Империя должна умереть

33 год Зенита Династии Ким

Тэхен выучил особняк Чимина наизусть — бывал в нем тысячи раз. Но сегодня обычно известная до каждого угла обстановка кажется чужой. Враждебной. Словно дом почуял обиду хозяина на незваного гостя и ощетинился. Взгляд, будто нарочно науськанный, цепляется за детали, из-за которых щемит в груди: свет из огромных окон, дробящийся в хрустальных безделушках; тяжелые винного оттенка портьеры, изуродованные драгоценными гвоздями, коими прибиты к стенам, чтобы даже случайным сквозняком ни единого сантиметра стекол не закрыли; горящие в полдень огни кристаллов чхонхвагока, уничтожающие любую забившуюся в угол тень. Чимин, годами теснящийся в полумраке на одной узкой кровати с младшей сестренкой и видящий мир лишь через крохотную пробоину в стене, окружил себя светом и постоянным видом на небо. В доме, за исключением главного входа, двери либо отсутствуют, либо всегда распахнуты, избавленные от замков; полки шкафов тоже не закрываются, из-за чего слуги не успевают справляться с пылью, но грязь Чимина пугает куда меньше, чем любой намек на замкнутое пространство. Тэхен знает и то, что кухня его лучшего друга ломится от яств, его ассортименту могут позавидовать даже столовые дворца — так сказывается многолетняя жизнь впроголодь. Все эти мелочи напоминают Тэхену о том, что поступил он с Чимином ровно так, как два с половиной десятка лет назад его собственный дед, заперший детей семейства Пак в крепости, чтобы приструнить их слишком уж преданного прошлой власти отца. Предок Чимина пусть откровенно оппозиции и не помогал, все же непослушание демонстрировал, а его влияние при дворе тогда было крайне весомым. Когда же сироты разрушили статусную тюрьму и забрали некоторых пленников — остальные, по несчастью, погибли при срабатывании защитных чар, — мать семейства Пак захворала и стремительно от переживаний скончалась. Отец после этого тоже долго не выдержал и стал топливом для кострища Великого Пламени, оставив детей наследниками большого состояния. К сожалению, в итоге забрать его смог лишь Чимин, ведь его младшая сестренка до освобождения так и не дожила. И эта скорбь выросшего из пленника мужчины — она в каждом сантиметре дома. Шаги Тэхена тихо шелестят по светлой плитке из мрамора вместе с походкой идущего рядом Сувона, ведь они оба на пороге сменили обувь на мягкую тканевую, помня неприятие Чимина громких звуков на территории его особняка. Им на пути не встречается полукровок — на них здесь категоричный запрет, — да и маги из обслуги тоже стараются на глаза не попадаться, ведь у хозяина пунктик на лишних людей, и весь персонал соблюдает выделенные для выполнения обязанностей часы. У входа в главную гостиную Чимина их встречают Хек и Рин, приставленные арестанта сопровождать каждую минуту, чтобы предотвратить утечку информации. Завидев господина, брат и сестра из воздушных магов синхронно кланяются, шелестя светлыми тканями формы с отличительными знаками личной гвардии Тэхена. Они тупят взгляды в пол на пару мгновений, высказывая тихое приветствие господину. Тэхен вымучивает для них одобрительную улыбку и распоряжается: — Сувон, жди здесь. — Слушаюсь, мой Емвон, — прилетает ему уже в спину. Сидящий у камина в большой гостиной Чимин слышит тихие шаги, но головы не поворачивает, лишь сильнее стискивает бокал с белым вином. В нос Тэхена ударяют резкие запахи ароматических масел и мыла, и он царапает ногтем над указательным пальцем, едва удерживаясь, чтобы не поморщиться. Когда они познакомились восемь лет назад, проведший полжизни в плену Чимин стал одержим гигиеной, ибо долго был лишен возможности элементарно насладиться горячей ванной дольше пятнадцати минут. С течением лет это нездоровое «увлечение» притупилось, но теперь, похоже, простой запрет покидать собственный дом и охрана из двух человек, следующая по пятам, всколыхнули застарелые травмы. Чимин сохраняет молчание и тогда, когда тот, кто вроде как до сих пор носит звание его лучшего друга, усаживается во второе кресло близь разведенного огня. Тэхена моментально бросает в жар, ведь в доме тепло и без посторонних источников, однако Чимин… все еще мерзнет при любой температуре — в крепости для пленников из высокопоставленных семей, несмотря на статусность, зимой стены изнутри покрывались инеем. Чимин выглядит… хорошо. Его прическа после ванной уложена волосок к волоску; подтянутое тело обнимает лучший шелковый халат, расшитый рисунками журавлей, выполненных нитями из розового золота; в ушах болтаются длинные драгоценные цепочки; пальцы увешаны его самыми любимыми кольцами. Но стоит посмотреть ему в лицо, и Тэхен ведет плечами, стряхивая мерзкие мурашки, когда видит стеклянный взор друга и залегшие тени, выдающие бессонную после ареста ночь. — Спасибо, что не запер меня в клетке, — говорит Чимин так хрипло, как если бы молчал прямо со вчерашнего вечера — с той минуты, когда за ним по велению Емвона пришли солдаты гвардии наследника и велели «забаррикадироваться» дома. — Тебя пока не обвиняют ни в чем серьезном, — Тэхен маскирует сочувствие друга за холодностью будущего правителя, ведь личные интересы никогда не должны становиться выше государства. Он легко понял бы предательство себя — пусть они давно дружат и ближе у него никого нет, такое можно пережить. Но измену Империи… — Неужели, — не напитывая реплику вопросом, Чимин приподнимает уголки губ в вымученной улыбке. — Вина? — спрашивает он, приподнимая бокал; его движения излишне изящны, почти гротескны, что лишь сильнее подчеркивает браваду. Тэхен покачивает головой не только потому, что белое вино не признает, но и потому, что распивать напитки с тем, кого сам же приговорил, — моветон. Мимика Чимина кривится в горькой ухмылке. — Я никогда не боялся при необходимости дегустировать твою еду, а теперь ты подозреваешь меня в отравлении вина, — говорит он задето и демонстративно делает глоток из бокала, оставляя на отполированном стекле след губ, подчеркнутых прозрачным косметическим бальзамом; его язык скользит по нижней, стирая вязкий вкус. — Хотя ты прав, — он ядовито усмехается. — Негоже преступникам собутыльничать с представителями закона. Бокал под его пальцами трещит, когда он стекло стискивает, раскидывая руки по металлическим подлокотникам, украшенным причудливыми узорами сапфира, используемого имитацией чхонхвагока многими там, где применение магического кристалла неоправданно. Тэхен подпирает щеку кулаком и долго смотрит на друга, сохраняя молчание. Тот пялится в ответ, и бликующие отблеском огня чхонхвагока из светильников по углам расширенные алкоголем зрачки Чимина кажутся зеркальными, пустыми. Честное слово, Тэхен все понимает. Но на его плечах лежит долг. — Ты излишне драматизируешь, мой друг, — на последних словах он делает нажимным тоном акцент. — Ты не в клетке. Всего лишь отдыхаешь дома. — А Хек и Рин просто приехавшие погостить приятели, — Чимин же ядом плюется. И даже тут Тэхен может проникнуться, ведь брат и сестра за стеной не только служат ему самому, они все вместе прошли не один десяток битв плечом к плечу. Он помнит, как Чимин вытаскивал Рин на себе из-под града огнестрельных снарядов в той стране, где с магией напряженка, что жители компенсировали техническим прогрессом, пока Хаен их не завоевала. Не забыл и то, как чуть позже Хек прикрывал всю гвардию от лавины камней, обрушившихся на них в опасном переходе через скалы — тогда мужчина почти истощил себя магией, ведь сестра помочь ему не могла из-за серьезной раны. Они слишком много дерьма пережили вместе, чтобы с легкостью принять, что кто-то из них может быть предателем. — Помнишь, как мы познакомились? — внезапно мягко спрашивает Чимин и ностальгически улыбается, покачивая ладонью; жидкость на дне его бокала красиво плещется, ловя волнами световые зайчики оттенка моря. — Ты тогда принес персики и вино. Красное это твое — та еще кислятина, но… — он тихо смеется, мотая головой и растрепывая челку. — Никогда не забуду те персики. Тэхен тоже улыбается преступно нежно, чувствуя, как в глотке сохнет. Ему все еще сложно вспоминать то, каким Чимин был восемь лет назад: тощий, измученный, зашуганный. Боящийся каждого шороха, не верящий добрым словам и смотрящий на эти гребаные персики с таким ужасом, будто новый знакомый принес ему мешок отрезанных голов. Чимин и сам не смог ему объяснить, почему тогда так испугался: то ли подумал, что спит, что ли побоялся привыкнуть к хорошему, а потом вернуться в клетку и вновь питаться скверной кашей с несколькими кусками пресного мяса и разнообразием в виде приправ — на государственные праздники. — Тогда ты пообещал мне, что больше никто меня не запрет, — Чимин обводит взглядом гостиную и хмыкает, остановившись на проеме двери. — Ты всегда держишь слово, выворачивая формулировки себе на пользу. В моем доме ни одного замка, — он вновь смеется, но теперь со слишком уж отчетливым отчаянием. — Иронично, что в крепости стражники отыгрывались за мой статус, унижая. Сироты меня ненавидели. А сейчас надзиратели — мои боевые товарищи. И это просто… — он делает паузу и прикрывает веки, прежде чем завершить шепотом: — Пиздец. Тэхен забывает поморщиться на очередную нецензурщину от Чимина. Но его взгляд тем не менее тяжелеет, лишается мягкости, когда он приступает к главному. — Я чую заговор, Чимин, — он специально формулирует все так, чтобы донести — дело не просто в случайностях, что вылезают ежедневно наружу, он всем нутром «предвкушает» грядущее. — Мне нужно знать, на чьей стороне ты в нем играешь. С кем в сговоре ты. Тэхен сухо сглатывает, вспоминая очередной кошмарный сон — сегодня ему вновь снилась горящая арена. Его пальцы стискиваются на ткани рукава мантии, когда в ноздри бьет фантомно то же самое, что преследовало в ночном бреду — навязчивая вонь руты. — Сговор — это когда выгоду получают двое, — меланхолично отзывается Чимин. — Я же человек подневольный. — Ты намекаешь на приказы Императора, — размеренно произносит Тэхен, поглаживая средним пальцем указательный сбоку. Он щурится, меняя вектор «допроса»: — Но в заговоре я подозреваю Сохи. Чимин так резко подается вперед, что Тэхену едва удается не отшатнуться инстинктивно. — Сохи? — голос Чимина звенит обидой, он кривится в такой гримасе брезгливости, будто ему предложили отобедать блюдом тараканов. Живых. — Ты действительно подозреваешь меня в сговоре с женщиной, которая зовет меня «дворняжкой в шелках»? Тут уже Тэхен не сдерживается, тоже морщит нос. Так уж вышло, что Сохи к Чимину симпатией не прониклась с самого начала — то ли потому, что последний из семьи Пак показался ей слабым, то ли потому, как близко он сошелся с ее братом. Женщина много мерзости себе позволяет в сторону Чимина и до сих пор. И делает это публично, чтобы задеть и Пака, и Тэхену завуалированно высказать «фи». Злопамятная сука. — Проблема в том, мой дорогой друг… — Тэхен намеренно использует ласковое обращение и держит паузу, постукивая указательным и средним пальцами по губам, — я могу понять твою преданность Императору. Даже моей сестре, пусть это и куда неприятнее. Он демонстративно фыркает, что выходит синхронно с Чимином — от этого внутри скребется неприятная тоска. Тэхен мысленно считает до пяти, чтобы мобилизовать все внутренние ресурсы и выдержать, если ответ на следующую реплику окажется неверным: — У меня возникли подозрения, что ты сотрудничаешь с Ноктом. Звук, с которым трескается бокал, громче стрекота бревен в камине. Чимин не шипит, не морщится и не бросается вытаскивать стекло из плоти, а лишь разжимает пальцы, позволяя осколкам раскрошиться еще мельче о напольную плитку. В небольшую лужу белого вина стекают капли его крови, и под оранжевым освещением огня и синим — Великого Пламени на светильнике эта картина кажется крайне жуткой. Тэхена передергивает оттого, как ровно Чимин воспринимает произошедшее — обычно ведь он всегда трясется над каждой царапиной, как изнеженная девица. — Какая же ты тварь, Тэхен, — с мрачным спокойствием заявляет Чимин. Он все же вспоминает о руке, но лишь обтирает алые брызги о халат, загоняя стекло глубже в рисунок линий на ладони. Мужчина подается вперед, мечет взором искры неприкрытой ярости в своего Емвона и поджимает губы тонкой белой полосой. — А что мне думать? — Тэхен, впрочем, легко чужой гнев выдерживает. — Ты позволил мне пустить в спальню сильнейшего бойца Сохи. Он с огромным отвращением следит за тем, как глаза Чимина распахиваются, когда он понимает, за что его арестовали. Тэхен хмыкает под нос. Он вообще не может представить, что его другом двигало в замалчивании этой тайны. А как же банальный страх за сохранность Тэхена? Нокт может давать Императору какие угодно клятвы, но он все еще бывший сирота. Не просто сирота — один из их гребаных лидеров. Может ли он в теории прикончить Тэхена в собственной постели? Кто угодно из полукровок — нет, физически не успеет, защитные чары сработают раньше. А если Наследник магии? С легкостью! Тэхен оставил Нокту право пока числиться его личным слугой, прикрывшись правилами безопасности, только потому, что уверен — Чон Чонгук преследует собственные цели, для выполнения которых смерть императорского сына без надобности. Но ему на сей факт намекнул Инсон. Тэхен очень сомневается, что Император столь близок с Чимином, каким бы важным архимагом для страны тот ни был. Шумно выдохнув, Тэхен переходит к самому мерзкому: — Ты знаком с Ноктом очень давно. Знаешь, как он выглядит, слышал его голос. Ты видел, кого я пригласил в личные покои, — последнее он произносит саркастично. — Что-то мне подсказывает, что ты обманул меня не только в этом, но и в том, что не общался с ним лично восемь лет назад. Чимин сужает глаза, недолго сохраняя молчание. Но потом все же признается: — Да, я общался с ним лично. — Тэхену снова едва удается не пустить в мимику свидетелей разочарования. — Но не так, как ты думаешь, — выплевывает Чимин. Он опять откидывается на спинку кресла и находит в себе здравое начало, чтобы изучить ладонь на повреждения. Выковыривая мелкий осколок, он сбрасывает на голову Тэхена информацию, тяжестью соразмерной с лавиной: — Нокт убил мою сестру, — он едко усмехается и давит, выделяя акцентом последнее слово: — Лично. Чимин подрывается, растрачивая все напускное спокойствие. Тэхен ошарашенно следит за тем, как его лучший друг нервно меряет шагами комнату, не просто ероша уложенную прическу, а буквально выдирая у себя волосы и оставляя на прядях красные разводы разодранной бокалом руки. Он ходит так несколько минут, будто сам от себя убежать пытается. Тэхен за метаниями друга следит молча, пусть и до крайности поражен. Ему ведь никто и никогда даже не намекал, что убийца сестры Чимина находится столь близко. Пак говорил лишь про сирот в целом. Никогда — про сироту конкретного. В какой-то момент под мягкой тканевой подошвой Чимина хрустит стекло, но он и бровью не ведет на то, как по тряпке на ступне расплывается развод, а просто застывает на месте. И бешено смотрит на гостя — белки его глаз мокрые и багровые, сосуды в них полопались, а губы под бальзамом покраснели от серии укусов. Чимин застывает каменным изваянием, и эта картинка кажется еще хуже. Он медленно подходит к Тэхену, но усаживается не в кресло, а на низкий столик, чтобы оказаться ровно напротив лица гостя. — Мы так мало знаем о Наследниках магии, — шепчет Чимин заполошно, очень напоминая тех несчастных, которые «подхватили» безумие ума. — Мы боимся их потому, что они могут спиздить у нас огромное количество сил и не пострадать организмом, — продолжает он озвучивать общеизвестное. — Но никто не говорит о том, что становится с донорами, когда Наследники не видят границ. Тэхен настораживается, потому что услышанное кажется ему жутким, с заделом на информацию, способную перевернуть его мир с ног на голову. Он вжимается лопатками в кресло, щурится, рассматривая Чимина внимательнее, и руки на груди инстинктивно скрещивает, замечая защитный жест только тогда, когда мышцы сводит напряжением. — Что ты имеешь в виду? — спрашивает он скрипуче. — Тебе повезло не знать Хосока и его главного прихвостня, — Чимин морщится и выталкивает следующее из себя так тяжело, будто слова застревают поперек глотки: — Намджун. До того, как Сокджин поведал о нем, я не знал его имени. В сопротивлении его звали Шквалом, — он несколько раз сглатывает, как если бы озвученное осело на слизистой горечью. — Нокт никогда не выполнял какие-то лидерские обязанности, пока я был в плену. После того, как твоя сестра казнила Минхо, именно эти двое все возглавили. Они решали все. Тэхен хмурится, припоминая эту часть истории Войны Сирот. Сон Минхо, который внезапно для него оказался дядей братьев Чон, погиб за полтора года до того, как Нокт предал своих и стал первой костяшкой домино, приведшей сопротивление к краху. Тэхена тогда еще не допускали к боевым действиям из-за молодости лет, но он видел, какие гуляния устроили в Енхве, когда Сохи удалось захватить тогдашнего лидера оппозиции живым — великая удача, ведь большинство сирот погибали на поле боя или даже сами себя убивали, только бы не получить клеймо пленника. Сохи казнила его собственноручно, смакуя удовольствие на глазах жителей столицы. Честно признаться, Тэхен и сам радовался такому исходу, потому что дела государства тогда стали совсем убоги, а столь демонстративная победа помогла поднять боевой дух солдат. О населении он в те юные дни думал мало, но сейчас может припомнить, что обычный люд показательная жестокость еще больше запугала и отвернула от власти. Не предай Нокт своих, эта долгоиграющая ошибка могла привести к росту числа лояльных оппозиции. — Хосок и Намджун казались двинутыми, — продолжает Чимин, и его голос ломается. — Это совсем не метафора, они на мести помешались. Я слышал от других пленников, что до моего освобождения все было мягче и гуманнее, но когда они завоевали мою тюрьму… — Тогда Сокджин и Юнги их предали, — легко выстраивает параллели Тэхен, припоминая, что рассказал ему полукровный преподаватель. — Это все изменило. Чимин резковато кивает. — Я познакомился с Намджуном и Хосоком через пару месяцев после того, как нас с Чиюн закрыли в новой клетке, до этого нас почти не посещали, только чтобы покормить. Видимо, именно это время Намджун считался мертвым и сироты скорбели, — выдает он еще больше занятных фактов; на имени сестры его тон дрожит. — По его шрамам стоило о чем-то таком догадаться, — бормочет он чуть тише и мотает головой, похоже тормозя себя в пространных рассуждениях. — Он был исследователем, до мозга костей озабоченным наукой. Но у сирот занимался не только оружием, — Чимин делает паузу, тратя ее на то, чтобы облизать пересохшую губу. — Он ставил опыты на магах. Через Нокта. Тэхен ошарашенно распахивает веки. Даже в худшие времена Империя не позволяла себе подобным образом поступать с полукровками. Ходили, конечно, слухи, что в Чиммукчане, который в народе прозвали мрачно «Комгу», чистильщики проворачивали что-то совсем бесчеловечное, но большую часть информации нельзя подтвердить — самый жуткий рабочий лагерь был стерт с лица земли волной магии вместе со всеми пленниками и охраной. — Им тоже не был известен предел Наследника, я думаю, — Чимин начинает говорить чуть спокойнее, сделав пару глубоких вдохов и шумных выдохов, однако его пальцы дрожат, выдавая, что переходит он к тяжелейшей точке истории. — Они и вытаскивали-то детей-заложников из крепостей только для того, чтобы скопить побольше разных специализаций. Они отбирали тех, чьи силы в боевых условиях казались им полезнее всего, и Нокт выкачивал из них всю энергию. — Всю? — спрашивает Тэхен, и выходит сухо, но то сухо, которое не про равнодушие, а про саднящую глотку. Он торопится сглотнуть комок слюны, чтобы шоком не поперхнуться. Чимин прав, про Наследников магии известно мало. Дед Тэхена, конечно, максимально порочил их пропаганды ради, заявлял, что они могут лишить мага энергии полностью, превратив в обычного человека, но подтверждения этого на деле не нашлось. Самым жестоким примером насильственного воровства магии до сих пор считается случай с бабушкой Тэхена. Умение контроля в их семье идет именно от ее родовой ветки, а не от деда Тэхена, который мог похвастаться выдающимися ментальными силами, схожими со способностями Чимина, ведь их предки были очень-очень дальними родственниками. И именно магия женщины ее и убила. Два Наследника магии, ставшие причиной военного переворота, ее изнасиловали: они скачивали у нее энергию прямо в процессе и заставляли ее проявлять навязанную инициативу. Точно неизвестно, что именно в тот страшный, перевернувший судьбу Хаен день происходило, однако целители, изучившие труп бабушки Тэхена, сказали однозначно: над ней издевались не меньше пяти часов. Но даже так не было ни одного сигнала о том, что из нее высосали всю магию. Она умерла от потери крови, потому что с ней не церемонились — мужчины внутри разорвали в ней столько тканей, что организм просто в какой-то момент сдался. И, как показало расследование, изверги и тогда не остановились, продолжая развлекаться с мертвой какое-то время. Дед Тэхена на этой почве свихнулся, убил Императора, отказавшегося по его запросу изолировать всех Наследников магии, и чуть не привел свою страну к краху. — Они проверяли предел Нокта, мне кажется, — продолжает рассказ Чимин. — Было несколько магов, которые приглянулись им больше всего… Подходящие на роль массового оружия… Он вновь прерывается; треск камина в образовавшейся паузе слишком уж напоминает звук ломающихся костей. Чимин сглатывает тяжело и шепчет: — Силы Чиюн показались им особо полезными. Как бы скверно это ни было признавать, но Тэхен понимает решение сирот. Чиюн, в отличие от Чимина, унаследовала способности матери, причем в ее впечатляющей ипостаси. Ему не довелось познакомиться с девчонкой, ведь она очень маленькой стала заложницей государства, однако от лучшего друга наслышан: малышка владела самой страшной вариацией огненной магии — фиолетовой, которую никак невозможно потушить, кроме воли хозяина. Даже Великое Пламя можно изничтожить чем-то диаметральным, но не ту силу, что канула в Лету вместе с сестрой Чимина. Тэхен хмурится, не припоминая ни единого случая использования подобной магии в боевых условиях. В исторических сводках такого не числится. — Она была слишком маленькой, — будто мысли прочитав вопреки не снятому Тэхеном блокиратору, говорит Чимин. — Она умерла еще до того, как Нокт приспособился к ее магии. Ее потенциал еще не сформировался, никакой устойчивости. Тэхен вновь сухо сглатывает, прежде чем задать страшный вопрос: — Полная потеря энергии… — Не превращает мага в обычного человека, — кивает Чимин, понимая спрятанный между строк посыл. — Наша энергия тесно связана с организмом. Когда ее насильственно забирают… это похоже на смерть от голода, только скоротечную, — он жмурится крепко, похоже слишком погружаясь в прошлое. — Им хватило трех экспериментов, чтобы превратить ее в ходячий скелет. Она буквально высохла на моих руках. Чимин судорожно обхватывает себя за плечи, так сильно сминая ткани халата, что костяшки белеют, а швы натужно скрипят. По золотой вышивке ползут красные разводы, но мужчина этого не замечает, он весь погружается туда, сжимается, сутулится, будто спрятаться от воспоминаний пытается. Он словно физически задыхается. Его взгляд мечется по полу, избегая смотреть на Тэхена, а губы беззвучно шевелятся. Молчание между ними царит с пару минут, которые Тэхен позволяет другу на справиться с собой. И когда Чимин берет себя в руку, его вскинувшийся взор обжигает мрачной решимостью. — Даже если бы я занял сторону сопротивления, Тэхен… — твердо говорит он, — я бы в жизни не стал сотрудничать с Ноктом. Только не с ним. Не после того… — он захлебывается репликами, становящимися с каждым словом все больше истерическими, — не после того, что он с ней сделал. Ей было одиннадцать… — он роняет лицо в ладони, его плечи содрогаются, когда он сквозь рыдания заканчивает: — Всего одиннадцать. Рука Тэхена тянется вперед, но он тут же себя одергивает, сжимает пальцы в кулак, уводит взгляд и снова выдерживает паузу, рассматривая рисунок алых капель вокруг рассыпавшегося по светлому полу стекла. Он очень хочет верить Чимину, тот долгое время был единственным в его окружении достойным. В нем надламывается холодная уверенность будущего правителя, позволяющая отбросить эмоции при оценке потенциальных угроз. Он силком заставляет себя поставить долг выше всего остального, пусть в отношении Чимина такая попытка и ощущается так, будто Тэхену напополам ломают хребет. — Все дело в приказе Императора, — бубнит Чимин, потирая ресницы костяшками указательных пальцев. — Не в Нокте. В клятве, принесенной твоему отцу при свидетельстве Чонгана. — Я верю тебе, Чимин, — глухо произносит Тэхен, смирившись с тем решением, которое необходимо принять. В глазах Чимина вспыхивает слабая надежда, но ее тут же гасят следующие слова: — Но я не могу тебя освободить, — говорит Тэхен холоднее, и Чимин вздрагивает, как если бы слова обрушились на него ледяным душем. — Пока не пойму, что творится вокруг, ты останешься под домашним арестом. Хек и Рин тебя не побеспокоят, но будут приглядывать, — он переводит дух и все же смягчается: — Ты слишком серьезный союзник для кого бы то ни было, чтобы я позволил себе проигнорировать имеющиеся подозрения. — Понимаю, — соглашается Чимин, но в нем чувствуется такая глубокая бездна разочарования, что Тэхену почти натурально кажется, как он в нее валится — несколько часов кряду, особенно когда Чимин припечатывает: — Империя превыше всего. А ее трон стоит на костях. Тэхену хочется оправдаться, даже если Чимин сам лишь недавно оправдывал выполнение приказов Императора той же фразой, которую теперь швыряет лучшему другу в лицо оскорблением. Он гасит в себе этот порыв, вновь мысленно себе же напоминая, что дело не в его задетых чувствах, а в целой Империи. В миллионах людей, которые могут пострадать, если на высшей ступени власти продолжит твориться неразбериха. Тэхен поднимается, на его лицо опускается непроницаемая маска превосходства. Он усилием расслабляет пальцы сжатых в кулаки рук, чтобы и так не выдавать то, что творится внутри. — Я пришлю целителя, — бросает он вместо прощания, поворачиваясь к выходу. — Не утруждайтесь, мой Емвон, — прилетает ему в спину до зубовного скрежета официальное. — Боль отвлекает от тяжести стен. Тэхен сжимает челюсти, покидая Чимина с беспокойным сердцем. Впервые за восемь лет близкой дружбы.

* * *

18 год Зенита Династии Ким

Гул в ушах с каждым днем звучит все громче. Чем больше времени Чонгук проводит на твердых досках магической клетки, тем сильнее болит голова — будто соткана из тонкого льда, по которому бесконечно маршируют десятки имперских солдат. Их не просто арестовывают, с ними поступают как с Сонэ: выставляют на всеобщее обозрение прямо перед администрацией деревни, чтобы каждый полукровный житель мог скользить по ним сочувствующим взглядом, отправляясь в шахту. В поселении из-за угрозы нападения террористов — эта новость звучит официально — комендантский час сменяется жестким надзором, теперь все перемещения по улицам происходят под гнетом слежки чистильщиков, кои и перед домами выстраиваются надзирателями, бдящими за любой возможностью предательства режима. Заключение Чонгука и Хосока, несмотря на их ранимый возраст, куда жестче, чем предполагают любые здравый смысл и принципы гуманизма, ведь на них и так висело клеймо преступников, а сейчас их нарекают настоящими заговорщиками, потому что пойманы они были в обществе предателя — Ким Шивона, числящегося лучшим другом Сон Минхо. Мальчишек даже не размещают вместе, им выделяют две крохотные коробки из дерева и стали, усиленной магией. Расстояния между прутьями достаточны, чтобы просунуть ладонь, но клетки разносят так, что братья, вытянув руки до боли в плечах, едва-едва соприкасаются пальцами. Потолки из металлических штырей такие низкие, что даже Чонгук не может встать в полный рост, а общая площадь так мала, что при каждом движении локоть бьется о что-то. Здесь сложно развернуться, чтобы просто размяться, не то что лечь как-то иначе, кроме как скрутившись формой эмбриона. На третий день у Чонгука ноет все тело из-за несменяющейся рутины неудобных поз, а желудок безбожно болит, потому что кормят их лишь по утрам куском несвежей, промокшей и плесневелой лепешки, а пить дают ровно пять глотков дождевой воды в сутки — тоже исключительно с рассветом. Вцепившись в решетки клетки намертво стиснутыми пальцами, кои то и дело сводит судорогой, Чонгук крепко жмурится, прислушиваясь к шагам шаркающих рабочих, бьющих по вискам стрекотом ломающегося хвороста, — даже в их медленной, нестройной походке отражается отчаяние. Чонгук сглатывает клейкую слюну, отдающую металлическим привкусом, который пугает, ведь мама учила — так организм кричит о разрушении мышечных тканей. Стоит с трудом распахнуть веки, и мир даже в сидячем положении кренится, а перед глазами мерцает точками-светлячками головокружение. Яркие лучи июньского солнца в глубокий полдень совсем не греют, все тело мальчишки бьет крупный озноб. Взор цепляется за голову Шивона, которую на общее обозрение выставили на заостренной деревянной пике, — череп улыбчивого мужчины стал лакомством для воронья. К горлу Чонгука подступает тугой ком, но желудок пуст, потому удается отделаться лишь глотком едкой желчи. Он вздрагивает, когда слышит хриплый шепот Хосока: — Чони… Чонгук часто-часто моргает, стараясь избавиться от жжения на склере, пылающей так, будто поверх с душой насыпали алмазной пыли. Отрывая лоб от стального прута решетки, в который долго утыкался, пребывая в бреду, он медленно переводит взор на брата. Хосок выглядит плохо: губы покрыты запекшейся коркой, радужки блестят так, как бывает при лихорадке. Скулы обтянуты посеревшей, уходящей в бледную зелень кожей, за всего лишь три дня его и так костлявое тело еще больше ссохлось, ведь половину своей скудной провизии, когда никто не видит, он передает младшему, не терпя унылых попыток отказаться. Чонгук не спорит, когда на него давят командным тоном старшего брата. Пальцы Хосока крепко стискивают решетки, но даже так различим тремор ладоней. Установив зрительный контакт, он шипит, протискиваясь рукой в просвет меж прутьями и вытягиваясь так сильно, что плечо в подранной местами и безбожно грязной рубашке глубоко врезается в сталь. Хосок проживает плен куда хуже — так Чонгуку думается. Первые дни он держался, кажется, исключительно на злости — проклинал солдат, предательницу Соми, Судьбу-злодейку и даже отца. Последнего, правда, лишь несколько часов, ведь потом они Совона увидели: его арестовали прямо во время смены в шахте и протащили связанным по земле, надев на голову мешок — узнали сыновья родителя исключительно по одежде. Вид отца, напоминающий бесформенный тюк тряпья на пыльной дороге, выжег из них остатки детской наивности. Хосок и Чонгук подняли тогда истерику, которая быстро их вымотала, но о том, что сделали с тем, на кого они когда-то равнялись, а после в ком напрочь разочаровались, им так и не рассказали. Они до сих пор — по прошествии трех дней — понятия не имеют, жив ли Совон. Следующие двое суток Хосок еще спасался перманентно вспыхивающей яростью. Он плевался словесным ядом в каждого проходящего мимо имперца, выкрикивал проклятия, клялся в каре духов-покровителей. Чонгук не сразу понял, что такая тяга к самоубийству — лишь попытка отвлечь внимание от младшего. Он догадался только тогда, когда ночью, внезапно проснувшись, услышал всхлипы лучшего человека в мире — Хосок содрогался в рыданиях, зажав рот ладонью. Чонгук не рассказал о том, что знает, ведь Хосок и так слишком часто обещает ему шепотом, что прикончит всех до единого магов и даже саму магию, если придется. Сегодня Хосок выдохся — перестал сыпать оскорблениями и проклятиями, меланхолично игнорирует проходящих мимо имперцев. Но он все еще старается с младшим братом говорить, когда поблизости нет солдат. Его не смущает отсутствие ответов, он то вспоминает их проделки из детства, то рассказывает древние легенды, но из того, что слух Чонгука вылавливает из общего гула, они с каждым часом все больше и больше напоминают бред — сказки все сплошь с нелогично счастливым концом. Но постепенно рассказы Хосока становятся все короче, порой он ляпает лишь три слова и потом долго и очень страшно кашляет в костлявую ладонь, кажется умудрившись в одну из прохладных ночей простудиться. Но Чонгук и за это ему благодарен — чуть скрипучий от болезни тембр Хосока звучит якорем, не позволяющим полностью спутать сон и безумную явь. Правда, Чонгук не уверен, что реальность лучше фантазии. — Я… — Чонгук облизывается и сглатывает, стараясь увлажнить по ощущением дырявую в нескольких местах глотку. — Я… здесь… Он елозит задницей по полу, придвигаясь ближе, шипит тихонько, когда дерет штаны вместе с кожей о плохо забитый гвоздь, и просовывает ладонь через решетки. Ему больно, когда он лицом вжимается в прутья, чтобы едва-едва соприкоснуться с Хосоком кончиками пальцев, но изломанная улыбка старшего брата, совсем не похожая на привычную, и слабое тепло его кожи — они все окупают. Они вновь наворачиваются на пульсирующих от боли глазах слезами. — Все будет хорошо, — шепчет Хосок. Он из последних сил озирается по сторонам, убеждаясь, что в обеденный перерыв поблизости никого, кроме стоящего в десяти шагах от них караульного, нет. Когда вновь смотрит на брата, Хосок старается ободряюще улыбнуться; Чонгук отгоняет от себя мысль о том, как они оба похожи на загнанных в капкан диких животных. Далеко не хищников. Каких-нибудь бесполезных кроликов, кому на судьбе написано стать разве что шкуркой на чьей-то дорогой шубе — Чонгук почти чувствует, как имперские портные примеряют лекала к его хребту. — Я тебя вытащу, — обещает Хосок. Чонгук лупит воображаемыми палками другую мысль — что верить все сложнее. Их отвлекает копошение сбоку. Площадь перед администрацией пуста, лишь один наблюдатель из чистильщиков следит за клетками, и тот, увлекшись дракой мелких птиц на ветке, не замечает женщину, крадущуюся из-за угла правительственного здания. Чонгук не сразу признает в ней тетушку Миру — соседку, что была частым гостем в их доме в то время, когда Сонэ помогала ей народными средствами справиться с жуткими болями в почках. Женщина пятидесяти с лишним лет ступает аккуратно, чтобы даже камни под ее мягкими сандалиями не шумели, и, судя по тому, как держит передник, что-то в нем прячет. Хосок тут же подбирается, отшатывается обратно в свою клетку, но для того, чтобы в мгновение ока оказаться у другой «стены» и, яростно замахав руками, зашептать в ужасе: — Уходи немедленно! Накажут, дура! Но тетушка все равно подходит, по пути доставая два куска серой лепешки — не самого лучшего качества, но точно привлекательнее тех, которые братьям швыряют по утрам, как голодным псам. Она пытается всунуть одну из них Чонгуку, и тот чует запах свежего хлеба, да такой притягательный, что желудок скручивает резким спазмом. Свист звуковой волны, ударяющейся о решетку прямо рядом с женщиной, разрезает воздух куда раньше, чем Чонгук успевает к лакомству потянуться. Тетушка отлетает от клетки, валится мешком наземь вместе с проклятыми лепешками и кряхтит, поддерживая себя ладонью, в которую впиваются острые камни. Чонгук не совсем понимает происходящее, он тупо пялится на то, как лепешка вжимается сапогом чистильщика в землю, когда он подходит к старушке. Мужчина в издевательски белой форме Ведомства Чистой Крови рывком сопротивляющуюся старушку поднимает, Хосок бьется о прутья клетки, кричит что-то, просит помиловать. А Чонгук так и смотрит на эту лепешку, смаргивая слезы. Он крепко жмурится, зажимает уши ладонями и раскачивается, когда на площади раздается свист хлыста — наказание тетушке за то, что посмела над плененными детьми сжалиться. Горло Чонгука сокращается ударами тока — мощнейшими на его памяти, — но у него нет сил их даже заметить. Он валится на бок, прижимает колени к груди и тихо-тихо скулит, мечтая проснуться. И почему маги так жестоки, что наказывают не гуманными чарами, а вкушая боль собственными руками? Хосок же за живодерством чистильщиков наблюдает. И когда имперец рявкает тем, кто собрался поглазеть и посочувствовать: — Еще одна попытка арестантов покормить, и щенки сдохнут раньше положенного срока! …Хосок бормочет: — Сам ты блядский пес, ублюдок. Чонгук это слышит, заглушив вой лишь для того, чтобы втянуть в легкие кончившийся воздух. Он улавливает и стон тетушки, и причитания ее внука-юнца, помогающего ей волочить на ногах израненное тело в сторону дома. Четвертые сутки проходят в тумане, а весь пятый день Чонгук проводит часами уставившись в одну точку перед клеткой, где растерзанные подошвами солдат лепешки уже давно слились с серой пылью. Его мир сужается, измученный разум выкидывает лишнее. Чонгук не слышит звуков и реагирует разве что на оклики брата, но и тогда пялится сквозь него, практически не различая знакомые черты. Реальность становится зыбкой, Чонгук не всегда понимает, спит ли он вообще или, быть может, наоборот, не просыпается. Среди монотонного шума деревни порой ему кажется, что его зовет голос матери, но, стоит посмотреть в сторону звука, он никого не находит. Страх и паника окончательно отступают, сменившись апатией ровно так, как душащий глотку голод превращается в бесконечную тошноту и едкое раздражение от поднимающейся по горлу желчи. Единственное, что остается ярким, — удовольствие в ту секунду, когда делаешь первый глоток воды после ночного перерыва. С едой его не осталось, кусок приходится силком заталкивать в рот под мольбы Хосока. Чонгук уже не понимает, какой в этом смысл. Смерть кажется ему выходом. Мир вновь начинает играть красками — темных оттенков, — когда слуха касается стук каблуков, против воли заставляющий сбросить спасительное оцепенение. Чонгук переводит взгляд и вздрагивает, прежде чем замереть. Соми. Не Соми. Все в девушке выглядит иначе, начиная от одежды, которая вновь похожа на боевую и по виду очень дорогая, и заканчивая походкой: раньше «Соми» плыла, сейчас же в ней чувствуется что-то тяжелое, жесткое. Сияющая в солнечных лучах тиара, рассказывающая о высоком положении, слепит бликами, а туго стянутый на талии корсет украшен металлами и ножнами двух клинков с синими кристаллами чхонхвагока на рукояти. Чонгук уже догадывается, кто она такая, но признаться себе никак не может. Больно. — Убирайся, — гадко шипит Хосок, стоит девушке приблизиться; он вжимается лицом в прутья, кажется физически желая оказаться к ней поближе. Только теперь вовсе не для того, чтобы обнять. Если только пальцами — ее тонкую шею. «Соми» его игнорирует — аккуратно усаживается на валун неподалеку от клеток. Она закидывает ногу на ногу, открывая шикарный обзор на туго шнурованные сапоги с металлическими клепками, пускающими солнечные зайчики по стенам. Ее руки скрещиваются, подчеркивая маленькую грудь, обтянутую шелковой белой рубашкой под корсетом, а глаза устремляются на Чонгука. Она молчит. Чонгук тоже, ведь у него слова застревают в горле колючками под ее взором, в котором он, вопреки гниющей на штыре неподалеку голове, все еще видит человечное. — Не смотри на него, блядская сука! — вновь подает голос Хосок, щедро расплескивая вокруг них яд. Он хватается за железо пальцами, и Чонгук, скосившись, замечает, какими белыми те становятся от усилий. «Соми» вновь не нарушает тишины, лишь слегка поворачивается к клетке Хосока. Уголок ее губ дергается в кривоватой усмешке, которая кажется Чонгуку вымученной. Вся девушка выглядит странно — не так, как в секунду, когда довольно объявляла об их аресте. Точно не так, какими предстают взору победители. «Соми» бледнее обычного. Под ее глазами залегли тени бессонницы, а кожа побледнела как при болезни. Когда она вновь смотрит на Чонгука, Хосок переходит на совсем уж шипящий звук, обещая, что собственноручно сломает девушке шею, и та втягивает воздух сквозь зубы и жмурится, как если бы ей было на самом деле больно. Стоит «Соми» вновь распахнуть веки, и Чонгук различает такой пустой взгляд, который ему до скрежета зубов знаком — так смотрела их мать временами, когда до них доходили плохие вести или в голодные зимы не хватало и паршивой еды, чтобы всех членов семьи накормить. — Соми, — зовет он, рискуя. Он не тянет к ней ладони, не молит, он просто шепчет. Девушка вздрагивает от его тихого голоса куда сильнее, чем от громких криков Хосока. Она фокусируется на мальчишке, и лишь секунду — всего одну, легко пропустить — Чонгук видит страх. Концентрированный. Липкий. Кислым ощущающийся на языке. В следующий миг «Соми» расправляет успевшие поникнуть плечи, прячет уязвимость за циничной ухмылкой. — Меня зовут Сохи, — поправляет она сухим тоном. — Для вас я госпожа Чонволь. Чонгук давно догадался — драгоценные тиары, несущие в себе смысл высокого социального статуса, в их мире имеют право носить не так много человек. Но слышать признание из уст виновницы их с братом несчастий после того, как еще неделю назад обожал девчонку до ноющей в скулах улыбки, куда хуже. — Для нас ты навсегда останешься блядской сукой, — а это вновь Хосок, который за токсичностью маскирует боль. — И байкой за глотком спирта, — он скрипуче смеется и тут же кашляет, не отвлекаясь на метнувшийся в его сторону взгляд. Чонгук слишком устал, чтобы хоть как-то реагировать. А Сохи, видимо, настолько холодна, чтобы любой яд выдержать. Она покачивает головой, цепляет на губы приторную улыбочку и тянет: — С удовольствием эти байки послушаю. Прерывая не пойми о чем диалог, из тени здания администрации выскакивает фигура в черной боевой форме с золотыми нашивками на рукавах — не чистильщик, воин из какого-то другого подразделения, причем крайне высокого звания. Мужчина лет сорока на вид подбегает к девушке, резко тормозит, поднимая пыль, и сгибается в глубоком и подобострастном поклоне. — Госпожа Чонволь, — задыхаясь, говорит он и склоняется к ней ближе, чтобы что-то прошептать. Сохи замирает. Последняя тень раскаяния с ее лица стирается с каждым словом вояки, а ее мерцающие синие глаза затягивает коркой высокомерного льда. — Мой брат?.. — спрашивает она у солдата так же тихо, но из-за ракурса Чонгуку удается прочитать реплику по губам. Она кивает, услышав ответ, и грациозно поднимается с камня. Ее взгляд вскользь мажет по отсеченной голове Шивона, а рука опускается на один из клинков, крепленных к корсету. Палец размеренно поглаживает отзывающийся сиянием чхонхвагок. Чонгук чувствует, как вместе с ноющими ощущениями от штырей Нити праматери вдоль позвоночника ползут мурашки. Он вздрагивает, когда слышит: — Надо же, ваш дядя просто решил вас бросить, — Сохи заходится холодным смехом. — Я думала, после смерти сына он будет куда преданнее семейным узам. Она опять смотрит на встрепенувшегося от ее слов Хосока, и в ее взгляде не остается ни вины, ни тени боли. Она щурится, и от нее веет такой ощутимой яростью, что хочется отшатнуться. Жаль, что убегать некуда, в распоряжении братьев Чон лишь тесные клетки. — Никаких поблажек, — обратившись к солдату, приказывает не Соми — госпожа Чонволь. — Усилить охрану. За любое нарушение правил казнить на месте, — чеканит она бездушно. — Любой, кто попытается вывернуть состояние Императора на пользу оппозиции, должен пожалеть о том, что родился на свет. Сохи уходит прочь, больше ни разу не обернувшись. Ее шаги постепенно стихают, заглушаясь хриплым кашлем Хосока. Чонгук грузно оседает на пол, сворачиваясь комочком. Вопреки произошедшему, он не чувствует паники. В нем ни разочарования, ни тоски. Лишь нарастающий гул в ушах. И тупая, давящая пустота за ребрами.

* * *

Хосок и Чонгук не сразу узнают, что в день их разговора с Сохи девушка получила новости о том, что ее жестокий дед отравлен и находится в столице без сознания. Сначала они пребывают в горьком неведении, сопровождаемом разными подозрениями, ведь их заключение неожиданно изменяется. Их переводят. Из клеток на улице их отправляют в крохотную темницу в подвале администрации — такую же неуютную, но там хотя бы не пронизывает до костей ветер. Правда, и солнце теперь их не греет, ведь окон в комнатушке два на два метра не предусмотрено. Магическими огнями их никто не снабжает, потому они различают размытые полосы между камнями в кладке стен лишь благодаря факелам в начале длинного коридора — их свет едва добирается до самого дальнего закутка. Помимо них в подвале содержат еще несколько человек, но их личности узнать не удается — сами они не говорят, все больше кашляют да стонут, а братья подавать голос лишний раз опасаются, слыша в отдалении смешки надзирателей, сторожащих их «покой». Их размещают в этот раз вместе, не мешая прятаться в объятиях от жестокого мира, и Хосок то и дело проверяет дыхание младшего трясущимися пальцами. Они спят, прижавшись друг к другу, и, прикрывая глаза, Чонгук считает свистящие вдохи Хосока вместо овец, но добивается обратного эффекта — сон приходит с трудом, все больше напоминая просто провалы в короткие обмороки. Почти сразу им увеличивают дозу воды втрое и дважды в сутки кормят кашей, добавляя туда требухи. К Хосоку даже присылают целителя, от которого он из последних сил отбивается, но его под аккомпанемент всхлипов брата скручивают два взрослых мага, позволяя третьему овить силуэт подростка золотистой магией и подлечить. Все это, впрочем, не воспринимается братьями благодушно, ведь кажется, что над ними специально издеваются, давая вкусить хорошее, чтобы после обобрать до нитки. В одну из ночей Хосок в бреду говорит: — Как поросей на убой… Ужас возвращается, Чонгук теснее жмется к брату, а воображение подкидывает то, как по углам темницы зловонной жижей расползается отчаяние. Время невыносимо тянется. Только спустя семь дней они случайно улавливают в тихих переговорах стражников тревожные новости из столицы об отравлении Императора и причастности к этому Минхо. Хосок тогда все-все понимает, истерически смеется, а потом забывает ненадолго о том, как старается младшего брата уберечь, и вываливает ему свои соображения на робкий вопрос. Чонгук вновь находит в себе силы оплакать детство, когда слышит сказанное отрывисто по фактам: Минхо пытался убить Императора, два мальчишки его последние родственники, потому им и не дают помереть от голода или лихорадки — сейчас, когда Владыка Великого Пламени при смерти, а его несостоявшийся убийца в бегах, они очень ценные заложники системы. А потом случается пятнадцатый день. Чонгук просыпается внезапно. Он переворачивается с бока на спину и глухо стонет — мышцы онемели от твердого пола, стали каменными, ноет каждый уголок тела. Хосок тоже шевелится, заслышав посторонний звук, его рука моментально нашаривает ладонь младшего брата. Он ничего не спрашивает, лишь подползает поближе, переплетая их пальцы. Хосок вообще в последние дни практически не разговаривает, то ли утратив все силы — ведь часть своей провизии все еще подсовывает Чонгуку под нос, — то ли погрязнув в отчаянии. Так и сегодня он просто укладывается удобнее, чтобы не отрывать взгляд от хрупкого мальчишечьего тела, и молчит, позволяя тишине нарушаться лишь писком прячущихся в стенах крыс. Несколько часов до завтрака ничего не предвещает беды: мир все так же мрачен, соседние пленники по-прежнему безмолвно стонут или кряхтят, а впереди ни единого проблеска надежды. Но вместо набившей оскомину каши и сладковатой воды расписание приносит грохот сапог по ступеням и грубые приказы. Чонгука вышвыривают из клетки за шкирку. Он пошатывается и, врезавшись в стену плечом, по ней скатывается. Его подхватывают и волокут по полу за ворот трещащей рубашки несопротивляющимся мешком. Хосок же молчание брата компенсирует — извивается в руках стражников, проклинает магов сорванными, полными желчи оскорблениями. Чонгук стонет, пересчитывая лопатками ступени лестницы. Он коротко вскрикивает, когда даже сквозь прохудившуюся рубашку Нить праматери цепляется за что-то, и вдоль позвоночника проносится лютый импульс, мерцающий под веками ослепляющими пятнами. Пальцы на руках и ногах скрючивает судорогой, и весь мир рассыпается на ошметки боли. Их выволакивают на улицу. Рассветное солнце полосует по зрачкам яркостью, выжигая остатки подвальной тьмы. Чонгук прячет лицо в ладонях, но его придавливает к земле стонами и лязгом цепей. Чонгука и Хосока почти одновременно бросают в толпу сидящих на земле детей. Утопая ладонями в пыли, они синхронно оглядываются, и легкие сдавливает ужасом. На главной площади, где забили кнутом до смерти их мать, собрали всех жителей деревни: взрослые, которых в поселении насчитывается около трехсот, выстроены за ограждением на колени ровными рядами со связанными за спиной руками; дети с другой стороны «свалены» в кучу, их плач — беззвучный, захлебывающийся — заглушается шелестом сухой листвы в ветрах поднимающейся бури. Открыв рот, Чонгук напарывается взглядом на знакомых. Вот тетушка Мира с посеревшим лицом и в порванном платье, где под тканью виднеются белые лоскуты перевязки на талии; вот господин Чхве, который помогал Сонэ с лекарственными травами, — его лицо исполосовано свежими кровоподтеками; вот двое мальчишек, живущих по-соседству, кои младше даже Чонгука, и жмутся друг к другу точно так, как жались когда-то в утробе погибшей при родах матери. Вот сотни белых одежд — формы чистильщиков, которых по счету лишь немногим меньше, чем жителей деревни. На возвышающемся помосте, вокруг которого выстроены ряды из взрослых, происходит движение, и взор Чонгука инстинктивно мечется к нему. С его потрескавшихся губ тут же срывается писк, он резко бросается вперед и вскрикивает, когда его грубо хватают за волосы и сажают обратно, не позволяя добраться до отца; пальцы мальчишки врезаются в плоть пленившего его чистильщика, он обламывает ногти под корень, но боли не замечает. Он не в силах оторвать взор ужаса от родителя. Совон жив, но выглядит так, будто ему впору вот-вот отдать душу на суд Йомэ: глаза, кажущиеся неестественно огромными на фоне заострившихся скул, окружены иссиня-черными пятнами; нос кривой, явно сломанный, а губы превратились в сплошную темную корку; на тех частях лица, что избавлены от гематом, виднеются ожоги Великого Пламени — его точно пытали. Когда-то густые волосы свалялись, с них комьями свисает грязь вперемешку с засохшей кровью, а там, где пыль не припорошила пряди, виднеется проступившая седина, коей раньше не было. Он дико худ, всего за две с небольшим недели натренированный тяжелой работой в шахте силуэт истончился практически до прозрачного, повторяющего форму скелета. Из горла Чонгука вырывается стрекучий хрип, когда позади фигуры отца вырастает куда более хрупкая — Сохи. На ней теперь нет шелка, а на лице не отпечатано и толики сомнения. Черная кожа ее похожего на доспех корсета утягивает талию и сминает складками плотную водолазку, обнимающие предплечья наручи того же оттенка отражают бликами розовое марево рассвета, а тиара на лбу острыми углами напоминает те самые клинки, что светятся кристаллами чхонхвагока на рукояти лезвий, закрепленных на ремне ее узких брюк. Сохи застывает за спиной Совона, который лихорадочно выискивает среди толпы своих детей и замирает, встретившись взглядом с напуганным Чонгуком. Хосок рядом тоже рвется из тисков схватившего его чистильщика и сгибается, хрипя горлом, когда его бьют под ребра. Чонгук захлебывается слезами, его вой сливается с плачем десятков других детей, но все застывает, стоит Сохи взметнуть руку сигналом. На площадь опускается акустическая магия, заглушая причитания толпы, и девушка благодарно кивает мужчине у помоста во главе остальных чистильщиков — в нем Чонгук признает Хван Нунга. В руках Сохи мелькает свиток кремового оттенка бумаги, который при развороте искрится золотистой печатью Императора в форме семилучевого солнца. Девушка не смотрит на людей у ее ног, будто те не больше куска вонючей падали, она встряхивает приказ и зычно читает — ее голос, усиленный акустиком, раскатисто разносится по деревне: — Указ Солнца Востока, Владыки Великого Пламени и Императора Великой Империи Хаен Ким Дагона — первого своего имени, — чеканит она бесконечные титулы своего бездушного деда; от каждого слова нервы подрагивают, будто по ним точечно шарахают камнями. — Из-за вероломного покушения на священного посредника Чонгана, совершенного заговорщиками и врагами государства, в Империи объявлен режим высшей защиты народа, — она произносит фразы торжественно, ее глаза сияют. — Следствием установлено, что причиной стало не конкретное лицо, но коллективная ответственность. Единственный путь к перемирию — полное очищение великого народа Империи Хаен от скверны прогнившего поколения. Отдышавшись, Хосок дергается, чтобы схватить не понимающего заумных слов Чонгука, но его снова пинают. Сохи делает паузу и щурится, наблюдая за тем, как чистильщик наступает на спину того, кого она в себя беспринципно влюбила, и уголки ее губ вздрагивают, когда Хосок глухо кашляет, уткнувшись лицом в землю и глотая пыль. Она одобрительно кивает стражнику, мажет косым взглядом по боящемуся шелохнуться Чонгуку и возвращается к указу: — Согласно воле спасенного от смерти Чонганом Императора, всякий, кто несет в себе печать прошлого режима и отравлен идеями сопротивления, подлежит немедленной ликвидации. Сохи вновь прерывается, очерчивает взором присутствующих на площади, на что тратит с минуту. Люди тут и там пытаются вырываться, но взрослые связаны, а дети… куда им против солдат. — Посему врученными мне полномочиями приказываю: всех лиц, достигших возраста гражданской и магической зрелости, признать соучастниками государственного заговора по факту их молчаливого согласия и поддержки действий террористов, — завершает Сохи страшное. Она медленно сворачивает свиток, передает его подбежавшему мальчишке из магической прислуги и достает клинок. В ее руках мелькает стальное лезвие, и дальше все происходит буквально за секунду. Площадь заглушена, едва ли слышна возня. Короткое распоряжение: — Выполнить приказ. И ужас. Чонгук почти ломает себе шею, пытаясь вскочить, когда Сохи смотрит ему прямо в глаза, хватая Совона за волосы. Она запрокидывает голову мужчины, который шевелит губами, беззвучно что-то говоря, но Чонгуку не удается понять, ведь солдат его оттаскивает. Резкое движение чертит по горлу его отца глубокую борозду. Все еще забитые магией крики, почти неслышный свист клинка, сменяющийся хрипами и бульканьем. И звук, издаваемый втоптанным в землю Хосоком, — нечеловеческий, у Чонгука нет опыта для другой аналогии. Подросток бьется, выворачивается, прокусывает солдату руку и стонет, когда ему разбивают нос, а следующим ударом вырубают. Быть может, это и к лучшему. Хосок пропускает, как дергающееся тело Совона валится вперед так, что наполовину свешивается с помоста; кровью заливаются доски, солью разъедает глаза. Чонгук бьется бешеной птицей в хватке крепкого солдата, пока его «братья», получив сигнал от хозяйки кровавого бала, срываются с цепи. Облаченное в белое мужчины не прибегают к магии. Не хотят осквернять ее грязной кровью. Или просто смакуют, не разберешь. Тетушку Миру убивают двое — рослые чистильщики, выше бедной старушки на полторы головы, методично втыкают в ее живот ножи друг за другом, превращая в кровавое месиво; сизые петли внутренностей вываливаются на землю. Кузнеца бьют его же молотком — череп лопается с мерзким звуком, а мозги смешиваются в багряно-пыльную кашу под ногами палача. Крики сливаются в один сплошной надрывный гул. Воздух пропитывается густой вонью соли, металла и испражнений. Мальчишка чуть старше Хосока вырывается, несется к ограждению, но ему прямо на бегу сносят голову катаной. Чонгук дергается назад, кричит от ошпаривших щеку капель крови, пытается отвернуться, но его сильнее заламывают и тянут назад, заставляя смотреть. Травник, который таскал Сонэ лучшие ростки, а Чонгуку иногда — подгорелое печенье, ползет к помосту, волоча за собой раздробленные икры. Он пытается тянуться к Сохи, молит о пощаде, но та, его заметив, лишь коротко кривится. Девушка спрыгивает с помоста, наступает старику на руку массивным каблуком и, склонившись, втыкает клинок ему в затылок. Мир закручивается алым калейдоскопом. Лезвия свистят точно на скотобойне. Тела падают друг на друга, валятся в жуткую бездвижную кучу, орошая жуткими рисунками белые одежды палачей. Сохи стоит посреди этого безумия и не пытается увернуться от кровавой мороси, пачкающей шикарные тряпки. Она смахивает прядь светлых волос с лица, оставляя след на бледной щеке, кажущийся фрагментом боевого раскраса. Ее глаза пустые и прозрачные — как лед на луже посреди зимы. Когда последний взрослый деревни падает на землю, остается лишь тяжелое дыхание своры убийц и истерика трех десятков детей, которая становится финальным аккордом прежней жизни, пока ей на смену копится, чтобы после родиться, что-то черное и холодное. То самое блюдо, которое не принято подавать прямо с огня. Рассвет последнего дня июня такой же багровый, как земля под ногами детей-полукровок, воющих в крови изувеченных родителей. Так погибает надежда. Так начинается Первая Война Сирот.

* * *

33 год Зенита Династии Ким

Магия — капризная сука. Взять хотя бы Великое Пламя. Пусть оно логично, прямо-таки олицетворяет Империю своим порядком и обоюдной пользой, оно требует слишком много, чтобы не потухнуть. Та энергия, которая дарит магам возможность все вокруг поджигать, подпитывается от чистокровного, чтобы после вернуть ему мощь. Обмен, обеспечивающий существование Хаен, ведь пропади хоть одна переменная уравнения, и в шахтах однажды наступит тьма. И день питания Великого Пламени как квинтэссенция этого взаимного жертвоприношения: единственная дата в году, когда самый подходящий — не сильнейший, а именно подходящий — маг, нареченный народом Императором, вступает в прямой контакт с Всевидящим Оком Чонгана и за счет собственного запаса энергии подзаряжает все жилы породы в стране, связанные с главным кристаллом, таящимся в святилище внутри дворца. Идеальная система, веками вгрызающаяся в земли Империи Хаен. Такой порядок в стране царит с тех самых времен, когда кочевники вогнали заступы в мерзлую почву. Тогда странники впервые откопали чхонхвагок и расценили полезным для жизни. Внезапно упавшая на голову возможность увеличить магическую энергию тела стала величайшей ценностью. Тогда же появился первый Император Династии Хаен — простой кочевник, который вступил в самый тесный контакт с кристаллом. Он мог черпать энергию из мерцающего синим камня, используя ее в виде огня, и возвращал свою обратно, увеличивая запас чхонхвагока десятикратно. Еще и тело его тогда расчертило ожогом в форме семилучевого солнца на груди, родив легенду связи с Солнцем и лишив народ права на демократические выборы верховного лидера. Явление синей магии назвали Чонганом, чтобы придать ему сакральности и создать религию — еще один механизм политики, построенной на вертикальной иерархии. Веками наследование трона быстро растущей страны происходило не только по праву крови, но и благодаря той самой особенности организма семьи, что передавалась из поколения в поколение: преемником становился тот из детей мужского пола, который в день инициации демонстрировал связь с магической породой, проявляющуюся на теле символом — если Владыка Пламени все еще был жив, наследник обретал измененную форму зрачков, что с годами нарекли высокопарным «умение видеть мир как Император». Чонган сменил посредника с фамилией Хаен лишь тогда, когда всю мужскую половину рода безжалостно вырезали. Тогда грудное Солнце перекочевало к первому Императору Династии Ким, а рисунок на глазе к Инсону, после сменившему на посту отца и передавшему наследство Емвона Тэхену. Другие выдающиеся маги семьи тоже всегда обзаводились «метками», определяющими роль. Например Сохи — ее тело расчерчивает ожог в виде герба, только приютился тот меж лопаток, как символ того, что она бережет тылы. Великое Пламя очень капризное. Но оно ни в какое сравнение не встанет с тем, насколько дикой является магия врожденная. Эту тварь куда сложнее приручить — Чонгук знает не понаслышке, он годами соприкасается с ней тесно. С самого рождения, как и любой полукровка, он ощущает фон от каждого мага и сходу может рассказать о потенциале. С того же дня, когда расплавил на себе ошейник и «внутренний мир» чистокровных обрушился на него волной энергетического цунами, он прочуял потоки куда глубже, честнее, во всю мощь Наследника магии, быстро поняв, что до этого был почти слепым котенком. Ведь врожденная энергия чистокровных не только про специфические силы, часто передающиеся из поколения в поколения. Она — оттиск души. В отличие от Великого Пламени, приручить кое для магов почти ничего не стоит, дарованный природой навык необходимо развивать. С ним нужно дружить, подстраиваться и подстраивать, тоже вести взаимообмен, только немного иной. Каждый маг, «договариваясь» с врожденной энергией, наделяет ее характером, учится с ней жить и, если укрощает, становится выдающимся. Если же нет, то, увы, класс ему присваивается низкий, пользу стране он приносит скудную и ценится на пару сотен хва в месяц, с весом которых в кармане ни о каких благах и речи не идет. Существуешь не впроголодь и слава Чонгану. Чонгуку врожденной энергии не дано, но ему дарован навык управлять чужой, да еще и оценивать — как причина ли следствие, хрен разберешь. Ничего годами он не приручал, под себя не строил, потому каждый раз ведет войну, чтобы быстро капризную суку укротить и самому в процессе не сдохнуть — потенциал его организма велик, но не бесконечен, а магия тот еще подлый кредитор. Только чистокровные платят по счетам лишь одной субстанции, Чонгук же задолжает всем. Но и взамен получает много — он чует структуру энергии, ее характер. Мощь. Не только тогда, когда использует. Всегда. И самая капризная магия, с которой ему приходилось когда-либо сталкиваться, — контроль Сохи. Энергия такая же, как и ее блядская хозяйка. Пальцы Чонгука — освобожденные от иллюзии и покрытые шрамами со впаянными поверх металлическими следами принуждения — с силой сжимаются в светлых растрепанных волосах стонущей женщины. Он вдавливает Сохи лицом в шелк подушки, стискивая другую ладонь на ее талии до синяков, и рывком натягивает хрупкое тело на член. Взгляд пусто скользит по взмокшей линии позвоночника, рассматривая давно изученный ожог в форме Солнца на спине женщины. В низу живота скручивается приятное ощущение приближающегося оргазма. Хочется поморщиться, но магия не дает. Она не позволяет и отвлечься — сегодня ее хозяйка слишком мягка. Когда Сохи злится, ее контроль ощущается так, как если бы ломалась каждая кость, выкручивались все до единого суставы, а сосуды трещали по швам. Это больно именно физически, ведь разум остается нетронутым. В моменты ярости Клинка Империи ее «присутствие» отдается в теле по-настоящему мучительно: осознаешь, что поступаешь по чужой воле, так еще и будто бы горишь заживо вместе с тем, как тебя расплющивает камнепадом. После таких эксцессов Чонгуку требуется время, чтобы оклематься, ведь тело ощущается так, будто его мясным молотком расплющили в фарш. Когда же Сохи уравновешена… ее вмешательство в волю малонавязчиво. Разумом все еще знаешь, что ничего не в силах контролировать, но это хотя бы не приносит дискомфорта. Однако Чонгуку так только хуже. Ведь боль — она отвлекает. Она ему знакома, почти лучшая подруга. Видеть удовольствие Сохи и тем более чувствовать его самому… мерзко. Еще и месяц тишины за душу Хоран не истек — никто не мешает навязчивыми криками. С губ Чонгука непрошеным срывается низкий стон, когда он вновь толкается глубоко в женское тело. Его движения лишены нежности, сегодня они даже не трахаются, а по-животному сношаются, и хотя бы за это ему стоит быть Сохи благодарным, ведь порой… Иногда, когда его поступки выводят ее слишком уж сильно, она вынуждает его играть в любовь. Такие моменты ненавистнее всего. Сохи выгибается, жарко дыша в подушку, когда мужская ладонь ложится ей на плечо, прибивая телом к простыням и делая рывки более удобными, техничными. Толчки становятся рваными, грубее, приближая обоих к оргазму. Под мужскими пальцами кожа у ключицы женщины теплеет, сигнализируя о том, что противозачаточная руна вот-вот активируется. Чонгук управляет лишь своими мыслями, и те в попытке отстраниться подальше от происходящего уплывают далеко в прошлое, подпитывая грязную ненависть. Он вспоминает, как это чувствовалось раньше, когда ему было семнадцать и Сохи впервые нашла в сексе способ ему отомстить, перепробовав до этого кучу других — куда более жутких — вещей. Встретившись вновь лицом к лицу спустя семь лет после Дня Великой Расплаты, они люто друг друга ненавидели и не скрывали этого. Им не было нужды объяснять оппоненту причины: Сохи разрушила и так дерьмовый мир восьмилетнего мальчишки, а тот мальчишка, когда вырос и вышел на поле боя, знатно отыгрался. Чонгук до сих пор с гадкой улыбкой вспоминает то, что творил в пятнадцать, стоило ему увидеть на форме солдат нашивки, рассказывающие о службе непосредственно Клинку Империи. Он никогда не подходил к убийству имперских магов гуманно, но при виде личного состава Сохи ему напрочь срывало крышу. Ему приятно вспоминать треск ломающихся костей. Звуки лопающейся кожи. Бурление вскипевшей крови. Виртуозная симфония. Каждый житель деревни Чонгука, погибший во время Дня Великой Расплаты, встал между ними личным. Каждый солдат Сохи, павший на войне от рук «старого знакомого», добавил в эту стену сотни кирпичей вражды. Видит Йомэ, если бы Чонгуком не двигала великая цель, а саму Сохи не сдерживал бы Император, при второй первой встрече они опустились бы до бойни в тот же миг. Но, увы, им обоим пришлось прогнуться под власть — каждому по своей причине. И все же у Сохи рычагов давления куда больше. Она отыгрывалась на Чонгуке как могла: бросала в самые лютые битвы, заставляла убивать женщин и детей, напоминала о прошлом фальшиво невинными рассказами об их отношениях с Хосоком. К ее несчастью, навязанный ей союзником полукровка давно не был слабаком и не реагировал так, как ей хотелось. Лишь однажды ей удалось задеть струны давно иссохшей души Чонгука, но и то не сильно — услышав о том, что она умудрилась от Хосока залететь и безжалостно избавилась от ребенка, Чонгук напрягся, сам не поняв причины. Наверное, потому что по старшему брату он до сих пор скорбит. Вопреки. Полтора года экспериментов Сохи, проведенных в попытках его сломать, пошли Чонгуку на пользу. Пока она отрабатывала на нем магические навыки, он учился виртуозному притворству, привыкая не просто к колючкам чужого контроля — к ядовитым шипам. Она считала, что дрессирует вверенного ей парнишку. Парнишка, выросший на войне, приучал организм к верной игре. А потом Сохи опустилась до секса. Хрен его знает, как эта мысль пришла в ее дурную голову, но именно она сработала. Чонгуку пришлось подчиниться, чтобы не показать, насколько ему насрать на ее магию, ведь силы Емвона он уже тогда наворовал с лихвой. Однако справляться с последствиями… Тут-то Чонгук и растерял всю стойкость. Постель стала единственным местом, где он на самом деле давал магии Сохи взять вверх, потому что если в убийстве ребенка он мог сымитировать, то в обнимку с обнаженной женщиной… Голос Хосока становился слишком громким. Если бы не чужеродный контроль, Чонгук под влиянием внутренний тьмы ее бы тупо прикончил. Задушил, вероятно, ведь ей первое время очень уж нравилось играться, вынуждая его смыкать пальцы на ее горле в момент высшего удовольствие — блядскую суку тащило то, как его ломала невозможность зайти дальше и переломить ее гребаную шею. Первые пару лет Чонгук со своей бурной личной жизнью едва справлялся. Сохи во всех красках открывала ему мир плотских утех, с которыми он к тем дням успел познакомиться лишь постольку-поскольку, и его уязвленная гордость громко страдала. Несмотря на все его рабское амплуа и четыре года заточения в том месте, где секс использовали и платой, и наказанием, Чонгук избежал домогательств до тела. Его били, унижали, заставляли заниматься тяжелым трудом, ментально разрушали, но никогда не использовали постельной игрушкой — тут ему несказанно повезло. Резкая утрата удачи пережилась с трудом. Чонгук выворачивал желудок каждый раз, когда выбирался из-под приказа Сохи и из ее кровати. Он сдирал с себя жесткой мочалкой верхний слой кожи, чувствуя липкий налет грязи. Убивался на тренировках до потери сознания, наказывая себя за предательство — отчего-то сей поступок по отношению к Хосоку ощущался даже хуже, чем отсеченная брату голова. Но время — вода. Чонгук не был ребенком ни в восемь, ни тем более в семнадцать, а к девятнадцати окончательно постарел. Смирился. Оправдал средства целью. Привык. И что важнее — осознал. Осознал то, насколько Сохи перед ним бессильна, раз может его ломать, только переступая собственные принципы — Чонгук не дурак, он прекрасно знает, что женщина полукровками брезгует. И то, насколько прошлое все же оставило на ее душе темный отпечаток, ведь периодами она к нему искренне тянется — в этом ему мерещится попытка извиниться, пусть и крайне извращенным способом. В двадцать три их ненормальный «союз» Чонгука, признаться, даже веселит. Не прямо сейчас, когда Сохи под ним сладко стонет и дрожит, цепляясь зубами за край подушки. После, когда он кончит и покинет комнату госпожи, он от души посмеется. В чем-то истерически, конечно, но и довольно — тоже. Ведь время — все еще вода. Чонгук предвкушает, как расплата обрушится женщине на голову — неожиданно и тяжко, с перспективой на проломленный череп. Сохи обязательно осознает. И хотелось бы ему видеть, как масштаб всей игры, которую он ведет семь блядских лет, вывернет ее наизнанку и метафорически переломает ее внутренний стержень, но, увы, он будет далеко. Однако никто же не запрещает ему фантазировать, верно? Оргазм хлещет внезапно, выдирая напрочь из мыслей. Удовольствие накатывает мрачной волной, срываясь с губ Чонгука хриплыми выдохами. Он запрокидывает голову, оставляет на бедрах Сохи синяки твердой хваткой, последним толчком выбивая из горла женщины ломаный вскрик. Погребенная наслаждением сжимающихся мышц, она чуть ослабляет контроль, и эта короткая заминка позволяет побыстрее выйти и рухнуть с задыхающимся телом рядом, глядя в потолок. Ночные тени под светом нескольких тусклых кристаллов складываются на лепнине причудливыми узорами, и Чонгук пристально обводит их взором, стараясь абстрагироваться от липкой тяжести чужого удовольствия. Но спустя пару десятков «свободных» секунд Сохи тихо смеется, и лавина ее магии обрушивается на плечи Чонгука с еще большим весом. Похоже, сегодня ему быстро уйти не дадут. — Лежи, — приказывает Сохи. Чонгук ерзает по кровати, притираясь лопатками к влажным простыням, и прикрывает глаза, наслаждаясь тем, как Нить праматери расходится по коже саднящей болью, нивелируя остаточное удовольствие. Он может скинуть магию прямо сейчас, ведь необходимости перебарывать себя больше нет, но он медлит. Мало ли, что Сохи еще выкинет. Ведомый приказом, он следит за тем, как его главная цель поднимается с постели, потягивается, красуясь стройным телом, облачается в расшитый серебром шелковый халат, пряча под иссиня-черной тканью исполосованную Великим Пламенем спину. Сохи подходит к изящному креслу и копается в карманах мантии Чонгука, стащенной с его плеч с таким животным усердием, что швы трещали. Обоняния касается вонь руты, когда женщина подпаливает забитую совсем недавно самокрутку искрой магии и выдыхает едкий дым в приоткрытую на террасу дверь. В отличие от Емвона, Клинок Империи полукровные отравы уважает. Ее магия внутри гибкого, сильного тела пульсирует, жжется о пальцы, которыми Чонгук не может пошевелить, но ощущение чужой энергии ловит. Он выучил ее наизусть за прошедшие годы, потому улавливает малейшие изменения настроения женщины. Сейчас Сохи, пусть физически удовлетворена и не злится, тонет в опасениях — явно думает о плане, исполнение которого вот-вот начнет. Как жаль, что Сохи слишком хорошо подготовилась к роли Соми пятнадцать лет назад. Если бы Чонгук изначально распознал в ней характер энергии, все могло сложиться иначе. Но уже тогда у нее служила та ментальщица, которая умеет навязывать мысли, и именно она рассеяла внимание жителей полукровной деревни. Сука. Когда придет время, Чонгук обязательно перережет ей глотку. — Значит, Тэхен тебя вычислил, — произносит она и поджимает губы, контур которых кусачими поцелуями размазался вместе с остатками яркой помады. Даже удовлетворенной, она все еще раздражена фактом, который до нее донесли лишь час назад. Тот, собственно, и стал причиной того, что тело Чонгука в очередной раз заключено в плен чужих сил, ведь для Сохи отыгрыши на нем — лучший антистресс. — Вычислил, — лукавит Чонгук, мысленно радуясь тому, что хотя бы заставить говорить правду Сохи не может, как и Император — их способности все же ограничены именно физическими действиями. Не то чтобы Чонгук не уверен в том, что не смог бы найти лазейку, чтобы обойти и эту клятую систему, будь оно иначе. Но вот другие, которые окажутся под ударом, когда Сохи поймет, как долго ее водили за нос, — они не вывезут и дальше творить великое, если не смогут в глаза Клинку Империи солгать. — Я начинаю сомневаться в том, что ты мой лучший шпион, — цедит Сохи, мановением отбрасывая лохматую прядь длинных белых волос за спину. — Прости, госпожа, — Чонгука радует и то, что она может магией поставить его на колени, но вот справиться с сарказмом — увы. — Твой брат умен и наблюдателен. Он лукавит, конечно. Нет, не в том, что Емвон чрезвычайно сообразителен, как и положено наследнику Великой Империи. В том, что тот сам Чонгука вычислил. Если уж честно, Чонгук его откровенно провоцировал, пытаясь понять, что там за человек и насколько он может быть реально полезен. Не стой перед ним такой цели, и Емвон в жизни бы его не раскусил, ведь тому, кого подобострастно в народе кличут «Ноктом», нет равных в притворстве. Император считает его кровожадным идиотом. Клинок — неспособным сорвать с пасти намордник щенком. Емвон принял бы за чистую монету хва роль ласковой игрушки для утех. Чонгук с легкостью ослепил бы похотливого ублюдка, если бы ему было нужно именно это. Но им руководят совсем иные мотивы. — Ты ведь лжешь мне, Чони? — спрашивает Сохи, склонив голову к плечу; уголки ее губ дрожат, но уничижительной улыбки женщина себе не позволяет, пусть и знает, насколько Чонгук ненавидит это сокращение своего имени, коим его звали лишь близкие. — Ты так часто мне лжешь, — повторяется Сохи, в этот раз придав тону сладко-язвительных нот. Она раскачивает ногами — левой, правой, снова левой, — что делает ее похожей на молоденькую девчонку, а не на закаленного боями главнокомандующего армии, которого ссутся все люди Империи. Чонгук оставляет вопрос без логичного ответа. Он молча смотрит в глаза женщины, сохраняя равнодушие на лице, которое точно стерлось бы токсичной ухмылкой, не сковывай движение его мышц магия. Вопреки тому, что у него есть оправданные причины мечтать сломать Сохи шею, как и тому, что и у нее есть поводы обратно его ненавидеть, он не может отрицать то, насколько они похожи. Оба не выбирали судьбу: его к званию оружия подвела череда трагичных событий, ее на путь война наставил собственный дед, выпнув сражаться чуть позже, чем она начала ходить. Оба делали неверный выбор, оба убивали, оба теряли. Сейчас оба идут на низости, жертвуют собой и пешками, лицемерят, кроят паутины сложных решений. Оба готовы пожертвовать всем ради той цели, что стоит любых средств. И цель у них, по сути, одна и та же, как и методы ее достижения. Различны они лишь в идеологии и подходе. Если отбросить все дерьмо, которое они друг другу причинили, Чонгук, быть может, даже разглядел в их своеобразных отношениях романтизм. Если бы, конечно, хоть примерно представлял, что это такое. — Тэхен оставил тебя работать у себя? — продолжает допрашивать Сохи. — Оставил, — коротко отвечает Чонгук. Впрочем, чужое вроде как безрассудное решение не удивило ни его, не шокирует и Сохи. Женщина бормочет под нос: — Держи врагов близко. Чонгук кивнул бы, если бы не магия. То, что Емвон решил не убирать его из зоны видимости сразу, а оставил доступ к своей спальне, логично. Ведь не только Чонгук следит за ним. Емвон может наблюдать за ним — тоже. — Что с ареной? — спрашивает она огрубевшим тоном и прижимается губами к фильтру, делая глубокую затяжку. — Емвон заметил увеличение энергии, — отчитывается честно Чонгук. Сохи расплывается в довольной улыбке, уводя взгляд к выходу на террасу, где уже занимается рассвет, будя первых птиц. — Отвлекся? — она вроде спрашивает, но реплика слышится утверждением. — Отвлекся, — подтверждает и это Чонгук. — Наше вмешательство прошло мимо его внимания. — Замечательно, — удовлетворенно мурчит женщина. Ему нравится наблюдать за тем, насколько уверенно Сохи строит жестокие планы, выкручивая подброшенные миром условия, и при этом не замечает, что полукровка рядом с ней проворачивает то же самое. Женщина вовсю пользуется некоторыми решениями Императора, чтобы переключить внимание наблюдательного брата от творящегося прямо у него под носом, пока Чонгук пускает ей пыль в глаза, маскируя свои тайны. Сохи убила почти всех его родственников. Чонгук использует против нее ее семью. Занятно. Хотя бы ради этого стоило с ней столько лет сотрудничать. Сохи, может, сука и блядская, но она еще и умная. Все считают, что она просто кровожадная дрянь, но те политические решения, которые она прячет за демонстративным желанием войны… Будь она с яйцами не только фигурально, но и буквально, Император из нее вышел бы отменный. Но Чонгук все равно воевал бы против. Потому что он-то бьется совсем не за благо Империи. Сохи делает последнюю затяжку, и кончик самокрутки вспыхивает искоркой синего пламени, прежде чем женщина изящно тушит его о край резной пепельницы, стоящей рядом с ее бедром. Спрыгнув со стола, она медленно ступает, с грацией огромной кошки возвращаясь в постель; шелк халата то и дело расходится, обнажая ее исполосованные шрамами бедра с шелестом, напоминающим шипение змеи. Сохи опускается на простыни, не сводя с Чонгука взгляда, и размеренно перебирает ладонями и коленями по влажной черной ткани, подползая. — Знаешь… — тянет Сохи, нависая над ним. Она пристально смотрит в его разноцветные глаза своими — глубоко синими — и сверкает улыбкой. — Я скучаю по прошлому, — она смахивает со лба Чонгука чуть влажную прядь и касается кончиками пальцев трех металлических точек под его нижним веком, двум из которых послужила причиной. — Ты был замечательным ребенком. — Скучаешь по тем денькам, когда трахала моего брата? — спрашивает Чонгук будто бы равнодушно, но улыбка Сохи, искривившаяся ядом, сигналит — женщина посыл прекрасно понимает. — Или по тем, когда убивала моего отца? — Милый, — продолжает Сохи лить мед ему в уши, гладя по щеке так, как если бы они не были друг другу злейшими врагами. — Только благодаря мне ты стал таким. — Каким? — Целеустремленным, — шепчет она вдохновенно, сползая кончиками пальцев к кольцу в его губе; накрашенный ноготь тихо цокает о металл. — Решительным. Ничего не боящимся, — сыплет Сохи комплиментами, от которых Чонгук с легкостью бы отказался, если бы позволили вернуть тех, на кого он эти качества выменял. Она обжигает его губы дыханием, завершая: — Ты стал победителем благодаря мне. Она опускается ладонью еще ниже, задевает вплавленный в кожу металл уничтоженного ошейника. Ее губы тянутся в улыбку, когда она цепляет висящую на горле Чонгука нитку бечевки, на которой мотается потемневший ромб. Сохи поглаживает артефакт полукровной религии, рассматривая символы рун, чей перевод для нее загадка, ведь ни один представитель народа Чонгука, занимающий должность жреца, никогда не распространяется о подобных вещах магам — даже под пытками. А все остальные… мало кому известны слова духов-покровителей, передающиеся из уст в уста поколение за поколением. — Ты же знаешь, что однажды я перережу тебе глотку? — как бы невзначай интересуется Чонгук. Сохи медленно поднимает взгляд к его лицу, стискивая ладонь над медальоном и стягивая бечевку так, что та врезается Чонгуку в кожу. — Конечно, — женщина миленько улыбается, по ее синей радужке искрой пробегает предвкушение. — Жду не дождусь этого дня. Она наклоняется ниже, задевая кончиком носа щеки Чонгука. Ее язык проводит по металлическому кольцу в его губе, а ладонь на его горле расслабляется, и легкое удушение сменяется ласковым поглаживанием по шраму от ошейника — в этом нет доброты, лишь очередная смена орудия ментальных пыток. Сохи перебирается к нему на бедра, усаживается, как на гребаный трофей, и притирается всем телом — мягко, но удушливее любого ошейника. Магия вновь не выворачивает кости, она будто бы мурчит, стараясь убаюкать бдительность. Заставила бы поверить, не будь Чонгук в постоянной обороне. Прижавшись грудью к его груди, Сохи долго смотрит ему в глаза, обжигая губы дыханием. Он чует давление ее взора, въедающееся приказом в его кожу, и в этот раз прибегает к магии Емвона, отрезая доступ путам контроля — блокируя их до того, как «сигнал» его достигнет. Сохи выдыхает ему в рот новый приказ, выдавая нюансы спланированной на ближайшие дни операции, и Чонгук едва удерживается от довольной улыбки, ведь женщина решила поступить именно так, как он предсказал, опираясь на ее характер. Все идет точно так, как надо. Когда Сохи его целует, Чонгуку приходится ответить уже по своей воле, но минутный дискомфорт и удовлетворенный стон женщины не тушат огня предвкушения в его оживающем сердце. Пара дней. Еще всего лишь пара дней. И он вернется домой. Мука нежностью Сохи длится еще четверть часа, которые Чонгук едва выдерживает, сняв контроль. Женщина все это время болтает о дальнейших планах, опустившись щекой ему на грудь ровно так, чтобы ухом слушать удары сердца. После очередного сказанного вслух приказа Чонгуку приходится переступить через себя, чтобы натурально сыграть нежность, пока он перебирает ее светлые волосы, отчаянно желая за них дернуть. Когда Сохи наконец позволяет себе пасть в объятия слабости, она его отпускает — не только потому, что он по легенде все еще служит Емвону, но и потому, что никогда не спит в его присутствии, здраво опасаясь, что однажды ему взбредет в голову выполнить обещания по ее убийству. Наскоро одевшись в форму слуги, Чонгук цепляет на тело маскирующие иллюзии, покидает покои Клинка Империи и наконец может свободно дышать. Он спускается на нижние этажи, чтобы наведаться в выделенную для Кики комнату, быстро привести себя в порядок и продолжить после бессонной ночи очередной выматывающий день. Но, прежде чем вернуться к долгу, Чонгук останавливается у одного из водопадов в той точке, где меж высокими зданиями различима полоска горизонта. Он с едкой ухмылкой наблюдает за тем, как занимается день — как первые розовые лучи разрезают синеву неба. Его пальцы подрагивают, он ощущает их кончиками холод — того самого метафорического блюда, которое не принято подавать прямо с огня. Осталось недолго ждать того, как один из следующих рассветов станет таким же багровым, как земля под ногами магов, которые будут выть в крови изувеченных близких. Тогда родится новая надежда. Тогда начнется Вторая Война Сирот.