. — Эти души никогда не переродятся? — с ужасом спрашивает он, цепляя такой же, как у матери, чернявый локон, короткий настолько, что едва удается сделать один оборот вокруг пальца. Пусть Чонгуку всего восемь, он прекрасно знает, что утратить шанс на новую жизнь — самое страшное наказание. Ужаснее перспективы быть сожранным Йомэ только захоронение за пределами реки Смерти, ведь поговаривают, что так душа может затеряться, не найти божественных вод и остаться скитаться в межмирье вечно. — Увы, но да, они никогда не переродятся, — Сонэ пододвигает стул, который мерзко скрипит по прогнившим доскам пола. — Но тебе не стоит об этом думать, милый, — старается она сына успокоить, подкрепляя эффект сказанного мягкой улыбкой. — Йомэ справедлив и не станет кушать такого прекрасного человека, как ты. Она перегибается через стол, касается кончиками указательного и среднего пальцев лба сына, чтобы повторить рисунок рек на его лице. Чонгук жмурится и не сдерживает улыбки, когда ощущает движение на веках, а после — на губах. Он хихикает, когда вновь смотрит на маму, а та ему подмигивает, прижимая ладонь, которой его трогала, к сердцу. Чонгук все еще очень мало понимает из того, что рассказывают ему о мироустройстве родители и старший брат, однако именно этот день он запомнит датой обретения самого большого жизненного страха — запятнать душу настолько, чтобы после кончины попасть в желудок Бога Смерти. Их короткий обучающий курс прерывает скрип, с которым открывается входная дверь, впуская жадный холод на порог однокомнатного покосившегося дома. Внутрь вваливается худощавый взрослый мужчина и очень похожий на него юноша шестнадцати лет. Стоит Сонэ и Чонгуку заметить, что парнишка кривится болезненно, а его ладони туго обмотаны грязными тряпками, как они тут же подрываются из-за стола. Чонгук вскакивает так резко, что его стул падает. — Хосок! — Привет, малой. Стараясь изображать жизнерадостность, Хосок улыбается, но ему плохо удается скрыть боль — он шипит, когда мама помогает ему выбраться из потрепанной куртки, снять дырявые в нескольких местах ботинки из скверной кожи и случайно задевает свежие раны, заработанные в шахте. — Что случилось, Совон? — спрашивает Сонэ у мужчины, подталкивая старшего сына к столу, пока Совон — отец Чонгука и Хосока — разувается и, черпнув из бочки у выхода дождевой воды, ставит ее в ковше на растопленную печь, чтобы нагреть. — Мелкая детонация, — отвечает за Совона Хосок и улыбается матери, демонстрируя зубы. — На третьем уровне слишком нестабильные кристаллы, я сам виноват, что забыл об осторожности. — Тебя не должны пускать на третий уровень, — ахает Сонэ, цепляя с простенькой нитки, тянущейся из одного угла комнаты в другой, чистые тряпки, посеревшие от времени. Она усаживается рядом с Хосоком и под его шипение разматывает травмированные кисти, чтобы побыстрее обработать и, если постараться, сделать будущие шрамы не такими отвратными. Но даже совсем еще мелкий Чонгук понимает, что бесполезно — ожоги, полученные на добыче кристаллов чхонхвагока, всегда остаются уродливыми узорами на коже как плата за возможность прикоснуться к хранилищу Великого Пламени. Это если повезет. Часто в шахтах погибают, особенно на уровнях ниже пятого, где врезанные в породу камни оттенка бушующей водной глади напитаны сильнейшей энергией. Попытка отколоть кусок там нередко приводит к взрывам и обвалам — такие новости гулом проносятся по обеспокоенной толпе рабочих-полукровок стабильно раз в пару месяцев. Но и ценятся такие кристаллы выше остальных — продав один, можно целый год сытно есть. Если бы, конечно, бесправным шахтерам кто-то позволял рассовывать свои труды по карманам. — Порядок изменился, — скрипуче говорит Совон и прерывается на влажный кашель. Чонгук беспокойно смотрит на заходящегося страшными звуками отца — тот простыл неделю назад и никак не вылечится из-за того, что не может взять лишний выходной и отлежаться. Совон вздыхает тяжело, прочесывает лоснящиеся от грязи черные пряди и трет слезящиеся от болезни разного цвета глаза, прежде чем озвучить поганые новости: — Теперь рабочие старше пятнадцати допущены к третьему и четвертому уровню. — Благословенная Мурэ, так нельзя. Они совсем еще мальчишки, — причитает Сонэ и указывает подбородком на печь, поторапливая мужа. Совон проверяет температуру воды и переставляет ковш на стол. Сонэ хватает тряпку, смачивает ее и проводит по тем местам на руках старшего сына, где кожа не просто скукожилась от открытого синего пламени, а треснула под воздействием бешеной магической энергии, обнажив плоть. Хосок шипит, старается сдерживаться, чтобы не пугать, но Чонгук все равно слышит и вздрагивает. Под обеспокоенные реплики родителей он усердно рыщет в мамином лечебном чемоданчике в поисках самодельной мази от ожогов. К сожалению, подобные раны в шахтах получают столь часто, что все жители деревни знают назубок этапы первой помощи. Родители молчат, пока Сонэ занимается обработкой кистей Хосока, а Чонгук наблюдает за ними со стороны, неспособный никак помочь. Он теребит кожаный ошейник на своем горле, вдоль которого в материал магией впаяны несколько синих кристаллов, запрещающих заимствовать силы у чистокровных, и украдкой морщится, чуя легкие разряды тока. Ему до сих пор сложно контролировать свою суть, и Сонэ успокаивает его тем, что Чонгук просто еще слишком молод. Хосок, в противовес матери, как-то сказал, что эти проблемы связаны только с тем, что его младший брат с рождения сдержан ошейником и никогда своей энергией на практике не пользовался. Чонгук понятия не имеет, кто из них прав, ведь Хосок запретил ему когда-либо упоминать его предположения, потому что родители из-за таких слов могут расстроиться. Ему остается лишь по возможности утаивать редкие приступы, чтобы никого не волновать зазря, вот только делать это с каждым днем все проблематичнее — они учащаются и становятся болезненнее. — Они собираются привлечь в шахты женщин, — тихо говорит Совон. Чонгук хмурится, не понимая сказанного. Нет, он понимает сами слова. Но не усваивает. Женщин ведь никогда не заставляли выполнять настолько опасную работу. Он обеспокоенно смотрит на маму, которая, продолжая ласково обтирать ожог на пальцах Хосока, сдвигает брови к переносице, отчего ее лицо становится некрасиво озабоченным. — И… — Совон запинается, косится на младшего сына и завершает на грани шепота: — И опустить возраст детей до десяти. В доме застывает густая тишина — она внезапно пахнет так горько, что Чонгук нос морщит. Он все еще слишком юн, чтобы понимать взрослые проблемы, однако последняя реплика отца для него прекрасно ясна. Ему ведь исполнится десять всего через два года. Все тело покрывается колкими мурашками, волосы становятся влажными, а дыхание — отрывистым. Чонгук отходит к окну и смотрит на улицу сквозь мутную промасленную ткань, до боли прикусывая губу. У него мало представлений о том, как работают в шахтах, отец и брат оберегают его от этого знания, однако… Страх и боль он видит на их лицах каждый день. Как и страшный ожог на левой части тела Совона, полученный год назад и едва его не убивший — тоже. Пока Сонэ заканчивает с ранами Хосока, больше никто ничего не говорит. Лишь когда с его губ срывается уставшее «спасибо, мам», женщина поднимается, треплет его по криво обкорнанным волосам — Хосок никогда не запаривается о красоте — и медленно подходит к измотанному болезнью мужу: — Совон, — осторожно говорит Сонэ и кладет ему на плечо ладонь. — Минхо передал запи… — Молчи! — вскрикивает мужчина, подскакивает с табуретки и, предвещая поступок женщины, еще и рот ей закрывает. Чонгук втягивает голову в плечи, догадываясь, что родители снова собираются ругаться — они делают так всегда, стоит маме упомянуть брата. Совон понижает тон до шепота, шипит по-змеиному, надеясь спрятать реплику от сыновей, но не то чтобы проживание в одной комнате позволяет хоть слово скрыть: — Не смей приносить вести от террористов в наш дом. Чонгук беспомощно смотрит на Хосока, который не лезет в перебранку родителей, но тоже выглядит недовольным, однако, когда находит молящий взор младшего брата, улыбается во все зубы — подобно солнышку. Чонгук не сразу на это покупается, но все же спустя пару секунд растягивается в такую же, немного расслабляясь. Хосок лучше всех в мире. Хосок никогда Чонгуку не соврет. Если Хосок улыбается, значит, все не так плохо. Старший из сыновей Чон поднимается и кивает младшему, указывая на дверь. Родители замолкают, дожидаясь, пока Чонгук обуется и оденется и поможет это сделать Хосоку, чьи движения из-за тугой перевязки ограничены. Сонэ и Совон синхронно напутствуют требованием недолго гулять, ведь на дворе середина зимы и погода совсем не радует теплом, да и комендантский час уже скоро начнется. Покидая дом, Чонгук слышит за спиной всхлипы матери, но Хосок не позволяет ему остановиться — мягко подталкивает в спину, уводя. Они молчат, пока вышагивают по занесенным снегом улицам, ежась от кусающего за щеки мороза. Они сохраняют тишину и тогда, когда Хосок внезапно плечом толкает брата за ряд хлипких домов с покосившимися крышами, стоит в конце улицы мелькнуть имперскому отряду стражи, отвечающему за порядок в деревне. Хосок уводит Чонгука к окраине поселения, и останавливаются они только тогда, когда достигают едва заметного барьера. Не сговариваясь, они оба падают в метре от него, не видя магической преграды, но прекрасно ее чувствуя — любой полукровка, в отличие от чистокровных, может ощущать потоки сил вокруг себя даже тогда, когда свободное дыхание ограничено тесной кожей блокирующего ошейника. Чонгук смотрит вдаль на реку Жизни и глубоко тянет воздух носом, стараясь почуять ароматы воды. Ему удается, но те слишком слабые, совсем не помогающие тоску утолить. Он еще помнит прекрасное ощущение, когда оказываешься на берегу божественного и буквально кожей впитываешь мощь покровителей и их напутствие. Не так давно возвели барьер, и теперь свободного доступа к реке нет. Уже целый год чтобы выбраться для ритуалов или просто насладиться, приходится выпрашивать разрешение у начальника деревни — мага-контролера, присланного им из Енхвы. Даже совсем юный Чонгук ощущает, сколько всего от этого решения утратил, что уж говорить о его матери, которая с малых лет несла волю своего покровителя к людям, занимаясь целительской наукой. Чонгук уже и не помнит, когда Сонэ искренне смеялась в последний раз. Слава благословенной Мурэ, имперские маги хотя бы используют воды рек в промышленных целях или для судоходства, обращаясь к другим природным источникам, пусть те и находятся в более неудобных местах, нежели буквально окружающие страну реки. Чонгук как-то слышал, что это потому, что покровители за первые попытки чистокровных сильно наказали. Он не знает, как именно, но все равно радуется. Мама, наверное, совсем бы угасла, если бы столь дорогое ее сердцу место так отвратительно осквернили. — Кто такие террористы? — спустя пару минут молчания в комфортном обществе брата шепотом спрашивает Чонгук и хмурится, заметив, как плечи брата приподнимаются, а голова, напротив, в них вжимается, будто ему физически тяжело. — Это что-то плохое? Хосок недолго молчит, лишь смотрит вдаль, чуть щурясь. Он рассматривает солнечную дорогу на реке Жизни, немного раскачивается, как если бы был тоненькой тростинкой, а на него подул ветерок-забияка. — Папа думает, что они плохие люди, — в конце концов говорит он, к Чонгуку лицом поворачиваясь; тонкий слой снега от его движений приятно хрустит. — Никогда не задавай ему этот вопрос. — Он будет злиться? — любопытствует Чонгук и губы поджимает, когда Хосок кивает. — Мама не думает, что они плохие, — нахмурившись, рассуждает он почти как взрослый. Родители часто из-за брата Сонэ ругаются, а после женщина всегда тихо плачет, рассматривая магическое изображение движущегося юного парня, которое прячет под половицей от проверок хозяев деревни, ведь лицо, так похожее чертами на женщину, расклеено по всем доскам объявлений с громким заголовком: «Разыскивается преступник!». Мама мало говорит о Минхо. Чонгук его никогда не видел и знает детали его судьбы лишь потому, что Хосоку с дядей встретиться несколько раз удалось и он немного посвящен. Брат рассказывал, что Минхо в еще свободные для полукровок времена состоял в армии Империи при правлении прошлой Династии, потому и примкнул однажды к рядам сопротивления, ведь новый Император по фамилии Ким убил того, кому он был предан — Славного Императора Хаен. Папа Чонгука, кажется, именно за это Минхо так и не любит. Ведь за связь с теми, кто ушел под знамя восставших, могут казнить. Публично. И без какого-либо суда. — Тер-ро-рис-ты, — чеканит Чонгук по слогам, не понимая значения. — Странное слово. — Оно плохое, — назидательно заявляет Хосок. — Не говори о нем ни с кем, кроме меня. — Потому что террористы плохие? — вновь возвращается к интересному Чонгук. А Хосок опять молчит, лишь сильнее разжигая любопытство младшего. Но на то он и старший, чтобы мелкого своего уметь отвлекать с легкостью. Улыбнувшись, он наклоняется вбок, упершись травмированной рукой в снег, и указывает подбородком вниз: — Лезь. Чонгук расплывается в радостной улыбке и слушается, заранее предчувствуя сюрприз — Хосок часто его радует, он ведь лучший брат в мире. Дыхание сбивается, стоит хрупкой ладошке нащупать в складках дырявого кармана шерстяных брюк шуршащую упаковку с чем-то знакомой формы. У Чонгука в горле сердечко бьется бешено, когда лучи заходящего солнца касаются глянцевой бумаги, обернутой вокруг круглого предмета; обоняния касается запах имбирной выпечки, а во рту копится столько слюны, что приходится аж трижды сглотнуть. — Где взял? — ошарашенно лепечет Чонгук, стараясь развязать бечевку на лакомстве максимально аккуратно — в быту может и такая мелочь пригодится. Он быстро-быстро моргает, сдерживая слезы, улыбается до нытья челюсти, когда пальцы касаются шершавой поверхности его любимого десерта — традиционного лакомства Империи, только его уменьшенной копии, размером чуть больше спичечного коробка. Имбирное печенье в форме герба Империи — оно не про еду, оно про символику, его раздают бесплатно на улицах в каждый день питания Великого Пламени, чтобы народ объединить. В резервацию, в отличие от городов магов, к сожалению, любимая вкуснятина Чонгука попадает в таких ограниченных количествах, что редко удается в год съесть больше одного. Обычно они делят половину на семью, урвав экземпляр на два дома и равно распределив с соседями. Чонгук нюхает печенье и едва в обморок не валится оттого, какой запах потрясающий. — Где ты его взял? — повторяет он вопрос шепотом. Эту прелесть раздобыть в резервации крайне сложно, потому что делают их в единственной в столице пекарне по секретному рецепту, на законном рынке оно появляется редко, а в подполье… урвать его в подполье практически невозможно из-за неподъемной цены. — Места надо знать, мелкий, — фыркает Хосок, пытается потрепать братишку по волосам, но вовремя осекается и недовольно смотрит на туго перебинтованную ладонь. — Нет, ешь сам, — чуть резче говорит он, когда замечает, как Чонгук старается разломать печенье на части, что довольно проблематично, учитывая, насколько оно крохотное. Обычно на дни питания Великого Пламени их делают размером с крупное блюдо. — А ты? — жалобно спрашивает Чонгук, привыкший разделять с семьей и радости, и горести. — А мама с папой? — Мы свои уже съели, — Хосок подмигивает, улыбается широко и беззаботно, и Чонгук ему верит. Он всегда брату верит. — Спасибо, — благодарно выпаливает он и делает маленький укус, стараясь растянуть лакомство на подольше. — Пожалуйста, мелкий, — Хосок улыбается, качается вбок, задевая легко плечом плечо. Однако потом придает тону строгости, чтобы предостеречь: — Но… — Никому не говорить, — перебивает его Чонгук, сглотнув крохотный ком печенья. — Я не маленький, — выдает он бойко, а потом переходит на заговорщицкий шепот: — Знаю, что нас могут за это наказать. Ведь для него совсем не секрет, что сюрприз брат ему преподнес, точно раздобыв его где-то на подпольном рынке. До дня питания Великого Пламени еще целых десять месяцев. Хосок быстро отворачивается, проводит рукой под глазами, пропитывая тряпку на кисти солью, но Чонгук слез брата не замечает. Чонгук за секунду до этого поворачивается лицом влево — туда, где вдоль реки Жизни простирается дорога к столице Империи. Под хруст печенья он щурится, стараясь рассмотреть за горизонтом величественные магические здания, которые никогда не видел, но о коих часто слышал от брата. Он обожает эти честные разговоры с Хосоком втайне от родителей. Иногда, когда папу вызывают на двойную смену, а мама помогает кому-то в деревне подлатать здоровье, они остаются по ночам только вдвоем, и такие моменты для Чонгука по-настоящему драгоценны. Хосок всегда рассказывает много чего интересного о мире. Например, то, как красива круглогодично цветущая весной Енхва. Так уж вышло, что их семья до времен смены власти жила недалеко от дворца, ведь при правлении прошлой Династии Чон Совон работал придворным ювелиром, а Чон Сонэ, как жрица реки Жизни, между ритуалами для своего народа помогала лекарю в центральной Цитадели. Как украдкой повествует Чонгуку старший брат, стараясь шепотом не нарушить тишину ночи, они и в период смуты до того, как были сосланы в резервацию, довольно неплохо жили, пусть положения уже успели лишиться — Хосок родился через год после смены власти, и тогда полукровок еще не выгнали с обжитых мест, только притеснили, забрав должности и привилегии. Хосок много помнит о Енхве, ведь ему исполнилось целых семь, когда из столицы депортировали всех, приказав обосноваться на окраине и надеть ошейники. Чонгук же может лишь воображать ту жизнь, ведь он появился на свет уже в тесной холодной комнатушке без какой-либо магической помощи, из-за чего Сонэ едва не погибла — роды оказались крайне тяжелыми. Чонгук мало что понимает пока из всего, что рассказывает ему брат о прошлом, однако по настроению родных видит — они существуют как-то не так. Совсем не так, как им покровителями предназначено. Чонгук вздыхает тяжело, теребит шнурок на запястье, где болтается новенький кулон-талисман в виде ромба — подаренный отцом религиозный знак, сделанный им собственноручно из серебра. Драгоценный металл он ради сына любимого выменял на несколько украденных из шахты маленьких и мутных кристаллов чхонхвагока, за что его, если бы поймали, вполне могли казнить. Об этом Чонгук тоже пока не догадывается. Как и о том, что однажды ему все же удастся увидеть величие столицы собственными глазами и все-все понять. Но прежде его привычная жизнь осыплется руинами ему под ноги, являя взору настоящий кошмар.