Империя должна умереть

33 год Зенита Династии Ким

Пасть Пламени пышет огнем. Арена, расположенная на окраине Енхвы, скалится голодным зверем в ожидании традиционных игр, призванных накормить чхонхвагок кровью. Тэхен ежится плечами, кутаясь в утепленную прогулочную мантию, ведь здесь согревающие чары ослаблены, чтобы не резонировать с щитовым фоном. Он медленно ступает, опускаясь по крутым каменным ступеням между трибунами зрителей — к колодцу Чхонхвы, предназначенному для размещения бойцов. «Кратер» уходит вглубь земли, окруженный темными кристаллами по периметру, чтобы не пропустить магию к зевакам, а внутри устлан прожилками кристаллов светлых, чтобы своевременно подпитывать слабеющих воинов и обеспечиваться длительность раундов. Их сияние — болезненно-яркое — заставляет щуриться от подступающих слез. Взгляд Тэхена очерчивает расположенные по овалу места для жадных до насилия граждан, даже не пытаясь сосчитать точное количество — оно превышает пять десятков тысяч. Взор задерживается на императорской ложе в самом центре главной трибуны, огороженной от секторов для обычного и знатного люда слоями каменных стен и магии, — оттуда открывается лучший вид на побоище. В этом году игры, всегда проводимые незадолго до дня питания Великого Пламени, планируются куда масштабнее, потому что среди представителей правящей Династии затеряются гости чужой страны — тоже все сплошь высшего ранга. Значит, ожидается и куда больше смертей. Тэхен поджимает губы, вновь смотря вниз на приближающееся углубление в почве, которое через несколько дней впитает в себя литры крови и с пару загубленных ради приза жизней — на играх редко погибают бойцы, но все же и без казусов не обходится. Стоит полагать, что в этот раз последствия окажутся глобальнее, ведь и воинов отбирали из добровольцев всех сплошь сильных и агрессивных. Да и количество энергетических кристаллов увеличили в разы, чтобы впечатлить гостей. Зато жажда насилия в населении будет накормлена. Бойня на арене не любимая традиция Тэхена, ему не так уж приятно наблюдать за тем, как маги размазывают друг друга по песку почти что бессмысленно — животные под личиной людей стараются ради щедрой награды и популярности в толпе зевак. Но увы, это минимальные издержки, когда живешь в Империи, возведенной на костях, — солдаты и добровольцы, проводящие годы на бойне с врагами, не способны после существовать мирно. Им необходимо выплескивать куда-то агрессию, чтобы не находить ее выхода дома в обществе жен и детей. Это-то и происходит здесь единожды в год. Игры — что-то сродни тренировки, приближенной к реальным условиям. По крайней мере, так было заведено при правлении Династии Хаен. После пришествия к власти деда Тэхена арена много лет использовалась для того, чтобы публично казнить полукровок-преступников, выставляя их на бои за выживание против десятков магов, так что до сих пор приходится вкладывать много средств и разбиваться в лепешку в величественной организации, чтобы затмить мерзкую славу и вновь вернуть Пасти Пламени первоначальную функцию — компенсацию. Тэхен верит, что когда-нибудь в центр колодца Чхонхвы для зрелищной битвы смогут выйти полукровки и это больше не будет восприниматься обществом через призму последствий гражданской войны наказанием. Однажды. Тэхен поправляет ворот мантии, ощущая щекотку мехового ворса, призванного защитить от бури, если та вдруг разыграется. Спустившись к нижним рядам и выйдя на арену, по кругу очерченную защитным ограждением из темного чхонхвагока, он вновь оглядывается, ощущая, как за ребрами будто бы становится теснее. Песок под подошвой мягких кожаных сапог хрустит неприятно, словно под весом Емвона крошатся невидимые кости погибших тут бойцов. Сбоку от него застывают Чимин и распорядитель игр, позади — Сувон, у верхних рядов остались три солдата личной гвардии, прихваченные ради защиты, и однозначно где-то в тенях таится Нокт. Но Тэхен все равно не чувствует себя в безопасности. Он морщит нос от тонкого смрада пыли и жженого кварца, за которыми ему мерещится металлическая вонь крови. На протяжении многих лет вместе с навязчивыми снами о разноцветных радужках, светящихся преданностью и теплом, к нему приходит и ряд повторяющихся кошмаров. И один из них из раза в раз показывает Тэхену день конца Пасти Пламени. Сегодня тот приснился вновь. Озираясь по сторонам, Тэхен слишком живописно видит, как в ночи трибуны из белого камня пылали, а под обвалами кровоточило месиво из раздавленных тел. Он чует носом гарь будто бы вживую. Слышит плач женщин и крики детей. На языке горчит желчью. Тэхен передергивает плечами и прочищает горло. Он заставляет себя отвести взгляд от сектора, что снится ему всегда самым разрушенным — императорская ложа, под чьими обломками погребена правящая семья. — Сколько бойцов заявлено на представление? — интересуется он у распорядителя. — Сорок восемь, мой Емвон, — озвучивает внушительную цифру мужчина, немного склонив голову; в его темных волосах, не пропитанных энергией Великого Пламени, солнечные зайчики находят приют в щедрой проседи. — На финальный бой госпожа Чонволь предложила бойцов ордена Теней. Император посчитал, что это впечатлит гостей столицы, но велел спросить вашего позволения. Тэхен переглядывается с Чимином, и тот кажется не менее удивленным — его брови подлетают, а правый уголок губ нервно подергивается. Сохи решила показать всему миру мощь ее элитного подразделения? С чего вдруг? — Весь орден Теней? — уточняет Тэхен, нахмурившись. — За исключением лидера, — конкретизирует мужчина и нервно зачесывает упавшие на лоб пряди, косясь на наследника трона чуть снизу. — Госпожа Чонволь предлагала и его, но Владыка Пламени посчитал, что выпускать полукровку — не лучшая идея. — Верно, не лучшая, — соглашается Тэхен. — Точно не в этом году. Тут речь не только о том, что убеждения народа сделают бой Нокта с кем угодно предвзятым, даже если тот будет постановочным. Любой исход — и победа полукровки, и его проигрыш — пронесется по обществу, которому десятилетиями навязывали расистские убеждения, ненужными пересудами. Куда важнее еще и то, что среди зрителей будет Ксиаози. Одновременное с Ноктом появление в Пасти Пламени полукровного господина может усугубить настроение и так взволнованных граждан. — Я разрешаю ордену Теней принять участие в последнем раунде, только если они будут сражаться друг с другом, — распоряжается Тэхен, не собираясь позволять Сохи калечить других бойцов оравой кровожадных убийц. — Так и задумано, мой Емвон, — распорядитель вновь преклоняет голову, теребя бордовый рукав бархатной мантии, расшитой золотыми узорами. — Нокту приближаться к колодцу запрещено, — куда строже говорит Тэхен. — Он должен держаться на расстоянии ста пятидесяти метров. Минимум. Око его знает, как среагирует смесь темных и светлых кристаллов на Наследника магии. Тем более непонятно, как сам Нокт может использовать тяжелую энергетическую связку для питания собственных чар. Тэхену вновь кивают в согласии. Он двигается вперед под едва слышные шаги сопровождающих и сбивается с ровного дыхания, ближе подходя к центру колодца Чхонхвы, где прожилок разнооттеночного кристалла становится больше. Тэхену в силу кровной принадлежности не дано прочувствовать всю мощь магической ауры, однако даже его пробирает до костей гнетущий фон: шея покрывается колкими мурашками, а в слюне собирается металлический привкус, как бывает всегда, когда оказываешься слишком близко к концентрату сырой, необузданной человеком энергии. На красивое лицо наследника оседает настороженность хмуростью светлых бровей. — Насколько усилен магический запас? — сухо сглотнув, спрашивает он, чуя неладное. — На тридцать восемь процентов, — озвучивает запредельную цифру распорядитель игр. Он отшатывается, когда Тэхен резко к нему поворачивается, сужая глаза. Мужчина сорока пяти лет тупит взор и мнется, как малолетняя девчонка, переступая с ноги на ногу. — Чье распоряжение? — рявкает Тэхен раздраженно. — Императора, мой Емвон, — лепечет распорядитель, заламывая иссушенные возрастом пальцы. Тэхен вновь ищет ответы в мимике Чимина, но там лишь тот же шок, что тревожит его собственный разум, потому что решение Инсона не имеет ничего общего со здравостью. В Пасти Пламени и в предыдущие годы всегда поддерживался уровень энергии на грани, что превращало ежегодное состязание в весьма хлопотное мероприятие, ведь в процессе боев, когда магические всплески заставляют защитные барьеры трещать, приходилось тщательно следить за нагрузками, чтобы точно никто не пострадал. Выбор Императора сделал хрупкую систему откровенно рискованной. Способной рухнуть в любой момент, если хоть одна переменная выйдет из-под контроля. — Уменьшить мощность на двадцать процентов, — приказывает Тэхен не терпящим возражение тоном. — Но… — пытается возразить распорядитель, очевидно боясь перечить и ему, и Императору. — Я отменю игры, если приказ будет проигнорирован, — обрубает Тэхен. — Без должной безопасности арена не откроется. Ему плевать на то, как Инсон отреагирует на его решение, потому что даже самое скромное отклонение на массовом мероприятии, хоть как-то способное навредить любому посетителю, негативно скажется на репутации и Империи, и двора. А если, не приведи Око, что-то случится с гостями из Лянчьжоу… — Слушаюсь, мой Емвон, — все же сдается распорядитель и после разрешения идти глубоко кланяется. Он так и пятится, не разогнувшись, и, лишь отступив на десяток шагов, разворачивается, чтобы спешно уйти. Тэхен провожает его сгорбленную спину взором и, не одарив своих спутников и случайным взглядом, сам направляется к выходу с противоположной стороны арены. В гнетущем молчании они поднимаются к крайним по высоте рядам, и Тэхен замирает на широкой ступени, вновь смотря на Пасть Пламени с ракурса, откуда видна вся обширная территория. Ветер здесь куда сильнее, он тащит за полы мантии, так и норовя оторвать кусок побольше. Тэхена до дрожи пробирает плохое предчувствие. — Чимин, оставь нас с Сувоном наедине, — приказывает он, даже не посмотрев в сторону друга. Его взгляд прикован к императорской ложе, которая из-за темного оформления на фоне трибун из белого камня кажется распахнутой пастью хищника. Собирающегося Династию Ким с костями сожрать. Чимин без роптаний уходит к солдатам гвардии, что ждут их поодаль. Тэхен выдерживает с минуту молчания рядом с главным среди своих приближенных бойцов, размышляя о том, правильно ли собирается поступить. На него сильно давит тяжелая аура арены, в новшествах которой мерещится подвох, его трезвый разум жестко ранен жутким кошмаром, с самого утра подпортившим настроение. Все внутри него скручивается тревогой из-за ссоры Императора и Сохи и радикальных настроений у обоих. Тэхен не может доверять собственной семье. Может ли он верить своему лучшему солдату? Тэхен переводит взгляд на Сувона, задумчиво нахмурившись. Мужчина рядом с ним стоит, заложив руки за спину, его черная кожаная броня, на которой вышит безлучевой символ Солнца — личный знак гвардии Емвона, — тускло блестит во свете дня. Тэхен смотрит на резкие черты мужчины, что старше его на десять лет: на поджатые тонкие губы, которые редко расслабляются, ведь акустик всегда настороже; на острые высокие скулы, подчеркнутые худобой из-за постоянных тяжелых тренировок; на первые морщины — кару за сложные решения о чужих жизнях. Взор застывает на тонкой красной ленте, стягивающей пучок светлых длинных волос на затылке, — то самое неизменное в облике военачальника, сохраняемое четыре года после того, как Сувон потерял любимую женщину, а после едва не пал жертвой ошибки судебной системы. Сувон тоже поворачивается, выдерживает зрительный контакт и не торопит своего Емвона с приказами, смиренно ожидая. Тэхену очень не хочется думать о том, что этот человек может замыслить что-то против, ведь их доверие строится на таких вещах, которые предать для него — высшая низость. Не просто душу очерняющая, а натурально заставляющая ее гнить. Четыре года назад Сувон служил в близком круге преданных воинов Сохи, и та двигала его по карьерной лестнице, донельзя довольная чужими талантом и рвением. Она возносила его слишком быстро, что не понравилось другим ее военачальникам — никто не терпит конкурентов, когда речь идет о благосклонности Клинка Империи, очень уж много привилегий та дает. Сувона подставили. Сначала его женщина погибла в результате нападения — виновников так и не удалось найти, к сожалению, — а после убили несколько солдат, подчиняющихся самому Сувону. Завистники выставили все так, будто это он натворил дел, не выдержав тоски по любимой и стресса затяжной войны в соседнем государстве, ныне уже поглощенном Империей. Доказательства подтасовали так умело, что оспорить их у мужчины никак не вышло. Сохи поверила. По ее приказу провели военный трибунал, принявший единственно верное решение — публичная казнь. Жизнь Сувона бесславно оборвалась бы четыре года назад, не окажись Тэхен в нужное время в нужной точке пространства. Ту войну они вели с Сохи вместе, только держали два разных фронта: женщина разбиралась с массовой армией вражеской страны, Тэхен же со своей гвардией действовали исподтишка, подбираясь к правящей семье, славящейся магией быстрой регенерации. Тэхену с отключенным блокиратором даже подобие бессмертия побоку. В день казни Сувона он как раз наведался в лагерь сестры в сопровождении Чимина, ближайших солдат и с головой правителя государства, которую отрезал собственноручно, переворачивая ход войны. Они поговорили, обдумали вместе стратегию, позволяющую им подавить любое сопротивление в пару дней, и разошлись, собираясь быстро там закончить и вернуться домой. Тэхен нарвался на клетку Сувона случайно — просто проходил мимо и услышал скупой мужской плач. Он подошел ближе, посмотрел в затравленное лицо приговоренного и решил уточнить детали дела. Отчего-то Тэхен сразу поверил в невиновность Сувона. Сам до сих пор не может объяснить, откуда родилась такая убежденность — простое наитие. Ему хватило красноречия, чтобы, вернувшись к Сохи, уговорить ее провести дополнительное расследование. Пришлось, правда, вытерпеть от нее унижений наедине, но из ее палатки он вышел с решимостью найти истину. Ищейки Емвона и магические навыки Чимина не просто оправдали Сувона, уже через пару недель Тэхен предоставил Сохи целый список предателей из ее круга, которые возомнили, что имеют право водить госпожу за нос. Тогда казнили ее трех ближайших соратников, а Сувон, приняв скупые извинения Клинка Империи, ушел с нагретого места, отказался от врученных ему наградой за страдания привилегий и присягнул Тэхену, благодарный за спасенную жизнь. После всего, что тогда произошло, Тэхен не хочет даже случайной мысли допускать о предательстве именно этого мага. Однако… Сомнение скручивается в груди Емвона ядовитой гадюкой. Как водится в высших кругах власти, все же приходится пойти на риск. Тэхен достает из кармана в молочного оттенка рукаве прогулочной мантии тонкий диск сонджэ и подбрасывает его; Сувон отточенной реакцией перехватывает средство связи в полете. Он приподнимает брови, разглядывая плоский кристалл, на коем отсутствует маркировка принадлежности к общенациональной сети. Его пальцы на чхонхвагоке, созданном Чимином втайне даже от самого Императора, стискиваются до побелевших костяшек, когда он осознает тяжесть ответственности, ведь подобные подпольные экземпляры существуют вне закона и предназначены исключительно на ситуацию угрозы национальной безопасности, идущей прямиком с высших ступеней властного эшелона. Этот сонджэ не соприкасается с ментальной сетью, он связан лишь со своим «братом-близнецом», потому его невозможно прослушать, обратившись к каналам шпионской паутины. Даже сам Чимин не в силах перехватить мысленный канал без прямого прикосновения, что Тэхен три года назад, когда они с другом только технологию придумали, очень тщательно проверил. Он всегда Чимину доверял, но все же предусмотрел пути отступления. Жаль, что не зря. Тэхен подходит к Сувону ближе, встает с ним рядом, задевая плечом плечо, и украдкой косится на лучшего друга, общающегося с солдатами с натянутой улыбкой. — Только для личной связи, — сжимая рукав мантии до треска натянутых швов, Тэхен понижает голос до шепота. — Никто не должен знать. — Понял, — Сувон не утруждается уточнениями и ловко прячет сонджэ в своем рукаве. — Приказ? — Несколько, — набрав в легкие побольше воздуха, Тэхен структурирует мысли в поток слов: — Проверь все последние распоряжения по обороне столицы и, если что-то менялось, узнай, что именно и по чьему приказу. Передай Араксис тщательнее следить за моей сестрой, обо всех ее встречах во дворце и за ее пределами мне должны сообщать в ту же минуту, — распоряжается он, упоминая имя девушки, которая внедрена в личные покои Сохи уже как три года «на всякий случай». — Юбина приставь к Ксиаози, но имейте в виду, что за ним уже следит орден Теней. Постарайтесь, чтобы они не вычислили постороннего присутствия сразу же. Мы должны удержать их в неведении как можно дольше. — Понял, — повторяется Сувон, кивая. — И еще одно, — Тэхен поворачивается к мужчине лицом и, перехватив настороженный взгляд, говорит крайне серьезно: — Если случится что-то масштабное, не лезьте на рожон. — Но, мой Емвон… — пытается возразить Сувон, пугаясь чужим настроем. — Сувон, — перебивает его Тэхен строже. — При рядовых диверсиях вы, как и всегда, вмешаетесь и защитите свою Империю. Но если что-то случится непосредственно со мной… — он делает многозначительную паузу, сглатывая тугой ком слюны, и обводит взглядом арену снова, ощущая, как волосы на руках поднимаются дыбом, раздражая. — Бегите, — его голос сипит, ему приходится прокашляться. Он опять смотрит на Сувона и приказывает: — Спрячьтесь в одном из наших тайных укрытий и ждите, ни с кем не контактируйте, кроме проверенных людей. Проверенных, Сувон, — последнюю фразу он произносит с нажимом. — Если я не дам о себе знать в течение месяца, действуй по своему усмотрению. Сувон хмурится, тянет паузу, но все же кивает — неуверенно, едва преодолевая внутреннее сопротивление. Тэхену самому горько от высказанного, но увы, приходится учитывать самые худшие варианты. Он надеется, что Сохи не пойдет на радикальные меры, чтобы избежать замужества, однако не может верить в оптимизм наверняка. Если Клинок Империи решится пойти против Императора открыто, первое, что она сделает, — нейтрализует Тэхена. И убьет всех, на кого он может положиться. — Речь только о личной гвардии, мой Емвон? — уточняет Сувон. Тэхен покусывает губу и нервно стучит каблуком, притоптывая на камне. В тринадцати его самых привилегированных солдатах он сомневается меньше всего, ведь каждый из них заработал место верностью, но все остальные, числящиеся в его ответвлении имперской армии… Многие из них перешли ему наследством от Сохи, кое-кто достался из преданных вояк деда после его смерти, так что ситуация с ними довольно сложная. Но и вершить судьбу страны, когда за тебя стоит лишь чертова дюжина человек… — Подготовь шестой и двенадцатый батальоны, — велит Тэхен, выбирая те группы, в которых точно нет никого, кто когда-либо служил Сохи — всех этих молодых ребят он набирал из добровольцев сам. — Не раскрывай им ничего, но сообщи о боевой готовности и обозначь путь отступления. — Точка ожидания? Тэхен задумывается, обнимая себя за талию правой рукой. Уткнувшись локтем левой в предплечье, он постукивает пальцами по губам. Спрятать тринадцать человек куда проще, чем полторы тысячи. Как же не вовремя он отправил шавок Сохи искать выживших сирот, собственным ртом озвучив две самые неприступные области страны. — Река Смерти, — велит он в итоге. Сувон шумно выдыхает, ведь местность близь этого водоема маги, несмотря на то, что в религию полукровок верят не особо, предпочитают сторониться — там всегда мерзко воняет, царит мрачная атмосфера, а стоит к берегу приблизиться, и настроение стремительно валится вниз. Идеальное укрытие, если так подумать. Хорошо, что Тэхен не вспомнил о нем на собрании Совета. — Понял, — выдыхает Сувон смиренно, но не утаивает легкой дрожи в пальцах от страшных перспектив. — Мне стоит знать что-то еще? Тэхен чуть дрожит уголками губ, слабо ему улыбаясь, но эта ободряющая эмоция совсем не затрагивает глаз. — Все, что тебе стоит знать, уже сказано, — отвечает он мягче. — Свободен. Позови Чимина ко мне. Все нутро Тэхена бастует против того диалога, что еще ему предстоит. Пока он ждет смены собеседника, его пальцы теребят рукава мантии, а разум подбирает верные слова. Когда Чимин застывает рядом с ним плечом к плечу, устремив взгляд к колодцу, Тэхен еще некоторое время молчит, ведя внутреннюю борьбу. Империя побеждает. — Чимин, — Тэхен медленно поворачивается к лучшему другу. — Я могу тебе доверять? Веки Чимина широко распахиваются. Он тушуется, прокашливается и ерошит короткую челку, отбрасывая ту со лба, но ветер ему мешает, тут же швыряя пряди обратно в нахмуренное лицо. — Глупый вопрос, — его голос звучит без привычных веселых нот, которым он не боится бросать своему Емвону дружеский вызов, когда они остаются наедине. — Я на твоей стороне. — Действительно? — Тэхен давит интонациями и поступками — тоже — давит. Он демонстративно достает из кармана в рукаве тонкий перстень с темным чхонхвагоком, напитанным магией так, чтобы сокрыть его мысли от любого ментальщика, и цепляет его на мизинец. Мимика Чимина каменеет, ведь для него жест — худшее оскорбление. Подобный аксессуар есть у ограниченного числа людей в Империи: только у Императора и нескольких архимагов, для остальных возможность сокрыть мысли от главного шпиона страны возведена в дефицит искусственно, чтобы никто не мог спрятать дурных дум от властей. — Что задумала моя сестра? — спрашивает Тэхен прямо. — Ты прекрасно знаешь, что я не могу читать ее мысли, — Чимин защищается, его интонации звучат грубее. И да, вопрос ментальной слежки за Сохи ими уже неоднократно обсуждался. Так уж вышло, что Клинок Империи принципиально не носит какие-либо блокирующие аксессуары, предпочитая использовать щитами людей. И против Чимина у нее выход тоже нашелся — один из членов ордена Теней, который, насколько Тэхену известно, какой-то дальний родственник Чимина по отцовской линии. Личность самого мага тщательно сокрыта, но природу сил распознать удалось — внедрение чужеродных мыслей. Именно этого солдата Сохи, прибывая во дворец, всегда держит рядом с собой. Тэхену неизвестно, кто это именно из постоянной свиты сестры, но он давно знает принцип — стоит Чимину хотя бы попытаться залезть госпоже в голову, как ему вручают на ментальном блюде обманку. Чимин физически не может пробиться через эту оборону и остаться незамеченным. Если верить ему на слово, конечно. Тэхен с недавних пор не верит никому. — Ты не сказал мне о браке, — говорит он с претензией, ведь знает точно, что Чимин подслушивал мысли вражеского Императора. Чимин вздыхает тяжело, опять ерошит остриженные волосы, и так растрепанные ветром. — Представь себя на моем месте, Тэхен. Он редко употребляет имя наследника полным, не козыряя ироничным «мой дорогой Емвон», и это заставляет еще сильнее насторожиться. Как и уставший тон, утративший любые намеки на вызов. — С одной стороны ты — мой лучший друг. С другой — Император, страна и клятва, — чеканит Чимин размеренно. — Я не могу докладывать тебе о каждой дворцовой интриге, к которой меня подключают. Твой отец не посмотрит на мое положение, если воспримет мои беседы с тобой предательством государства. — Я и есть государство, — цедит Тэхен сквозь зубы. — Ты — будущее государство. А он — мой нынешний правитель. Я пытаюсь быть тебе верным. Я делаю все, что в моих силах, чтобы служить тебе и при этом не нарушать его законы, — Чимин опускает голову и слабо ею покачивает из стороны в сторону, тяжело вздыхая. — Но твои сомнения в Императоре — это политическая игра. А мои, — он вскидывается, вновь устанавливая зрительный контакт, — прямой путь на плаху. Его плечи опускаются под тяжестью озвученного признания. — Я никогда не допущу, чтобы ты пострадал… — Ты не всесилен, мой дорогой Емвон, — с горькой улыбкой говорит Чимин. — Я бы хотел, чтобы это было так, но увы, — он разводит руками. — Мне приходится слушаться его, чтобы в будущем служить тебе. Чтобы я мог до этого будущего дожить. Тэхен царапает язык о клыки, с нажимом проводя по верхнему ряду зубов, и уводит взор к Пасти Пламени, стараясь заглушить физической болью то, что творится внутри. Он хочет верить. Всей душой. Но… — Поклянись мне Чонганом, — требует он, больше не радуя друга взглядом. — Поклянись, что не причастен к попыткам развалить мою страну и скажешь мне, если ситуация будет критической. Чимин долго не отвечает. Он следит за бегом густых облаков по ясному небу и хмыкает безрадостно, похоже на самом деле недоверием задетый. Но когда сухой ответ все же звучит… — Клянусь, что каждое мое действие служит на благо Империи. …Тэхен все равно ему не верит.

* * *

Мысли о возможном предательстве абсолютно всех близких не просто давят, они жужжат в голове роем пчел и забивают легкие комьями пепла. Тэхен поднимается по каменным ступеням дворца, морщась от пульсации в висках, и в стенах ему мерещатся враги — вся магия вокруг пропитана чужими решениями, ему сейчас ничего не принадлежит. Даже те люди, что встречаются на пути и тут же тормозят, чтобы отвесить глубокий поклон, — все они могут держать за спинами нож в ожидании удобного для удара мгновения. Тэхен скользит по ним остекленевшим взглядом, не видя лиц — лишь пятна придворных одежд. Пальцы в карманах мантии сжимаются до боли, ткань трещит под ноющей в костяшках хваткой, и Тэхен ловит себя на мысли, что остро нуждается хоть в чем-то — в крохотной точке пространства, где он сможет все контролировать. Где ему не придется ждать нападения из-за угла, бесконечно просчитывать чужие ходы и сомневаться в честности первого встречного. Ему нужно немного времени, чтобы перебороть этот едкий страх перед грядущим и выйти к людям с уверенностью, застывшей в красивых чертах. Тэхен не знает, почему накрыло так резко, ведь ему привычны дворцовые интриги, где каждый маг каждую минуту каждого дня лукавит, стараясь отжать себе побольше места под солнцем. Просто… Еще ни разу в жизни Тэхену не казалось, что врагами могут оказаться абсолютно все люди его окружения. И тем более никогда на кону не стояло так много. Он никак не может отделаться от плохого предчувствия, знаменующего конец его привычного существования. Дверь в его покои захлопывается со стуком, звучащим куда громче, чем следует, и тишина обрушивается на голову плотно и вязко, почти осязаемо. Тэхен приваливается лбом к прохладному дереву, прикрывает глаза и не двигается, глубоко дыша, но напряжение в плечах не отпускает, а тело тонет в усталости. Тяжелая мантия, лишняя в утепленном магией центре столицы, тянет вниз, будто сшита кольчугой из свинца. Поперек глотки застревает горький ком разочарования. Вдохнув как можно глубже, Тэхен размыкает губы и медленно выдыхает, стараясь успокоить сердцебиение. Он крупно вздрагивает, когда позади него раздается тихое: — Мой Емвон… Тэхен открывает глаза не сразу, сначала он лишь немного ведет головой влево, пытаясь себя убедить, что ему показалось. Однако шорох одежды ему не мерещится, и, стоит ему повернуться на звук, взор тут же выхватывает фигуру у дальней стены его спальни — сбоку от кровати, сжавшись ближе к углу. Суа прячется в полутени, куда не дотягивается свет из окон из-за болтающихся по бокам занавесок. Ее бледная кожа кажется позеленевшей, почти прозрачной. Она смотрит на Тэхена украдкой, заведомо склонив голову, ее хрупкие пальчики нервно теребят подол служебной голубой рубашки. Плечи девушки сведены, она пытается казаться еще меньше обычного, и в этом так много нового, непривычного. За полгода работы в его личных покоях и бесчисленные ночи, проведенные в его постели, Суа успела растратить робость и раскрепоститься. Она хорошо старалась, пытаясь соответствовать запросам своего господина, ведь Тэхен, помимо милых мордашек, всегда отдавал предпочтение людям с характером. Он много месяцев не видел эту отвратную скромность в привлекательных чертах его бывшей фаворитки. Сейчас Суа, лишенная игривой податливости, показывает полное отсутствие уверенности в своих действиях и гадкий первобытный страх перед сильным. Она вжимается в стену, будто хочет врасти телом в изящную кладку, а ее ресницы мелко подрагивают, танцуя рваными тенями на впалых щеках. Паника за государственные решения отступает. Фокус Тэхена сужается до крохотной точки — замершей у постели фигуры, которую в его покои никто не приглашал. — Как ты вошла? — голос Тэхена искрит холодом; он медленно ведет плечом, сбрасывая оцепенение. Суа крупно вздрагивает. — Хиро заболел. Я напросилась принести вам обед, — отвечает девушка после короткой паузы, запнувшись на первом слове. Ее взгляд косится на стол у выхода с террасы, где уже подготовлена трапеза в ожидании того, как Тэхен пошлет за дегустатором и после пригубит поддерживаемые магией в тепле блюда. — Простите. И не наказывайте госпожу Хаюн, она не знает, что я задержалась, дожидаясь вас. Тэхен медленно отступает от двери, с жадностью бросаясь на возможность отвлечься от сложных дум чем-то вот таким совсем уж несложным — всего лишь хрупкая девушка, решившая нарушить приказ. — Я просил тебя больше меня не беспокоить, — говорит он все так же мерзло. Его поступь по мягкому ковру тиха, как у грациозного хищника. — Да, мой Емвон, — соглашается Суа, опуская голову ниже. Никакого вызова. Никакой лжи. Абсолютное. Отсутствие. Воли. Тэхен застывает в трех шагах от девушки, расправив плечи, и смотрит на нее открыто, не смягчая взгляда. Суа же, напротив, еще больше тушуется, сжимается, старается занять как можно меньше места. И отвечает взором с такой явной надеждой на милость, что от нее становится дурно. Тэхен медленно стягивает мантию, позволяет ткани соскользнуть по рукам на пол. Шорох тряпки в тишине звучит с громкостью магического гонга. — Зачем пришла? — интересуется он равнодушно, буквально физически чувствуя, как тяготы мира от него постепенно отступают и остаются за стенами личных покоев донимать кого-то другого. Суа громко сглатывает. — Я скучала по вам, — шелестит она тише ветерка в ясную погоду; ее губы розовеют, когда она проходится по нижней укусом. Тэхен хмыкает. Они не виделись всего каких-то дней десять, прошедших с тех пор, как миловидную девчонку сменил более миловидный парень, умудрившийся в итоге разжечь любопытство вовсе не своими талантами в постели. Тэхен мимолетно хмурится и отводит взгляд, чтобы осмотреться. А где, собственно, Кики? По времени должен быть здесь. — Я очень хочу вернуться, — мешает раздумьям Суа, вновь подав голос, который пищит, выдавая волнение с потрохами. Она говорит до зубовьего скрежета честно, чем Тэхена подкупает. Он отдает себе отчет в том, что ведется только потому, что неделя на его долю выпала паршивая, но… он отдает себе отчет и в том, что возможность отдохнуть от государства, увлекшись ненадолго кем-то настолько прозрачным в поступках, не такая уж и скверная идея. Тэхен так редко позволяет себе по-настоящему отключаться от всего. — Я предупреждал тебя, что наша связь не навсегда, — напоминает он о том, что говорил Суа в самом начале их «отношений» — в первый же раз, когда они тяжело дышали на взбитых страстью шелковых простынях, он честно ей сказал, чтобы она не рассчитывала на что-то серьезное. Романтика в кругах правящих персон — понятие лишнее. — Предупреждали, мой Емвон, — соглашается ожидаемо Суа, и ее предсказуемость — она как обезболивающее на саднящую днями рану. Тэхен вальяжно подходит к девушке, с удовольствием отмечая, как ее дыхание сбивается, стоит пересечь границу личного пространства. Его пальцы касаются ее подбородка и чуть надавливают, отдавая молчаливый приказ смотреть в глаза. Девушке приходится сильно задрать голову, ведь мужчина куда ее выше — она едва доросла до его кадыка. Ее зрачки расширяются и практически скрывают разные оттенки радужки, будто она вдохнула веселящих порошков, а сочный рот приоткрывается, выпуская сбивчивый вдох. — Значит, ты не должна была приходить, — говорит Тэхен негромко и немного мягче, поглаживая большим пальцем нежную кожу. — Не должна, — голос Суа проседает, и она ведет языком по нижней губе, смачивая пересохшую кожу. — Но ты все равно здесь, — холод из его тона исчезает окончательно, тембр ласкает мягкостью бархата. — Здесь, мой Емвон, — ресницы девушки трепещут, а согласие она выдыхает так знакомо — как много дней назад, когда хотела доставить плотское удовольствие. Тэхен щурится, внимательнее рассматривая внемлющие любому его слову черты, и Суа, переборов смятение, делает крохотный шажок вперед, проверяя границы дозволенного. Тэхен не отступает. Он лишь чуть тверже сжимает пальцы на ее подбородке и спрашивает еще тише: — Зачем ты пришла, Суа? Девушка делает паузу, нужную на глубокий вдох, и, прикрыв глаза, выдыхает кроткое: — Потому что принадлежу вам. Рой насекомых в черепушке утихает. В этом заявлении так много того, что Тэхену до дрожи в кончиках пальцев сейчас необходимо: ясное распределение ролей, где не нужно бесконечно все обмозговывать. Суа понятна. Она как упорядоченная система, которая не может дать ни единого сбоя и всегда будет действовать так, как приказали. Ни единой возможности ослушаться. Когда Тэхен отступает, Суа распахивает веки, и в ее тусклых оттенках глаз нет прежней уверенности. Она откровенно боится того, что сказала лишнего, и даже это приносит непомерное удовольствие — в девушке нет и намека на попытку им манипулировать, одно сплошное чистое подчинение. И обычно Тэхен подобное принимает должным, но не чувствует нутром. А сейчас неидеальное, а потому искреннее поведение Суа успокаивает его внутренние бури. Он отходит к креслу у стола, присаживается в него, раскидывает руки по подлокотникам и смотрит на девушку снизу, наслаждаясь ее покорностью. — Ты же понимаешь, что ничего не изменится? — спрашивает он без былого холода в тоне, но все же по фактам. Тэхен не собирается давать девушке пустые надежды — она для него этап пройденный и малоинтересный. Лишь короткая передышка перед тем, как он вновь ринется в бой за устойчивость системы куда более сложной — Великой Империи Хаен. — Да, мой Емвон, — Суа опять начинает теребить подол рубашки, натягивая ткань так, что она плотно ложится на грудь, подчеркивая некрупные, но красивой формы округлости. — Тебе придется уйти обратно на кухню, — Тэхен утыкается в подлокотник рукой и подпирает щеку кулаком; длинные пряди волос, не собранные шпилькой-канзаши на затылке, сползают по плечу, щекоча через тонкую ткань рубашки. — И ты больше не станешь нарушать мой приказ, пока я сам тебя об этом не попрошу. Девушка кивает — медленно, но без тени сомнений. Жужжание мыслей-насекомых окончательно смолкает. А контроль — вот он, приятно ложится эфемерным ощущением уверенности в пальцы. — Подойди, — говорит Тэхен тихо. Суа делает первый шаг осторожно, опасаясь, что остановят. Следующий выходит смелее. Когда расстояние между ними исчезает, Тэхен чуть подается вперед, отрывая лопатки от спинки кресла. Он смотрит девушке в глаза, которые из-за положения лишь немного выше, и гладит по щеке. Суа жмурится, закусывает нижнюю губу и ластится к подаренной нежности, а Тэхен бегает взором по ее чертам, вспоминая. Его бывшая личная служанка хороша собой — не так красива, как Кики, но куда привлекательнее многих других. Когда он увидел новенькую полукровку из прислуги на кухне, он был сражен. Когда заработал милостью искреннюю улыбку, впервые за долгое время почувствовал себя кому-то по-настоящему нужным. Стремная компенсация, наверное. Но когда Суа вновь смотрит на него прямо, сверкая преданной нежностью в расширенных зрачках, моральная составляющая уходит на задний план. Остается только это ощущение — тихого человеческого восторга. И полное отсутствие проблем. Тэхен смещается ладонью и проводит большим пальцем по пухлой нижней губе девушки, немного оттягивая. В глотке сохнет, организм отзывается скорее по привычке, чем из искреннего желания, но и этого сейчас достаточно. — Докажи, — срывается с его языка хрипло. Суа замирает на пару секунд, распахнув веки. Но потом смиренно кивает и оседает к его ногам на колени, почтительно склонив голову. Это совсем для них не ново, все же они изучали друг друга многие месяцы, находя самые вкусные точки. Девичьи ладони скользят по бедрам Тэхена заученно, с нажимом ровно там, где тело реагирует, посылая теплые искры в пах. Он откидывается лопатками на спинку кресла и наблюдает из-под опущенных ресниц за тем, как Суа трется о него щекой, подбираясь пальцами к завязкам темных брюк. Ткань шуршит, обнажая полувставший член, и Тэхен медленно выдыхает через нос, чуть запрокинув голову. Касания Суа ладонью по нежной плоти заученные, правильные, они ровно такие, как ему нравится, но удовольствие не такое резкое, как было тогда, когда девушка ему действительно нравилась. Физически его процесс не захватывает даже тогда, когда головку обволакивает жаркая влага, а тонкие импульсы наслаждения ползут по телу вместе с шорохом сминаемой на бедрах ткани брюк. Скользящие по члену вниз губы приятны, как и было всегда, Суа выглядит невинно-развратно, но Тэхен в этом всем не тонет. Вплетая пальцы в распущенные, опускающиеся ниже скул темные волосы полукровки, он не раздражается тем, что ожидания удовольствия от нее больше не оправдываются — он просто констатирует это с холодной ясностью, несильно надавливая ей на голову, чтобы взяла глубже. В технической правильности отсоса, которому Суа научили, есть особое очарование. Девушка послушно опускается ниже и сглатывает, даря сладкое ощущение контроля. У Тэхена в горле сохнет безбожно, а дыхание сбивается. Мычащий стон пускает по стволу вибрацию, стираемую отработанным движением горячего языка, и становится жарко. Тэхен наблюдает за Суа внимательно, ублажая побитое эго тем, как она старается, чтобы сделать ему хорошо. Как она смотрит на него затянутым поволокой взглядом и давится, но покорно заглатывает глубже, царапая ногтями ткань лишь немного приспущенных брюк. Такая хорошая — очень хочет угодить. Тэхен сильнее сжимает ее пряди, заземляясь. Он полностью отключается от беспокойных мыслей, концентрируясь на телесном. Уголок его губ вздрагивает, поднимаясь, когда девушка послушно позволяет насадить себя на член грубее, проталкивая головку в глотку глубже. Она давит в себе рвотные позывы, стонет громче; с ее ресниц срываются крупные капли слез, и даже в них столько преданности, что ни одной величиной не измерить. В комнате пахнет подаренным им же Суа парфюмом и терпким ароматом возбуждения, которые напрочь вытесняют из легких вонь пепельного разочарования. Тэхен прикрывает глаза, ощущая, как под ключицей нагревается противозачаточная руна, готовая вот-вот припечь. Он направляет движения Суа, заставляет ее ускорится, и ее задушенное мычание вместе с влажными звуками слюны полностью заглушают участившееся мужское дыхание. Но все они глохнут, стоит уловить посторонний звук. Веки Тэхена распахиваются резко, ведомые инстинктами охотника. И взгляд тут же утыкается в «гостя», чье присутствие изначально потерялось в жадных движениях ртом и задушенных стонах девчонки. Кики стоит в проходе в соседнюю комнату, ровно на границе света и тени, и безотрывно наблюдает за хозяином, смотря ему в лицо — ни сантиметром ниже. Стоит ему увидеть, что Тэхен его заметил, и на его губах расцветает усмешка — ядовитая, резкая, как лезвие, приставленное к глотке. Он и не думает проявить тактичность и удалиться, а просто чуть смещается вбок, опирается спиной о стену и скрещивает руки на груди, продолжая наблюдать. Он стоит там, куда свет из окон практически не добирается, и при желании его можно было бы потерять в тенях, если бы не горящие разными оттенками угли радужек вокруг расширенных зрачков. Пульс Тэхена, до этого лишь немного разогнавшийся, резко подскакивает, отбивая рваный ритм в висках. Пальцы в волосах Суа стискиваются почти до боли, но он даже этого не замечает, застывая взором на том, кто настолько нагл, чтобы бросать вот такой отчаянный вызов. Воздух греется, искрит, а механическое, стерильное удовольствие прокатывается липким жаром вдоль позвоночника. Холодное наслаждение покорностью внезапно сменяется резким, болезненным толчком крови в паху, в глазах мутнеет, а с губ Тэхена срывается грудной стон — свидетель первобытного возбуждения. Суа ничего не замечает. Поощренная реакцией хозяина, которая к ней самой не имеет никакого отношения, она еще больше старается, надеясь угодить. Но Тэхену ее покорность без надобности, ведь острый взгляд напротив вкупе с косой усмешкой и склоненной набок головой все внутри стягивает, делая удовольствие остроты бритвы. Все сливается. Горячие губы Суа, холодный воздух комнаты и обжигающий, полный дерзости взгляд. Тэхен стонет, вскидывает бедра и заставляет девчонку давиться, глубоко вдалбливаясь в погоне за сокрушительным оргазмом. Он отвлекается от разноцветных, пылающих непокорностью радужек, сползает взором ниже, застывая на губах. Удовольствие разноцветными вспышками ослепляет, стоит Кики, не теряя уничижительной ухмылки, провести по нижней языком. Тэхен опускает веки и оставляет в покое скальп девушки, утопая в хлынувшем по мышцам спокойствии, освежающем голову. Проблемы возвращаются вместе с тем, как захрипевшая девушка, оглушительно кашляющая, успокаивается, вторя утихающему сердцебиению. Тэхен хотел напиться покорностью. Но характер все еще цепляет его куда больше. — Мой Емвон, — зовет сипло Суа, до сих пор ничего не заметив. А потом она жалко всхлипывает, когда за ее спиной Кики прочищает горло, маскируя смешок фальшивой физиологической потребностью. Пряча член обратно в брюки, Тэхен с любопытством следит за тем, как полукровки схлестываются взглядами. Девушка откровенно пугается, оседает на задницу и прикрывает рот ладонями, забыв стереть с щек слезы, которые пуще прежнего капают с ресниц. Кики же смотрит на нее так, будто она расчленила всех его близких собственноручно. — Можешь идти, — велит Тэхен, поднимаясь. Девушка поворачивается к нему резко, дует губы обиженно, но это совсем ничего в нем не трогает. Переживет. Насекомые под костями черепа все еще молчат, несмотря на то, что проблема в виде Кики напомнила о себе. Пока Суа, подорвавшись с пола, со всхлипами удаляется, Тэхен невозмутимо поправляет одежды, краем глаза следя за Кики, который, в отличие от своей кровной «сестры», двигаться не спешит. Еще бы он сейчас посмел. Мальчишка так и стоит у стены, поджаривает пристальным вниманием наследника трона, а у того под кожей искры — жгучие, жалящие, тепло внизу живота подогревающие. Тэхен лениво ведет по вороту, стряхивая невидимые пылинки. Приведя себя в божеский вид, он смотрит на слугу и хмыкает — тот все еще пялится так, словно присутствует на разыгранном чисто для него юмористическом представлении. Тэхен медленно ступает, подходя к полукровке, но Кики и не думает шелохнуться, он цепко следит за хозяином, но кажется расслабленным, не ждущим наказания. Шагов не слышно, лишь одежда тихо шелестит вместе с шепотом занавесок, шевелящихся ветром. Полукровка даже не моргает, он голову к плечу склоняет, рассматривая наследника трона как что-то любопытное — зверушку неизвестную в клетке, к примеру. Это тянет усмехнуться. Занятная попытка поменяться местами. Оказавшись лицом к лицу, Тэхен изучает вблизи черты Кики с легкой улыбкой. С собой он старается быть максимально честным, потому признает, что порадовался бы, окажись на коленях перед ним не Суа. Но есть нюанс. Тэхен гладит щеку Кики, проводя костяшкой указательного пальца под тонким белым шрамом. Он прослеживает этот жест обманчивой ласки, резко снова вскидывает взор и, ошпарившись о разгоревшиеся разноцветные радужки, придавливает горло полукровки острым лезвием короткого ножа, молниеносно вытащенного из тайного кармана в рукаве. Тэхен прицокивает языком не просто раздраженно — зло. Кики не удивляется, впрочем. Его губы растягиваются глумливой улыбкой, когда он немного приподнимает голову, открывая больше доступа. И великое Око Чонгана, это заводит похлеще умелого рта девчонки, пропавшей из поля зрения с громким хлопком двери, заглушившим рыдание. Тэхен не игнорирует чужое желание играть в поддавки и вдавливает клинок сильнее — до первых капель полукровной жизни. — Кто тебя послал? — шепчет он. Тэхен приближается лицом к лицу так близко, что почти касается Кики лбом; обоняние вместе со сладковатыми ароматами мыла раздражается тонкими нотами металлического и соленого — пущенной на глотке крови. Кики на миг прикрывает глаза и шумно тянет носом воздух с таким блаженным видом, будто откровенно наслаждается запахом свеженькой раны. Его веки распахиваются, а брови вздергиваются в немом посыле вроде: «Ты серьезно?». Тэхен тихо хмыкает, совсем не уверенный, что его обманули не только в случайности их встречи, но и в чужой неспособности говорить. — Сам расскажешь или отдать тебя моей гвардии? — угрожает он, не повышая тон, но вжимает клинок сильнее, обозначая важность сказанного. Чхонхвагок в рукояти ножа загорается, подпитываясь магией, и по лезвию пробегается синяя искра, оставляя на коже Кики рядом с порезом розоватый след ожога. Полукровка же опять и бровью не ведет. — Я дам им полную свободу действий, — обещает Тэхен, мысленно кривясь от воспоминаний того, насколько солдаты его гвардии бывают жестоки, если отменить для них правила гуманности. — Они тебя не пощадят. По клинку вновь искрит магия, и запах крови становится гуще, в него вмешивается вонь поджаренной плоти. Но ни угрозы, ни физические воздействия на Кики не производят нужного эффекта. Губы полукровки подрагивают, он раскатисто смеется, прикрыв веки; на его пушистых ресницах собираются капельки слез. А когда он, утихомирившись, вновь смотрит Тэхену в глаза, в его радужках еще ярче полыхает яркая клятва ярости. И он подтверждает подозрения Тэхена о фальшивой немоте, касаясь своей глотки мимолетно; пальцы скользят вдоль клинка — нарочно медленно. — Ну попробуй, — шелестит Кики пискляво и кривится. Он коротко мотает головой, вновь давит на горло и закашливается. Тэхен отводит нож немного, чтобы дать свободу, но не далеко — оставляет себе шанс молниеносно среагировать. Кики же этого будто не замечает. Прочистив горло, он бубнит сбито: — Ебаные акустики. Тэхен сжимает рукоять клинка сильнее, ощущая выступившую на ладони влагу, к концу ругательства голос узнавая. Святое Око Чонгана. Нокт — а никакой не Кики, — переведя дыхание, лениво отрывает лопатки от стены, но так и остается стоять в радиусе удара, гадко ухмыляясь. — Попробуй натравить своих солдат на меня, — выдает он хрипло. — И клянусь своим Богом, через пять минут от твоей гвардии останется только память. Картинка не просто складывается, она идеально схлопывается, и Тэхену стоит огромных сил не показать то, насколько итог его разочаровывает. Теперь в кандидатах тех, кто мог послать полукровку за ним шпионить, остается всего двое и оба — ближайшие представители его семьи, гребаный правительственный фундамент. Заговор перестает быть простым подозрением, младший из властвующих Кимов уверяется в том, что за его спиной творится что-то непоправимое. Что-то, что грозит Империи потерей целостности. — Сними иллюзию, — требует Тэхен, отшатываясь. Отступая, он бросает клинок на стол у окна, ибо прежде, чем вновь спрятать его в карман, хорошо было бы очистить от грязной крови, которая оставляет следы на дереве, проскальзывая со звонким стуком. — Я слышал, что тебе нравятся красивые мальчики, — ерничает Нокт. Обернувшись через плечо, Тэхен отслеживает, как полукровка лениво потягивается и небрежно потирает глотку, размазывая пару капель алого по светлой коже под сильно выступающим кадыком. — Мне не нравится, когда мне дурят голову, — холодно отвечает он, и в него вновь мечут хлесткий взгляд, призванный прожечь дыру в наследнике престола насквозь, если бы был напитан магией. Тэхен выдерживает вызов в чужих радужках с легкостью. — А это карма, мой дорогой Емвон, — хмыкает Нокт и подходит к комоду. Успевший за много дней уборки изучить территорию парень выдвигает второй сверху ящик. Дерево тихо скрипит, и Нокт, не отрывая взора от хозяина комнаты, вслепую нащупывает что-то в идеально ровном порядке нужного хлама. — Ты не будешь дымить в моей спальне, — рявкает Тэхен следя за тем, как незваный гость, закрыв полку, беспардонно щелкает крышкой стащенного у него же портсигара, двигаясь к выходу с террасы. — Да? — наигранно удивляется тот и, сунув в рот самокрутку, пинает кресло, чтобы то встало спинкой к углу. Упав на мягкую обивку, полукровка щелкает пальцами, подпаливая табак искрой Великого Пламени. — А разве после секса не положено курить? — спрашивает он с ухмылкой. Склонив голову набок, он демонстративно выпускает тонкие струйки дыма носом — к счастью, не своей вонючей дряни. Ведет себя как хозяин положения. Недолго думая, Тэхен концентрируется на самокрутке меж пальцев Нокта и, прибегая к Великому Пламени тоже, за миг превращает ее лишь в осыпающийся на ковер пепел и жгущий фаланги ожог. — Ауч, — говорит Нокт, но в этом совсем не слышится стона боли. Впрочем, вряд ли тот, кто провел годы в первых рядах на войне, остался к таким вещам не терпим. Он лениво отряхивает брюки от серого порошка, но больше не пытается запятнать общество Емвона столь мерзким неуважением, а просто отбрасывает портсигар на стол; плоская коробочка проезжается по дереву и тонко звякает, столкнувшись с лезвием, изгвазданном в его же крови. Тэхен не торопится начинать его допрашивать, ведь на охоте спешка уместна только тогда, когда ты дичь уже преследуешь, а у них далеко не та ситуация. Изящным движением он вытаскивает из волос шпильку-канзаши, удерживающую боковые пряди в замысловатом узле на макушке. Тэхен размеренно подходит к столу, прочесывая пряди, и, убрав украшение на стол, рядом с ним аккуратной кучкой складывает тиару. За ним пристально наблюдают, он чует чужое внимание кожей, но ведет себя невозмутимо, наливая в бокал принесенное Суа к обеду вино, поддерживаемое на уровне комфортной для него — немного прохладной — температуры. Плавно усаживаясь в кресло, Тэхен на удачу оказывается ровно напротив Нокта, избегая бессмысленного соревнования в том, кто же первый устанет от напряжения в шее от неудобного поворота и подстроится. Пригубив вязкого бордо, Тэхен широко разводит руки по подлокотникам, закидывает ногу на ногу и холодно требует: — Снимай. Иллюзию, — он тут же мысленно прикидывает и с нажимом уточняет: — Все. Тэхен медленно покачивает бокалом, позволяя вину биться о стеклянные грани волнами, пока он сам давит надменным взглядом на собеседника, ожидая. Нокт хмыкает, тянет с пару десятков секунд, которые напитываются напряженной тишиной, и потом выполняет приказ, все же пропихивая свои условия. И правда достойный противник. Все случается ровно так, как Тэхен предвкушает, мысленно с собой договорившись, что облик Кики Нокту подходит куда больше того, что ему показали ранее. Невзрачная внешность, продемонстрированная ему несколько дней назад, ощущалась срезанной с чужого тела, теперь же… Все так, как быть должно. Тэхен ничего не говорит, наблюдая за тем, как воздух рябит подобно тому, как бывает от жара над пламенем. Черты лица «Кики» практически не меняются, разве что становятся не такими вылизанными — немного заостряются, кое-где проваливаются впадинами природной истощенности и темнеют синяками под глазами от недосыпа. Тут и там вырисовываются серьги пирсинга, которые на ощупь до этого не чувствовались, похоже, из-за какого-то ментального миража. Язык Нокта цепляет спираль в уголке губ заученной привычкой. Единственным, что становится сверхнеожиданным, — обнажившееся от магии горло. Тэхен хмурится, цепляясь взглядом за застарелые порезы по коже, которые отчего-то приобрели черный оттенок шрамов, выдавая какое-то магическое вмешательство. Но не они самое любопытное. Похоже, во времена Войны Сирот Нокт не просто снял ошейник, выбираясь из рабочего лагеря, — он и не мог, ибо те блокираторы, которые сменили прошлую версию после Дня Великой Расплаты, не поддавались ничьей энергии, кроме уполномоченных чистокровных. Судя по толстой полосе ожога, опоясывающего жилистую шею, и оставшиеся прямо в коже потемневшие прожилки металла, Нокт этот рабский аксессуар расплавил — прямо на себе. Это какая же должна быть силища? Несмотря на неожиданное открытие, Тэхен ощущает все увиденное удивительно уместным. Нокт не так миловиден, как Кики, но он все еще хорош собой, вопреки усталости и шрамам войны. Теперь при взгляде на Наследника магии нет никакого диссонанса. Таковы идеальные хищники — яркая привлекательная оболочка и кровожадная ярость под «шкуркой». Довольный увиденным, Тэхен смачивает губы вином и интересуется будто невзначай: — Почему остался? — Люблю тройнички, — Нокт сверкает улыбкой, вальяжней раскидываясь по креслу. Он поднимает левую ногу на сиденье, упирается в него ступней и роняет на колено ладонь — именно ту, где по кисти россыпь черных точек пирсинга рассказывает о многолетнем насилии Сохи. — И мне было интересно, как ты поступишь. Он скользит по собеседнику взглядом сверху вниз и обратно, намеренно задерживаясь в области паха; его нос морщится в неприкрытом отвращении. — И как я поступил? — невозмутимо спрашивает Тэхен, проводя кончиком пальца по краю бокала. — Как последняя сволочь? Тэхен слегка пожимает плечами, прежде чем напомнить: — Тебя никто не заставлял смотреть. — А я и не о себе, — Нокт щурится, его тон опускается, становясь жестким на следующих словах: — Ты можешь сколько угодно затирать про то, что она сама упала тебе в ноги, но важно только то, что ты был в курсе моего присутствия, а она нет. Знаешь, как поступил бы адекватный мужик? Реакция Нокта Тэхена забавляет. Быть может, он, как держатель власти, и ведет себя местами слишком разнузданно, но и этот полукровка, радикально судящий людей через призму собственного мировосприятия, ничем от него не отличается. — Просвети, — велит Тэхен. — Уведомил свою партнершу о том, что условия изменились, — предсказуемо пытается укорить Нокт. — Но ты ведь не считаешь, что ее эмоции важны точно так, как и твои. И я, и она для тебя просто предмет интерьера. — Ты поступил точно так же, — напоминает Тэхен о том, что в так называемом «тройничке» инициатором вуайеризма был вообще-то не он. — А я и не прячусь за фальшивой добродетелью, господин Хранитель Надежд, — Нокт проводит языком по внутренней стороне щеки, выдерживая паузу, чтобы просмаковать смыслы. — К тому же знаешь, кого я не люблю больше таких, как ты? — с ухмылкой спрашивает он, потирая обожженные пальцы друг о друга. — Тех полукровок, которые под вас прогнулись. Последнее он произносит, брезгливо сморщив нос; его кулак сжимается с такой силой, словно он прямо сейчас держит хрупкую шейку Суа, мечтая ее предательнице переломить. Тэхена пробирает смех. Он наблюдает за сидящим напротив парнем, наконец перестав ловить диссонанс от его облика, и вкрадчиво спрашивает: — Не считаешь, что звучит лицемерно? На губах — тех самых, знакомых, с симпатичной родинкой под нижней и спиралью пирсинга в уголке — расплывается истинно улыбка монстра. — Определенно да. Но опять же, — Нокт выдерживает паузу. — Я ничего о себе не отрицаю. В отличие от тебя. Тэхен губы поджимает, неожиданно вспоминая, как лишь утром Чимин клялся ему именем Чонгана. Тот, кого Емвон зовет «лучшим другом» много лет, прекрасно ведь осведомлен, как выглядит Нокт. Вряд ли ему настолько отшибло память, чтобы не распознать знакомые черты в том, кто назвался фальшивым именем. Стекло едва не трескается в ладони, и Тэхен как можно тише вдыхает полную грудь воздуха, стараясь унять взбрыкнувшую за ребрами ярость. — В первую нашу встречу Чимин сказал, что ты меня боишься, — с фальшивой задумчивостью бормочет Тэхен, пытаясь понять, связан ли его лучший друг непосредственно с Ноктом или врет, грязно играя в команде кого-то другого. — И никто во дворце не почуял твою настоящую силу, — приводит он еще один весомый аргумент. Каким-то ведь образом сидящий напротив парень смог притвориться слабаком, сокрыв энергетический фон от службы безопасности дворца, в которую пусть и на нижних ступенях проверок, но все же входят полукровки. Со смешком Нокт ерзает по креслу, усаживаясь удобнее. Он широко разводит ноги, небрежно роняет руки на подлокотники и расслабляется, ярко демонстрируя, что не нуждается в материальной опоре — ему хватает внутреннего стержня. Разительный контраст с «Кики», который играл в известную ему игру, но чувствовал неудобство из-за открытой спины. Нокт, прикрывший тылы углом и стенами по бокам, не боится, что его застанут врасплох. — Мне запрещено использовать на тебе любой вид магии, кроме разрешенных Императором. Он немного приподнимает одну ладонь, и на худощавом запястье задирается рукав, показывая и там черные шрамы, схожие с теми, что на шее — от какого-то магического клинка. Спустя миг поверх выпирающей косточки синим мерцают звенья энергетической цепи — клятвы, данной Инсону. — Что тебе разрешено на мне использовать? — напрягается Тэхен. — Только то, что необходимо для спасения твоей жизни, — поясняет Нокт. — Но я могу обойти это условие и показать тебе что-нибудь занятное, если ты дашь добровольное согласие, — продолжает он, медленно покручивая запястьем; Тэхен почти слышит звон той цепи, которая на руке полукровки едва заметно извивается, напоминая змею. — Если интересно, могу продемонстрировать, как я обманываю и твою подружку, и надзирателей дворца. То, как он следом смотрит на Тэхена — исподлобья, сузив глаза, — совсем не добавляет предложению доброжелательности. Тэхен едва подавляет натяжение мышц на лбу, призванных дать съехать бровям к переносице. Слишком много новых переменных, требующих, чтобы их детально обдумали. — Интересно, — его тон все же выдает настороженность, звуча выше обычного. Нокта, похоже, такая мелкая оплошность веселит — он вновь тихо посмеивается. Позы не меняет, глаза сильнее не разгораются, так и не скажешь, что ему приходится стараться для использования магии, которую Тэхен чует на себе буквально в следующую секунду — мышцы расслабляются, умные думы из головы напрочь выветриваются. Мир вокруг со всеми проблемами будто бы бесследно растворяется, оставляя лишь эйфорию. А потом его накрывает такой резкий страх, что дыхание сбивается. Пальцы Тэхена дрожат, ему едва удается удержать бокал, когда в голове слышится четко: «Подчинись». Ему совсем не хочется с внутренним голосом спорить. Еще миг, и эффект пропадает — бесследно, словно померещилось. Тэхен отставляет едва не оброненный бокал на стол и молчит, выравнивая дыхание — ему на это требуется целая минута. Он обтирает повлажневшие ладони о бархатную обивку кресла рядом с бедрами и вновь позволяет себе прижаться лопатками к спинке. Руки он сцепляет на колене левой ноги, закинутой на правую, и тесно переплетает пальцы, стараясь унять инородную дрожь. — Навязанный эмоциональный фон и подселение чужеродных мыслей, которые твой разум принимает за свои, — небрежно пожав плечами, информирует Нокт, первым нарушая тишину. — Связка способностей членов ордена. Я могу их смешивать под разным градусом и настроением. Именно так я семь лет подряд прячу свою суть от полукровок, приближенных ко двору, и именно так я заставил твою подружку обратить внимание на мою мнимую слабость, — его губы опять растягиваются глумливой улыбкой. — Тебе ведь нравится развращать невинность и хрупкость. А мне нужно было тебя заинтересовать. Сказанное Ноктом едко тут же толкает на гадкие мысли, ведь об этой черте характера Тэхен не так уж и многие в курсе. И вот они возвращаются к главному вопросу. — Кто тебя подослал? — интересуется Тэхен прямо, не юля. — Император? Или Сохи? — Тебе нужна правда или удобный ответ? — отвечает вопросом на вопрос Нокт. — Если хочешь правды, придется выполнить мои условия. — Я могу тебе приказать, — тон Тэхена холодеет, отдает мерзлыми нотами зимы, которую он всей душой ненавидит. Но, похоже, Нокту и стужа не страшна. — Приказы Императора для меня все еще выше твоих, — он дергает запястьем, напоминая о цепи. — Мне велено защищать твою жизнь. В формулировке нет ни слова о том, что я обязан вываливать тебе… — Наказывать в этой стране может не только Император, — обрывает его монолог Тэхен резко, будто ударом молота по наковальне. — И что ты сделаешь, мой дорогой Емвон? — совсем не тушуясь, спрашивает насмешливо Нокт, щуря один глаз. — Убьешь меня? Так вперед, я одиннадцать лет жду того прекрасного дня, когда кто-то все же решится меня прикончить. Вот только есть нюанс, — он миленько улыбается, касаясь языком кольца в губе. — Я крайне живучая скотина. Нокт пожимает плечами, одновременно поднимая ладони на уровень лица, и вкупе в кривой улыбкой это выглядит так, будто он сожалеет о досадной несправедливости. А Тэхену очень хочется закатить глаза оттого, как сильно этот человек любит не к месту дурачиться, ведя вроде как серьезные разговоры. — Чтобы отобрать у меня жизнь, тебе придется победить меня в бою, — Нокт шире разводит руки, открывая грудь в жесте, очень уж напоминающем приглашение. — Я мечтаю умереть, но никогда не сдохну просто так. Я не доставлю тебе и тебе подобным такого удовольствия. — Сила выламывает двери, но только разум способен выбрать среди них правильную, — философски бубнит Тэхен под нос и, хмыкнув, говорит уже куда громче: — Занятно получается. Самый выдающийся представитель своего вида приходит к властям Империи и сдается со словами «хочу выжить». Брата ради этого убивает, — он произносит размеренно, спокойно, будто не ведет массированную словесную атаку, а перечисляет мелочи. Но взгляда от полукровки не отрывает, выискивая хотя бы мелкую брешь в чужой мимической защите. Уголки его губ вздрагивают, когда он замечает, как лицо полукровки, с которого все же слетает налет неуместной клоунады, кривится с последними словами, а кадык дергается в гулком сглатывании. Злись, ублюдок. — Бывший лидер сирот прогибается под ущемивших их магов и даже предает свой народ ради их благосклонности. Аккурат после того, как много лет воевал с этими же людьми, — бьет Тэхен еще больнее, надавливая на самые уязвимые не просто точки — мишени. — И на сладкое выполняет приказы той… — Тэхен упирается в подлокотник рукой и роняет голову в расслабленную ладонь, — кто охмурила его брата в детстве, а потом начала резню в его деревне. Сохи пролила первую кровь, насколько мне известно? Последнее Тэхен произносит наобум, ибо знает все лишь в теории, но, судя по всему, попадает в яблочко, ведь Нокт сжимает кулаки с остервенением до побелевших от натуги костяшек. Его ладони подрагивают, как если бы он едва себя сдерживал от порыва начать швыряться магией. Надо же, он и впрямь ненавидит Сохи до предела. Чужое напряжение ощущается сладкой на вкус победой. Не войны, всего лишь мелкого сражения, но с кем-то вроде Нокта и это весомо. — Что ты хочешь? — смягчается Тэхен. Нокт давит лопатками на спинку кресла, заставив его покачнуться; передние ножки приподнимаются, а резной металлический узор за шеей полукровки с глухим стуком ударяется о ребра стены позади него, идущие от угла. Парень отводит руку вбок и стучит костяшками пальцев по верхнему ящику комода, где хранятся самые знаковые вещи Тэхена. В том числе черная роза, ставшая свидетелем их первой встречи, которую помнит лишь один из них. — Верни то, что тебе не принадлежит, — голос Нокта становится глуше, слова выталкиваются сквозь тесно сжатые зубы. Тэхен переводит взгляд на чужие пальцы, все еще касающиеся светлой древесины, из которой сделана вся мебель в его покоях. Разумом он понимает, что обмен не такой уж и равноценный, какая-то часть утаенных от него государственных дел явно стоит больше обычного цветка, давно бы завядшего, не вложись он пятнадцать лет в него магически. Но капризный ребенок внутри взрослого мужчины протестует, обиженно дует губы и пищит: «мое». И Тэхен вот даже причину такой непреклонности себе объяснить не может, но все равно отрезает: — Нет. Глаза полукровки, в которые он снова смотрит, сужаются, и сердечко Тэхена вдруг быстрее стучит, потому что это снова оно — узнавание. Те цветные радужки, что снятся ему из года в год минимум раз в пару недель, начиная с дня, наступившего ненамного позже его «купания» в полукровной реке, не просто похожи. Ему снятся глаза Нокта, только смотрят иначе — злобно, когда как в ночи всегда приходят ласковыми. Похоже, пятнадцать лет назад Тэхен их уже видел, просто не запомнил живо, как и все те часы, что прошли с момента, как он свалился с дерева, а после очнулся в походной палатке. — Ты слышал условия, — не заметив короткого ступора, говорит Нокт грубо. Он вновь позволяет креслу встать на четыре ножки с противным скрежетом, от которого Тэхен кривится. Нокт запрокидывает голову, заводит за нее руки и принимает расслабленную позу, вообще не смущаясь присутствием второго по власти мага в Империи. — Либо мы обмениваемся на равных, — продолжает он с ехидной ухмылкой, — либо ты идешь на хуй. — Мы не равны, — строго заявляет Тэхен. — Конечно не равны, — а Нокт сладко-сладко улыбается, будто речь вовсе не о классовой несправедливости. — И знаешь, что забавно? Он склоняется вбок, утыкаясь рукой в подлокотник, подпирает ладонью голову так, что указательный палец касается виска, а средний ложится под глазом, заключая его в плен искривленного знака победы. Ворот его голубой форменной рубахи чуть съезжает, обнажая больше участков голого тела, и взгляд Тэхена сползает вниз за движением. Ему едва удается сдержать удивление, когда на светлой коже становятся различимы очередные точки пирсинга — ровно под ключицей, открывшейся до изгиба. Тэхен успел выяснить, что так полукровки «записывают» скорбь по близким — одна черная серьга на одну ушедшую в межмирье душу. У Нокта там целое созвездие утрат. — Я сильнее тебя, — говорит Нокт так, будто о пустяке. — Я храню в себе тринадцать видов разной магии в данный момент, и ни один из них ты не вырубишь, даже если отключишь всю столицу, — его радужки на миг искрятся враждебным довольством. — Я куда злее тебя и абсолютно точно подлее. Но ты… — он прерывается, чтобы указать ладонью свободной руки на собеседника, — возомнил, что выше. И ответь мне, мой дорогой Емвон, — он резко подается вперед, роняя ладони на широко разведенные колени, и Тэхену стоит определенных усилий сохранить невозмутимость. — Как считаешь, это правда? Или я просто позволяю тебе так думать? Тэхен прерывает зрительный контакт, уведя взгляд к окну. Он размеренно смачивает губы вином и, покатав вязкий алкоголь по языку, сглатывает, улыбаясь. Император убежденно говорил, что Нокт не стратег, то, что успело открыться о слуге, указывало на обратное, но все же… Стекло бокала звенит, когда Тэхен убирает его на стол, близко поставив к кувшину. Вот уж в чем точно Инсон не ошибся, так это в эмоциональности Нокта — ненависть ко всему роду Ким толкает его болтать разные глупости, открывающие слишком уж многое о мотивации. Хотя, вероятно… это все же спланированный ход. Тэхен вздыхает, вновь все взвешивая. Лишаться того, что хранил больше десятилетия, не хочется. Но знать, кто стоит за шпионом в его спальне… — Хорошо, — сдается Тэхен, затыкая истеричного ребенка внутри себя. — Забирай, — велит он, придавая тону стальных нот, чтобы даже разрешение прозвучало приказом. Нокт расплывается в широкой улыбке и, не поднимаясь, вновь наклоняет кресло назад. Ему приходится чуть приподняться, чтобы выдвинуть верхний ящик, и у Тэхена сердце обливается кровью, когда покрытые шрамами ладони касаются стеклянного пенала, марая его грязью отпечатков. Нокт усаживается ровно, он долго-долго смотрит на застывшую в ледяной температуре розу, все сильнее с каждой секундой мрачнея лицом. Он цокает ногтем над бутоном, где лепестки примяты некрасиво, и проводит вдоль стебля, изгвазданного кровью. Интересно чьей? Неужто самого Нокта? Додумать эту мысль Тэхен не успевает, вздрагивая, когда в ладонях Нокта концентрируется доселе незнакомая ему магия — черная, похожая на туман, ее природу не удается распознать сходу. Но эта субстанция гадкая, создающая четкую ассоциацию с гнилью, когда начинает пожирать стекло, заставляя то трескаться и растворяться под витками густого дыма. Дорогая Тэхену безделушка осыпается на расшитый золотом ковер крошкой, а воздух вокруг пропитывается вонью разложения — такой едкой, какой несет разве что от горы трупов, пролежавшей на солнцепеке три дня. Прикрыв нос рукавом, он во все глаза наблюдает за тем, как жалкий полукровка уничтожает бесследно то, что он сам годами лелеял. И все в его груди больно сжимается, пока он размышляет о том, что Нокт может так же поступить со всем его миром. Разрушить Империю, которую Тэхен отчаянно желает привести к процветанию. — Какое напрасное расточительство, — говорит он, когда Нокт заканчивает и отряхивает ладони, лыбясь блаженно — точь-в-точь так, как делает недолюбленный ребенок, сломавший игрушку кого-то повезучее. Ну или тот, кто страдает последней стадией безумия ума. Убрав рукав от носа, Тэхен морщится, ведь смрад гниющей плоти, пусть и перестал разить откровенно, до конца не развеялся. Что за магия такая странная? — Напрасное расточительство — талант моей матери, спасший тебе жизнь, — фыркает Нокт, напитав тон иронией, и все же даже та не скрывает замаскированную грубость. Подавляя отвращение к мерзким запахам, Тэхен смягчает черты лица, пользуясь чужой болью. На его счастье, Нокту, похоже, тоже некомфортно, ибо тот, бросив взгляд к выходу на террасу, морщит нос и, взмахнув ладонью, заставляет шторы колыхаться. Видимо, в арсенале тех тринадцати сил есть и что-то, украденное у воздушных магов. Нокт косится ниже, по ковру бегут рыжие искры, не задевающие ворс, но уничтожающие черный порошок бесследно. Тэхен обязательно восхитился бы чужим способностям, если бы не предчувствие того, что однажды они обернутся для государства кучей проблем. Потому он притворяется, что ничего особого не случилось, и продолжает разговор: — Ее за это не поблагодарили, — Тэхен слегка опускает подбородок, высказывая мнимое уважение чужим заслугам. — До недавнего времени я не знал ничего о ее судьбе, и мне очень жаль, — говорит он полуправду. — Это вряд ли поможет, но я бы хотел сказать «спасибо». — Засунь себе в задницу благодарность. Твоя благотворительность маму не вернет. — Знаю, — коротко бросает Тэхен и не продолжает, уверенный, что и вода камень точит, если долго. Однажды и Нокт смягчится, если не напирать, а действовать изворотливо. — Ты получил все, что хотел, — переводит он тему. — Я жду ответа. Кто стоит за рождением Кики, — имя он выделяет нажимом. — Император или моя сестра? — Оба, — удивляет Нокт. Брови Тэхена подлетают выше, но почти сразу хмурятся. Он прикусывает губу изнутри, опять уводит взгляд к выходу на террасу, где на зелени поддерживаемой магией свежей растительности бликует закатное солнце, рисуя розовые линии. Плохо. Очень плохо. Если бы на полукровку рассчитывал единственный представитель его высокопоставленной подлой семейки, все было бы куда проще. А вот то, что и Император, и Сохи доверили такую работу одному и тому же человеку… Они не загнали в угол Тэхена. Они вручили слишком много власти своему исполнителю. — Сохи отправила тебя за мной следить? — Типа того, — отвечает Нокт, вновь впрыскивая ироничные настроения в тон. — Я слышал, что ее очень хотят сосватать за лянчьжоуянца… Он замолкает, когда Тэхен дергается, резко к нему поворачиваясь. — Она тебе рассказала? — ошарашенно интересуется тот, не в силах уложить эту мысль в голове. Сохи же не настолько идиотка. — О, так предложение уже поступило? — Нокт хитро улыбается. — Она. Тебе. Рассказала? — повторяет Тэхен, чеканя слова так, будто реплику клинком на части делит. — Госпожа Чонволь? Мне? — прикрыв рот тыльной стороной ладони, Нокт хохочет, подтверждая дурость сказанного. — Нет, конечно, — фыркает он, вновь поймав чужой сощуренный взгляд. — Последние семь месяцев орден провел на территории Лянчьжоу. И, скажем так… — он морщит нос в поразительно детской эмоции, — мы подслушали там достаточно, чтобы сделать выводы о дальнейших политических решениях их Императора и его бестолкового наследника. Значит, инициатива брака идет не от Инсона. — Как давно Сохи знает о браке? — роняет Тэхен очередной важный вопрос. — Мы слышали только о том, что это рассматривается Императором Лянчьжоу как возможная альтернатива войне. Я доложил ей в тот же день, как эти данные до нас дошли. Это было… — Нокт заминается, безмолвно шевелит губами, подсчитывая. — Об идее брака мы узнали три месяца назад. О дипломатическом визите — за месяц до официального заявления о делегации. Тэхен накрывает лежащую на колене левую ладонь правой и очерчивает круг у костяшки большого пальца, оставляя вмятину ногтем. Значит ли это, что Сохи шокировало не само решение? Ее застало врасплох то, что Инсон на чужое предложение все же согласился? — Сохи послала тебя… — вкидывает наводящую реплику Тэхен. — Чтобы я понаблюдал за тем, как ты будешь реагировать, — подхватывает Нокт. — Она дала мне приказ втереться в твое личное пространство месяц назад, но понадобилось время, чтобы внедриться во дворец. Охрана тут… — он цыкает. — Повезло, что Император дал мне тот же приказ, только с другой целью. Он же помог мне протолкнуться в твои покои, обойдя контроль. — Сохи тебе приказала или приказала. Нокт некоторое время молчит, проминая подушечкой большого пальца точки пирсинга на другой ладони, то ли не желая отвечать, то ли подбирая правильные формулировки. — Первые полтора года моей службы на Империю госпожа натаскивала не меня, — в конце концов выдает он, и тон его звучит глухо. — Она тренировалась на мне сама. Ей непросто переломить волевых людей, так что со мной ей пришлось напрячься, — реплика из уст Нокта совсем не звучит хвастливо. — Твоя многоуважаемая сестрица искренне считает, что больше пяти лет контролирует каждое мое действие. Как ты понимаешь, — подчеркнутая пауза, — ей это удается только потому, что Император приказал мне любым способом скрыть от нее свою суть. Тэхену не нужно много времени, чтобы догадаться. Он чует, как волосы на предплечьях подрываются, а колкие мурашки царапают ткань рубахи. — Как давно ты воруешь у меня магию? — спрашивает он, едва размыкая зубы, отчего реплика звучит низко, угрожающе. — Восемь лет, — озвучивает Нокт куда больше предполагаемого Тэхеном периода, и фраза напоминает вопрос, нежели утверждение. Тэхен мрачнеет, понимая, что отсчет ведется с их первой — второй, если забыть о детстве, — встречи, когда лично они не виделись, но Нокт почуял его магию на поле боя, извратил ее под нужды сирот и отрубил все силы Империи в округе, заблокировав попытку наследника победить тем же способом. Носа касается фантомная вонь гари, смешанной с соленым железом, а перед глазами встают картинки той бойни, где Тэхен оказался бесполезен и позволил превратить сотни своих солдат в кровавое месиво. Он сам тогда едва выжил, заработав такое серьезное повреждение всех до единого внутренних органов, что за его жизнь боролись три лучших военных целителя на протяжении недели, введя в искусственную кому. — Ты не можешь меня обвинять, — реагирует на его выражение лица Нокт, разводя руками. — Полезный навык, когда имеешь дело с твоими сестрицей и папашей. Ладони Тэхена зудят желанием вновь схватиться за клинок и перерезать зарвавшемуся мальчишке глотку, чтобы отомстить за павших. Он сухо сглатывает, ему стоит непомерных усилий спрятаться за статным равнодушием, когда он произносит: — Я никогда ничего не чувствовал. Чимин ведь говорил, что Нокт всегда оставляет болезненные следы, воруя магию. — Я с тобой деликатен, — просто отвечает полукровка, пожимая небрежно плечами и опять выдавая важное о своих умениях. Тэхен бы подумал, что Нокт слишком глуп, чтобы верно расценивать реплики, слышимые откровенными промахами. Но он все еще помнит фигуру огненного клина на черной матовой доске. — Почему отцу так важна моя безопасность? — Возможно, я ему сообщил, что твоя сестра под тебя копает, — заметив, как Тэхен вновь задумчиво хмурится, Нокт приподнимает руку, позволяя увидеть цепь клятвы. — Слово Императора выше любого другого. — Об этом разговоре отец тоже узнает? — интересуется Тэхен, мимикрируя под беззаботность. Нокт хмыкает и, склонив голову набок, улыбается, поглаживая языком спираль пирсинга в губе. — А тебе есть, что от него скрывать? — любопытствует в ответ. И это тот момент, когда опять приходится идти на риски. Водить дружбу или даже какой-то минимальный намек на союз с полукровкой Тэхену не хочется, но на кону судьба Империи. Когда вопрос касается безопасности страны, Тэхен всегда выбирает правильно. — Если я попрошу оставить все между нами? — он вроде как спрашивает, но подразумевает предложение. — Вау, ты умеешь просить? — наигранно удивляется Нокт. Он сужает глаза и кажется таким довольным исходом долгого диалога, что перерезать ему глотку хочется немного сильнее — примерно раз так в тысячу. — Я ничего ему не скажу, — псевдоласково обещает полукровка, но не дает и на секунду расслабиться, заканчивая жестче: — Но за тобой должок. Скрепя сердце Тэхен кивает. Лишь в кошмарном сне он мог стать должным полукровке, но увы, дворцовые заговоры — ужасы пострашнее. — Как ты объяснил Императору необходимость постоянно находиться в моих покоях? — Безопасностью, — говорит Нокт, пожимая плечами. — У тебя тут лютая защита, но я знаю много примочек, которые вы просто в силу неспособности сплетения энергий не можете реализовать. Проникать сюда под личиной Нокта каждый день было бы проблематично. Щелкать замки, скрывать свою ауру от твоих надзирателей, потом опять все за собой запирать. Хлопотно, — озвучивает он то, чему можно поверить, потому что вся магия в покоях Емвона построена так, чтобы хозяин комнат в любой момент мог узнать всех без исключения посетителей поименно. — А так меня никто не подозревает, и я спокойненько латаю броню, пока ты не смотришь. — В твоей защите есть смысл? — За последние две недели ее пытались взломать трижды. Но куда им тягаться с Наследником магии, — народный титул Нокта из его уст отчего-то звучит совсем не хвастовством — больше оскорблением. — Ксиаози? — интересуется Тэхен. Нокт лишь пожимает левым плечом, что можно признать и за согласие, и за незнание. Тэхен выдерживает паузу, призванную дать атмосфере немного накалиться, чтобы следом сбросить на голову полукровки тяжеловесным булыжником сложный вопрос: — Зачем ты встречался с ним лично? На радость, ему впервые за долгий разговор по-настоящему удается застигнуть Нокта врасплох — тот не успевает совладать с эмоциями, по его лицу пробегает рябью растерянность. И пусть справляется он с собой довольно быстро, показывая очередной талант самообладания воочию, Тэхен все же хмыкает. Этого Нокт ему рассказывать не планировал. Впрочем, в следующий же миг полукровные глаза загораются любопытством. Он недолго всматривается в черты лица Тэхена, как если бы тоже искал брешь, и его губы кривятся ухмылкой, а в тоне слышится неприкрытый азарт, когда он признается: — Четвертая попытка проникнуть в твое личное пространство. — Он предложил денег? — Свободу, — Нокт выплевывает слово так, будто пытается им весь мир оскорбить, и Тэхен вспоминает короткий диалог этого человека с Ксиаози на ровно ту же самую тему. Взмахнув ладонью, полукровка вдается в подробности, излагая их уничижительно: — Недомерок пообещал мне помощи в побеге и плюшевых облаков под его крылом в чужой стране. Солидарность в неприязни к наследнику вражеской Империи разливается за ребрами теплом, но Тэхен игнорирует неудобное чувство, продолжая допрос: — А ты? — он почесывает мизинец левой руки указательным правой, привлекая внимание Нокта к кольцу-блокиратору ментальной магии. Тот застывает на безделушке с темных чхонхвагоком взглядом, забыв сразу же ответить на вопрос, и хмыкает под нос многозначительно, вновь наталкивая на мерзкие мысли. — Притворился не просто немым, но и глухим, — Нокт задевает мочку уха, в которой, в отличие от всего другого тела, украшения отсутствуют. — Ну и внушил ему мысль, что лезть ко мне — неоправданный риск. — Красиво выворачиваешь ситуацию себе на пользу, — с мнимым одобрением говорит Тэхен. Хотя, если по-честному… ну то, как Нокт подстраивается под всех, умудряясь черпать выгоду и для себя, многое о нем рассказывает — того, что Тэхен очень бы хотел видеть в своих чистокровных приближенных. — Вы строите правила, — Нокт запрокидывает голову, обнажая изуродованное горло. — Я под них адаптируюсь. Он пару раз щелкает ногтем по тонкой линии металла, вплавленного в плоть и оставшегося вечным напоминаем о рабстве. — Таился от меня из-за приказа Сохи? — Тэхен притворяется, что откровенного вызова в жесте не заметил. А Нокт вновь усмехается так, будто все мысли, вопреки блокиратору, видит в голове наследника престола насквозь. — В первую очередь, по личной инициативе, — признается Нокт, гаденько иронизируя. — Очень уж мне хотелось узнать, что ты за человек, — он прищуривается, кратеры его зрачков создают впечатление хищной дикости. — Ты опасаешься Нокта, мой дорогой Емвон. Лидер ордена Теней сильный и безжалостный, его репутация заходит в комнату куда раньше него самого. У него за плечами рабочий лагерь и война, он идеологический противник Империи. Ты бы в жизни не показал ему истинное лицо, — он делает паузу и, смягчившись, спрашивает риторически: — Но кто такой Кики? Умно — Тэхен не может не признать. — Узнал? — его голос становится тише, опаснее. — Все точно так, как я думал. — И что ты думал? Нокт приоткрывает рот и проводит большим пальцем по углу губ, будто бы что-то стирает. Святое Око Чонгана, как же похабно это выглядит. Полукровка сейчас Тэхену кажется до ужаса грязным, но не в том смысле, в каком он их касту привык судить. В порочном, в той самой концентрации этой эмоции, которая за секунду до отвращения — когда еще заводит так, что остается место лишь для животного голода. — Этот вопрос и правда нуждается в ответе? — потерев большой и указательный пальцы, интересуется Нокт многозначительно. — Ты кажешься излишне честным. — Я всегда плачу по счетам, — как разумеющееся произносит Нокт. Он улыбается так ядовито-приторно, что в этом без труда читается угроза, как если бы рассчитываться с Тэхеном он собирался вовсе не за благосклонность, а за давно минувшие дни, в которых вины наследника никакой, она вся на том, кому давно не принадлежит ни трон, ни даже сама жизнь. — Что скажешь о нашем разговоре Сохи? — любопытствует Тэхен, не сильно рассчитывая на честный ответ. — Ничего, — Нокт жмет плечами. — Госпоже совсем не обязательно знать о том, как я провожу свободное время. Тэхен хмыкает, расслабляясь. У него нет повода полукровке доверять, но… почему-то сомнений в том, что сейчас ему сказали правду, не возникает ни единого. Наверное потому, что, пусть Нокт их с сестрой обоих ненавидит, все же Сохи… Она явно в этой грязно-эмоциональной иерархии забралась повыше титулованного братца. — Чего ты добиваешься? — и здесь Тэхен не то чтобы ждет истины, спрашивая. Этот вопрос даже тактической важности никакой не имеет. Тэхен роняет его только потому, что интерес перевешивает желание фильтровать каждое слово. — Зрелища, — Нокт издает цыкающий звук, языком прижимаясь к клыку и втягивая воздух приоткрытым ртом. — Мне так нравится, как вы дерете друг другу глотки за власть, — его голос льется вязкой патокой. Но разглагольствовать на тему, похоже, Нокт не желает, резко меняя тембр на фальшиво послушный и произнося, жалобно заломив брови: — Подготовить вам ложе, мой дорогой Емвон? Тэхен легко принимает его «капитуляцию», безмерно утомившись сегодняшним богатым на переживания днем, так что просто распоряжается: — Пошел вон. Нокт поднимается, отвешивает манерный реверанс, кривляясь по-девчачьи, и удаляется, бросив на прощание: — Как прикажешь, Высочество. Тэхен не оборачивается, когда за его спиной хлопает дверь. Он долго смотрит в одну точку и с каждой секундой все сильнее мрачнеет. Физическое удовлетворение отступило, но и паника назад не вернулась, позволяя все осмыслить трезвым рассудком. Ему все больше кажется, что его загоняют в узкий коридор с одним выходом и притесняют со всех сторон, чтобы он никуда и не подумал свернуть, а поступил ровно так, как «хозяину» манипуляции выгодно. И при этом не считают нужным сообщить, к чему это все ведет. Еще этот Нокт, будь он неладен. Легко управлять теми, чьи уязвимые точки знаешь. Столичные полукровки, к примеру, все до единого ведомы, ведь до ужаса боятся помереть или вновь оказаться в опале. Их ничего не стоит запугать. Или закрыть по щелчку пальцев главные потребности, как это было с Суа всего половину часа назад. Судя по тому, что Тэхен успел о Нокте узнать, тот не просто смел, он смел безумно. На него невозможно повлиять привычными способами, и то, как Инсон выстроил с ним отношения, все только усугубляет. Это не Наследник магии адаптируется под правила Империи, все ровно наоборот — Император подтасовывает условия так, чтобы не спровоцировать могущественного противника. Ведь, как известно, врагов лучше оставлять там, где их хорошо видно. Шумно выдохнув, Тэхен резко поднимается и цыкает недовольно, когда его резко ударяет головокружением. Он недолго стоит на месте, дожидаясь, когда усталость отступит, и выходит на террасу. Приблизившись к ограждению и опустившись на него локтями, он рассматривает цветущий сад вокруг дворца. Там придворные прогуливаются, наслаждаясь обманчиво безмятежным солнцем, пока за пределами столицы бушует поздняя осень; слуги семенят туда-сюда, выполняя распоряжения хозяев, но не вникая в то, что за ними стоит. Все вокруг фальшиво припорошено ощущением мира, но в груди непогода собирается гадким предчувствием. Тэхен прикусывает губу, обдумывая все, что удалось узнать за какую-то жалкую половину дня. Он уверен, что Инсон задумал пакость. Убежден и в том, что Сохи тоже что-то замыслила. И если решения последней еще как-то в логику укладываются, ведь женщине привычно рубить с плеча во имя своих интересов, тесно сплетенных с ее пониманием «на благо страны», то вот действия отца уместить в границы разумного никак не удается. Почему Инсон юлит? Тэхен оглядывается через плечо, смотрит сквозь стекло на выход из покоев и хмурится — так сильно, что в месте собирающихся морщин на лбу начинает ныть. Убеди Чонгука, что с тобой можно договориться. Тэхен сжимает ладони в кулаки до побелевших костяшек, наполняет легкие ароматами цветущего сада, выдыхает приоткрытым ртом и вновь отворачивается к придворцовой территории. Меж пальцами мелькает диск сонджэ, напрямую связанный с Сувоном, кристалл нагревается, вызывая мага по ту сторону ментальной сети. Дождавшись ответа, Тэхен тянет с десяток долгих секунд, прикрыв глаза, потому что приказ противоречит всему, во что он верит и хочет верить в дальнейшем. Но деваться некуда. — Арестовать Пак Чимина, — распоряжается он мысленно. — Тайно. Любого случайного свидетеля убить на месте. Не дать информации дойти до Императора и Клинка.

* * *

18 год Зенита Династии Ким

— Это ты виноват, Совон! — басит мужчина со шрамом возмущенно и всплескивает мощными ручищами. От резкого движения рукава его поношенного, снятого с чужого плеча мундира задираются, обнажая кожу, покрытую старыми рубцами — поцелуями Великого Пламени. Сидящий на стуле Чонгук весь съеживается, не привыкший, чтобы в их доме так громко разговаривали; ветхое дерево табуретки под ним жалобно скрипит. Хосок крепко держит его за ладонь, прикрывая плечом, ведь разместился на другом стуле чуть спереди, но в перепалку взрослых не вступает, предпочитая наблюдать. Чонгук равняется на брата. Уж если справедливый Хосок помалкивает, наверное, ему тоже стоит. — Ты ничего не знаешь! — Совон тоже не контролирует речь, нервно теребя рукав, где растеклись желтоватые следы влаги — дешевого пойла, которым он заливает горе по вечерам. — Тебя здесь не было! Ты бросил ее ради идеи! И все же пусть и звучит громко, чужаку в их доме он явно проигрывает. Как минимум габаритами. Брат их погибшей мамы немного выше отца, он куда шире в плечах и мускулистее. Он стоит прямо, с военной выправкой, тогда как Совон сутулится, привыкший горбиться, чтобы протискиваться в узких проходах шахт. Они оба кажутся уставшими, вот только если мужчина с фамилией Чон потухший, вымотанный алкоголем и скорбью, то тот, который носит имя рода Сон, несет на себе отпечаток сражений — шрамы, осунувшееся лицо, но все еще горящие праведным пламенем свободы разноцветные радужки. Чонгук мало что может с твердой уверенностью сказать о дяде. Он слышал от матери, что ее брат очень упрям и горд. Минхо смелый, иные никогда и не вступают в армию, а этот мужчина возжелал служить Славному Императору Хаен в двенадцать и добился места рядового в четырнадцать. А еще верный, ведь стал первым, кто после военного переворота не побоялся восстать против узурпатора, переманил на свою сторону много солдат и вот уже как восемнадцать лет борется за независимость полукровного народа, правда не очень успешно: сначала к нему присоединялись неохотно, боясь перемен, а потом… стало поздно, потому что грянула эпоха ошейников и резерваций. А еще Сонэ всегда называла своего старшего брата добрым. Но сейчас, когда этот мужчина обвиняет отца Чонгука в смерти своей сестры, повышая голос и брызжа слюной, в нем совсем эта эмоция не угадывается — он скалится раненым зверем и желает растерзать всех, до кого может дотянуться. — Если бы ее брат не возглавлял сопротивление, ее могли бы помиловать! — вскрикивает Совон и тут же отшатывается, когда Минхо наступает; с его тяжелых сапог валятся ошметки дорожной грязи, пачкая чистый пол, который Чонгук выметал все утро. Шаг назад не мешает гостю сгрести ворот потрепанной рубашки Совона и дернуть на себя, чтобы выплюнуть в лицо: — Если бы ее муж не был трусом, она никогда не попала бы в резервацию, — шипит Минхо, заставляя хваткой ткани одежды трещать. — Если бы ты не прогнулся, а пошел со мной, ее бы не казнили! — Ее убили бы гораздо раньше! Совон все же находит смелость, чтобы оттолкнуть Минхо, да с такой силой, что тот врезается лопатками в стену; обрывки бумаг и газетных вырезок, которыми оклеено с зимы дерево для тепла, шуршит и местами рвется. Отец мальчишек тяжело дышит, его плечи крупно дрожат. — Она была беременна, ублюдок, — сипит он. — Какие горы, Минхо? Какая война? — Рабство лучше?! — Минхо вновь повышает голос. Он широко разводит руками и оглядывается, всем видом выделяя убогость их крохотного дома, где из примечательного только низкий облупившийся потолок, закопченная печь да несколько тусклым ламп, керосина в которых уже совсем на грани. — Тебе так нравится ошейник?! — он тычет пальцем на уровне горла Совона, где темнеет клятая вещь, которой на самом Минхо нет. — Ты совсем долбоеб?! Чонгук вздрагивает и прикусывает губу до боли, боясь расплакаться, когда горло прошивает разрядом тока — реакцией на вспыхнувшие огнем эмоции. Хосок беспокойно на него оглядывается, а потом говорит пусть и тихо, но твердо: — Прекратите, — он крепче сжимает ладонь брата и чуть еще двигается в сторону вместе со стулом, чтобы прикрыть Чонгука от опасных взрослых телом. — Вы пугаете ребенка. И Совон, и Минхо одновременно к ним поворачиваются, и Чонгук кутается в одежду, что стала ему совсем не по размеру после смерти матери — висит мешком. Он опускает голову, ему очень хочется исчезнуть из этой комнаты, деревни и самой жизни, лишь бы его так пристально не разглядывали. — Он так похож на нее, — говорит Минхо полушепотом, и Совон впервые с ним соглашается, тихо хмыкнув. Гость ступает в их сторону, и Хосок тут же подрывается, заслоняя брата теперь уже стоя. Правда, не то чтобы его тонкий силуэт хоть как-то может преградить путь груде мышц с огромным военным опытом. Чонгук немного наклоняется вбок, чтобы выглянуть из-за спины брата, и его передергивает от улыбки Минхо, что расплывается на изуродованном лице, показывая дыру по центру меж зубами. — Ты хороший брат, — говорит мужчина с неприкрытым одобрением. Ладонь, хлопнувшая тощего Хосока по плечу, на контрасте выглядит массивной, принадлежащей настоящему титану. Мальчишка от удара морщится, но не смеет издать и звука, сохраняя стойкость против того, кого победить не в силах. Минхо косится вбок, перехватывает взор Чонгука и тихо смеется, когда тот ныряет обратно за подростка, пугаясь внимания. — Позволь мне посмотреть на своего братишку, Хосок, — просит мужчина, смягчая тон, но тот все равно звучит непривычно зычно для их смирившегося с судьбой дома. Чонгук уже слышал подобный говор — так на блокпостах командиры приказывают солдатам. — Почему я должен тебе верить? — а вот Хосок Минхо совсем не боится, он не страшится даже дерзить, вскидывая подбородок повыше, пусть в росте проигрывает значительно, дотягивая лишь до подбородка дяди. — Я тебя десять лет не видел. — Ты не должен, — отвечает ему Минхо строго. — Ты никому не должен доверять, кроме брата, — подчеркнуто серьезно сообщает он, и Чонгук морщит нос, когда отец этому заявлению не возражает. — И сейчас я открою тебе спину, чтобы ты мог Чонгука защитить, если придется. Чонгук вновь кренится вбок, заслышав шорох. Его глаза широко распахиваются, а ногти врезаются в ветхую ткань брюк, когда он видит мелькнувший в руках дяди клинок, который тот протягивает Хосоку; свет, проникающий в дом сквозь промасленное мутное тряпье, мерцает бликами на огромном по меркам благосостояния их резервации чхонхвагоке, вживленном в резную рукоять клинка. Оружие ложится в костлявую ладонь Хосока как влитое. Парень отступает, позволяя Минхо увидеть младшего брата, и Чонгук откровенно тушуется, когда его накрывает тень махины по прозвищу «человек». Мужчина усаживается перед мальчиком на корточки, и их взгляды оказываются на одном уровне. Чонгук вздрагивает, когда его ладони перехватывают другие — шершавые, все покрытые мозолями и темными струпьями вокруг неряшливых ногтей. Он ощущает запах табака и чего-то химического, масляного; вкупе с неуспевшей выветриться из стен вонью перегара эти ароматы его душат, забиваясь комом в глотку. — Посмотри на меня, пожалуйста, Чонгук, — зовет его Минхо, и мальчик робко поднимает взор. Он тут же подвисает на улыбке, так сильно напоминающей мамину, если забыть о выбитом зубе, рыжей бороде вокруг рта, несимметричного из-за ожога. — Ты так на нее похож, — озвучивает мужчина его собственные мысли, и Чонгук неловко ведет плечами, скромно вздрагивая уголками губ. — Ты должен был стать ее лучшей версией. Чонгук смущается, алеет щеками, но в то же время расстраивается за брата, на которого косится. Хосок, замерший позади Минхо, цепко следит за их «рукопожатием», крепко стискивая чужой клинок. В выцветшей, висящей на нем лохмотьями рубахе, с поджатыми губами и сведенными к переносице бровями он выглядит куда старше истинного возраста. Хосок и правда больше забрал от Совона, почти ничем не похожий на Сонэ, но Чонгуку неприятно слышать, что надежды возлагала мама только на него. Ведь лучше его брата человека нет. Ни в этом мире, ни в межмирье — тем более. — Мама научила тебя разбираться в травах? — мягко спрашивает Минхо, и Чонгук вновь на него смотрит, боясь шевелить пальцами, удерживаемыми грубыми руками. — Немного, — он опять ведет плечами, вжимая в них голову. — Очень хорошо, — Минхо широко улыбается, открывая шикарный обзор на дыру рядом с клыком. — А с ядами? — Минхо! — голос Совона дребезжит паникой, от которой Чонгук крупно вздрагивает. — Отойди от моего сына! — настаивает тот, делая шаг к сыновьям и гостю, его кулаки сжимаются до побелевших суставов. — Прекрати штамповать предателей! Минхо и бровью не ведет, он встает лишь в тот момент, когда Чонгук безмолвно отвечает, покачивая головой. Он врет, конечно, ведь мама рассказывала ему о самых токсичных растениях в округе, чтобы случайно не нарвался при сборе лекарственных. Но Чонгук все еще юный, а не глупый. Слова отца не дают ему раскрыться перед незнакомцем, даже если тот их родственник. — Зачем ты пришел? — сделав три шумных вдоха для успокоения, спрашивает Совон куда менее экспрессивно, когда Минхо поворачивается к нему лицом и прячет за пояс брюк клинок, забранный у Хосока. — На нас и так преступное клеймо, — Совон кривится, все же не сдержав эмоцию, ведь ярлык они получили незаслуженно. — Что с нами сделают, если найдут в нашем доме террориста? — Что с тобой стало, Совон? — устало спрашивает Минхо, упершись ладонями в стол. — Ты всегда был мужиком. Почему ты сдался? — Если бы твой сын был жив, ты бы понял, — тихо отвечает Совон. Слова повисают в воздухе токсичной отравой. Чонгук громко ахает, услышав то, о чем раньше не знал, и следом побито скулит, ощущая, как обгрызенные ногти Хосока впиваются глубже в его ладонь, вспарывая кожу. Его руку тут же гладят, но старший брат к младшему не поворачивается, он смотрит на отца, и, заметив, с каким выражением на когда-то солнечном лице он это делает, Чонгук затаивает дыхание. Он неоднократно видел, как Хосок пялится на тех, кого всей душой ненавидит — с ледяной ясностью, безмолвным обещанием отомстить. Чонгук и не думал, что когда-то увидит подобный взгляд в их доме. В сторону собственного отца. — Сукин сын, — цедит Минхо; его лицо багровеет, а на висках выделяются пульсирующие от ярости вены. Он резко ударяет кулаком по столешнице; щербатая кружка с покрывшимся пленкой чаем подпрыгивает, едва не перевернувшись. — Раньше ты не был слабохарактерной тварью, способной кусаться только исподтишка. — Я не прячу от тебя глаза, — с вызовом говорит Совон. Их взоры схлестываются, того и смотри, заискрятся грозовыми молниями. — Зачем. Ты. Пришел? Минхо долго молчит, изучая фигуру Совона с ног до головы. Он поправляет свой широкий ремень, где на бляшке вырезан герб Империи, только испорченный: позолота порезана, символ в форме семилучевого Солнца кажется потрескавшимся, вот-вот готовым разлететься на осколки. Минхо косится на двух притихших братьев, провоцируя их отца на очередной вскрик: — Нет! — Совон сам смещается, чтобы прикрыть сыновей. Он тычет в сторону другого мужчины указательным пальцем, который дрожит то ли от похмелья, то ли от ярости. — Ты не втянешь их в свою вендетту! — Они умрут здесь, Совон. Империя уже убила моих жену, сына и сестру. Я не отдам этой стране и моих племянников. — Не Империя убила твоего сына, — голос Совона опускается до змеиного шипения. — Ты убил его, потащив на войну. — Я не дал ему стать рабом, — рычит Минхо, цепко хватая Совона за запястье — с такой силой, что кожа под его пальцами белеет, обещая покрыться разводами синяков. — Да, не дал, — Совон дергает рукой, высвобождаясь. — Ты пожертвовал им. И для чего? — его тон сочится ядом. — Ты ничего не добился. Мино погиб просто так. — Их убьют здесь… — С тобой их убьют куда быстрее, — отрезает Совон непреклонно. — Выметайся, Минхо, — он указывает все еще трясущимся пальцем на дверь. — Если ты не уберешься от моей семьи, я подниму тревогу, — он сухо сглатывает и тяжело вздыхает. Покачивает головой и заканчивает совсем уж тихо: — Клянусь священными реками… — говорит он то, что в их религиозном доме звучит самым страшным обещанием, — я сдам тебя властям. Минхо пялится на него так ошарашенно, словно его не просто выгоняют, а признаются в том, что мир вот-вот взорвется. — Ссыкливый предатель, — цедит он сквозь зубы и, мазнув взглядом по мальчишкам и задержавшись чуть дольше на Хосоке, он покидает дом, напоследок врезавшись плечом в косяк. Дверь оглушительно хлопает, но тишина воцаряется ненадолго. — Ты серьезно, блядь? — цедит Хосок, вырастая перед отцом, на фоне которого не так проигрывает, как рядом с Минхо. Чонгук удивленно распахивает рот, ибо впервые слышит, как брат ругается перед семьей. — Абсолютно, — отец пытается вести себя по-мужски, вот только даже Чонгук понимает, что роль главного в их семье давно взвалена на хрупкий шестнадцатилетний хребет. — Трус, — толкнув отца плечом, Хосок тоже уходит из дома, оставляя Чонгука наедине с тяжело дышащим Совоном. Тот вцепляется пальцами в волосы и ерошит их, растрепывая. Посмотрев на младшего сына, он медленно ступает к сжавшемуся на стуле силуэту. — Эй, малыш, — Совон опускается перед Чонгуком на корточки. Он пытается схватить мальчишку за ладони, но Чонгук уворачивается. Он смотрит на мужчину затравленно, а Совон… выглядит жалким. Пусть он сегодня трезв, вблизи от него все еще разит перегаром и кислой вонью страха. В груди Чонгука разрастается тошнотный ком, ему противно оттого, что он не узнает собственного отца. А еще очень-очень горько от понимания того, что его мечта однажды застать дома тот выстраданный уют, который существовал при живой матери, никогда не сбудется. — Я пытаюсь вас защитить, слышишь? — говорит Совон, вот только Чонгук ему больше не верит. Но кивнуть все же приходится, ведь отец сверлит его таким пристальным взглядом, от которого хочется убежать. И лишь получив такое немое согласие, Совон оставляет сына в покое, чтобы вновь утопить горечь в алкоголе и громко захрапеть с первыми тенями заката под дрожь забившегося в угол на лежанке Чонгука, не смыкающего глаз. Хосок возвращается домой уже затемно и долго-долго греет в объятиях младшего брата, который перебирается на его матрас и крепко жмется к худощавому телу, дрожа совсем не от холода. Под покровом ночи старший мальчишка вызнает у младшего под видом любопытства все, что мать рассказала ему о самых быстродействующих растительных ядах, коих стоит остерегаться, бродя по полям с лекарственными травами. Бубнящий впитанные от Сонэ знания под нос сквозь накрывающий волнами сон Чонгук не увязывает интерес брата с тем, что спрашивал у него накануне дядя.

* * *

— Я никуда не пойду! — кричит Чонгук и, выбегая из дома, так громко хлопает дверью, что листва с растущего рядом с ветхим крыльцом дерева валит зеленым снегопадом. Он уносится по тропке к окраине деревни, слыша панический голос брата позади, зовущий его по имени, но не останавливается. Слезы застилают глаза, силуэты прохожих соседей размываются, оставаясь без лиц, но Чонгук их почти не замечает, прислушиваясь к набатом звучащим мыслям. Уходим. Мы сегодня уходим. Навсегда. Прошло три месяца с тех пор, как в их поселение каким-то образом попал лидер сопротивления и нашел на пару десятков минут приют в их доме, и с того страшного для него жизненного момента Чонгук успел о нем подзабыть. Его жизнь была все такой же забитой, но полной на хлопоты, так что даже лицо дяди подстерлось из памяти. Весь его мир заполнили тревожные новости о том, что с каждым днем их все сильнее загоняют в несчастье, а все больше жильцов деревни становятся пленниками режима, наказанные за проступки. Чонгук и подумать не мог, что Хосок втайне от спивающегося отца все еще как-то умудряется держать с Минхо связь. И тем более он не мог предсказать, что изворотливый родственник каким-то образом внедрил в магическую охрану деревни своего соратника и запланировал вызволить сыновей погибшей сестры в разгар жаркого лета, чтобы забрать незнамо куда и привлечь к делам оппозиции. Покинуть дом, где Чонгук родился и вырос? Что за бред. Выбежав из ряда редких покосившихся домов, Чонгук теряется меж деревьями рощи и забивается в уютное гнездо из кореньев многовекового ствола, вновь — как и после смерти матери — находя в нем приют. Он всхлипывает, жмется к прохладной почве, собирая тканью капельки росы, и царапает обгрызенными ногтями предплечья, оставляя кровавые полосы. Глотку сводит слабым разрядом тока от блокиратора, который уже давно не застигает врасплох — стал срабатывать так часто, что занял почетное место рутины. Чонгук потирает саднящую точку, проникая пальцами под кожаный ошейник, и морщится от скукоженой кожи — несколько раз его жгло магией-наказанием так сильно, что остались не просто покраснения, а настоящие ожоги. Согнув ноги и прижав колени к груди, он утыкается в них лбом и часто-часто моргает, стараясь сдержать пакостные слезы, которые всей своей восьмилетней душой ненавидит, ведь те слишком ярко показывают, насколько он слаб. Гадкий мир взрослых каждый день на него давит, пороки человечества пытаются его сожрать, чтобы после переварить и выплюнуть кем-то иным — таким же, как и зрелые ублюдки, наверное. Честное слово, Чонгук старается разобраться. Он наблюдает за соседями. За чистильщиками, коих в деревне стало в разы больше, так что теперь мимо них практически невозможно прошмыгнуть. Следит за отцом, который теперь вообще не просыхает, то и дело зарабатывая ожоги в шахте, ведь получил проблемы с координацией. И за Хосоком — тот с каждым днем сильнее злится, ругаясь под нос словами, за которые по закону его могут казнить. Чонгук очень хочет его поддерживать — всегда. Но в решении сбежать куда-то и навсегда забыть путь к рекам, где он изредка может помолиться и вспомнить о матери… Всхлип все же срывается с его искусанных губ. Он не хочет никуда уходить. Он просто мечтает, чтобы все наладилось и в родных стенах убогого дома, где ему лучше, чем в любой другой точке на карте мира, поселилось ощущение безопасности. Неужели он так много просит? — Эй… — привлекает его внимание женский голос — как и тогда, полгода назад, когда он впервые встретился с Соми. Чонгук поднимает голову и слабо улыбается девушке, которая, на удачу, прогуливалась неподалеку. Еще и из-за нее он не хочет покидать деревню. Соми за полгода стала ему очень и очень близкой, в иерархии самых родных она заняла место сразу за Хосоком, с коим коротает теперь почти каждую ночь — Чонгук как-то все же признался, что все о них знает, и они перестали от него таиться. Бросить Соми одну справляться с ее мудаком-хозяином, продолжающим перманентно ее избивать за малейшие проступки? Что за бред. Девушка подходит ближе и, позабыв о светлом оттенке форменной одежды, за которой старается ухаживать несмотря на кучу заплаток и выеденных молью дыр, усаживается рядом с Чонгуком на влажную почву. Он с готовностью падает в ее объятия и жмется ближе, прикрывая в наслаждении глаза, когда худенькие пальчики девушки зарываются в его недавно остриженные пряди. — Что случилось, малыш? — интересуется Соми ласково, точно зная, что Чонгук всегда прячется здесь в те моменты, когда ему очень страшно или грустно. Так странно, но она почти всегда умудряется в худшие минуты его жизни оказываться поблизости и делиться теплом. Чонгук думает, что сама Хоран послала ему Соми добрым спутником, чтобы хоть как-то помочь справиться с тяготами мерзкого мира. То, что посыльный духа-покровителя в личине синеволосой девчонке предрекла ему одинокий путь, Чонгук старается не вспоминать. Он поднимает голову и хмурится, замечая, что у Соми в очередной раз под глазом темнеет гематома — отпечаток хозяйского кулака. Девушка встряхивается, чтобы светлая прядь упала и скрыла травму, и лучезарно улыбается, поглаживая мальчишку по взмокшей спине и слегка задевая Нить праматери — та ноет чуть сильнее, напоминая о боли, что стала Чонгуку верной спутницей. — Расскажешь? — мягко спрашивает Соми, смещаясь рукой на мальчишечье лицо. Чонгук уже открывает было рот, когда она гладит его под скулой, проводя вдоль светлого шрама, но тут же захлопывается. Слова Хосока о том, что Соми не должна ничего знать об их тайнах, чтобы, если что, не выдать их под пытками, гонгом звучат в разуме, предостерегая. Чонгук покачивает головой, отказываясь откровенничать. — Ты напуган? — любопытствует она, не особо давя, и Чонгук не знает, что ответить. Он не столько планов Хосока страшится, сколько… его желание брата всех бросить скорее злит. — Точно не хочешь поделиться? — Я не могу, — робко говорит Чонгук и прячет глаза, прижимаясь носом к рубашке девушки над грудью, ведь лгать ей в лицо ему совершенно не хочется. Он так отчаянно, так беззаветно Соми обожает. Они сидят в тишине недолго — их уютное единение нарушает запыхавшийся Хосок. — Чонгук! — вскрикивает он хрипло и, остановившись рядом с ними, склоняется впополам, уперевшись ладонями в колени. Он задыхается и сверкает растопленной в радужке злостью, перехватывая взгляд брата. — Не смей так поступать! — ругается он, успокоив дыхание. — Я чуть с ума не сошел, пока тебя искал! — Тише, Хосок, — укоряет мягко Соми, почувствовав, как мальчишка в ее объятиях напрягся. — Ты его пугаешь. Услышав, Хосок застывает и пялится на брата во все глаза. Чонгук неловко прячется за Соми, но зрительный контакт не прерывает, не уверенный, как должен себя вести. Ему так сильно хочется все понять, но вокруг лишь хаос и чужие решения. Хосок проводит по встрепанным волосам пальцами, где кончики вновь обожжены на утренней смене. Его плечи мелко подрагивают, когда он затравленно косится вбок, заслышав треск ветвей и заподозрив в рыжей лисице патрульных из чистильщиков. — Пугаю? — переспрашивает Хосок, и его сорванный голос звучит надтреснуто. — Чони, я… — Прости… — шелестит тот, потупив взор. — Я не… — Что у вас случилось?! — влезает Соми немного визгливо. — Соми, не лезь, — осекает ее Хосок. — Ты не понимаешь. Чонгук не видит глаз девушки, когда брат на нее смотрит, но, похоже, там есть что-то такое, что причиняет Хосоку физическую боль — его лицо кривится, с губ срывается судорожный выдох. — Что не понимаю? — Соми выпускает мальчишку из объятий и поднимается. Ее ладонь хлестко бьет по бедрам, стряхивая прилипшие комья сырой земли и травинки. Чонгук боится шелохнуться, наблюдая за тем, как девушка ступает к Хосоку, но тот от нее пятится; его лицо каменеет непроницаемой маской, и у младшего из братьев Чон так болит в груди, будто из его сердца рвут наживую куски плоти. Ему не нравится лгать Соми. Хосоку, должно быть, это совсем невыносимо. — Ты вся в грязи, — невпопад замечает Хосок. — Твой хозяин опять сорвется с цепи. — В пекло хозяина, — отмахивается Соми, ее голос дрожит подступающими слезами. — Ты уже неделю сам не свой, — она все же настигает Хосока, перехватывает его ладони, судорожно вцепляясь ногтями в плоть. — Ты шарахаешься от каждого шороха, перестал со мной разговаривать, — она всхлипывает. — Хосок, посмотри на меня, я прошу! — на последнем слове ее голос срывается рыданием. Соми тянет руку, пытается коснуться щеки Хосока, где пробивается трехдневная щетина, но он перехватывает ее запястье — крепко, заставляя от боли шипеть. Чонгук из своего укрытия видит, как желваки на лице старшего брата играют, придавая чертам жесткости. — Уходи, Соми, — шепчет Хосок, и его просьба звучит откровенной мольбой. — Просто иди домой и оставь нас в покое. — Да что ты несешь? — Соми не отнимает рук, она наступает на парня, смешивая их дыхания. Ее ладони ложатся на щеки Хосока, и Чонгук замечает, как тот прикрывает глаза, стискивая челюсти. Воздух густеет, тяжелеет тайнами ровно так, как бывает перед грозой. — Хосок, пожалуйста, — Соми молит, она тоже напугана. — Мне так страшно. Ты что-то задумал, и я боюсь… Если тебя поймают… Я просто… Я… Ее слова тонут в рыданиях, и Хосок ломается. Он резко притягивает девушку к себе, обнимает ее крепко, зарываясь лицом в лохматые волосы. Чонгуку открывается вид на то, как его пальцы переплетаются на ее талии с такой силой, будто Соми — его единственный якорь. Словно он тоже боится. Как и Чонгук. — Мы уходим, — признается Хосок полушепотом, заставляя Чонгука широко распахнуть глаза и рот приоткрыть в немом удивлении. — Утром. Когда сменится караул у восточного разрыва в барьере. Сохи отстраняется, ее лицо стремительно бледнеет. — Уходите? — одними губами переспрашивает. — Но… куда? Как?.. Вас же выследят… — она мотает головой. — Они найдут. Чистильщики… — Есть человек, — Хосок судорожно облизывает губы и хрипит голосом. — Наш дядя. Он все подготовил, — подросток частит, глотает окончания. — Он прислал за нами человека. Тот уже среди солдат, заберет нас утром. Хосок замолкает, всматривается в лицо Соми внимательно, перехватывая ее щеки ладонями, чтобы не отвернулась. Чонгука парализует страх так, что он не может даже вздохнуть. Он ждет реакции девушки, которой брат велел ничего не говорить, и ощущает, как вдоль позвоночника стекают капельки пота, щекоча рядом со звеньями цепи. — Пойдем с нами, — предлагает Хосок то, что заставляет Чонгука шумно втянуть воздух открытым ртом и едва не закашляться, кислородом захлебнувшись. Надежда в нем разгорается подобно Великому Пламени, которому поклоняются маги-мерзавцы. — Я… — лепечет Соми. — Минхо сделает нам новые документы, — убеждает Хосок. — Мы уйдем за хребет. Спрячемся от рабства, — он выглядит одержимым, мечтая вслух о том, что кажется сладким сном. — Я не могу оставить брата здесь, Соми, просто не могу. Он на миг косится на Чонгука, и тот замечает в глазах брата слезы, которые оседают на ресницах, стоит ему моргнуть. Хосок вновь смотрит на девушку и завершает шепотом: — Клянусь реками, я заебался так, что скоро свихнусь, — звучит самым жутким признанием в мире. Которое тонет в резком звуке из деревни. Все трое вздрагивают и поворачиваются в сторону громкого трезвона — так «воет» магический гонг. Они насчитывают семь ударов, прежде чем вновь становится тихо. — Общий сбор всех магов деревни. Мне нужно идти, — лепечет Соми, выбираясь из объятий Хосока, но, когда тот усиливает хватку, пытаясь ее встряхнуть, она повышает голос, впрыскивая в тон стальных нот: — Отпусти меня, Хосок! Иначе меня снова накажут! Юноша отступает. Девушка делает шаг назад, долго-долго смотрит Хосоку в глаза, а потом поворачивается к Чонгуку, который слизывает с нижней губы соль, нервничая. — Мне нужен ответ, Соми, — надтреснуто говорит Хосок, пугая брата еще сильнее. Девушка мнется. Теребит манжету рукава, пальцы хрупкие заламывая. Она опускает голову, пряча голубые радужки, и бормочет тихо: — Мне нужно подумать. — Мы уходим на рассвете, — жестче заявляет Хосок и тут же мечет хлесткий взор к Чонгуку, заведомо обрубая любые возражения. Тот глубоко вдыхает, давя истерическое рыдание в глотке, и, сдавшись под давлением старшего брата, кивает. Вряд ли он хоть что-то может решать, но если Соми их не бросит… — Я приду через пару часов с ответом, — роняет девушка тихо и, отвернувшись с хлестом распущенных волос по воздуху, убегает к деревне, где все еще слышится затухающее эхо гонга. В обозначенный срок Соми не приходит. Она не дает о себе знать до самого вечера, и с наступление темноты Хосок, оставив Чонгука наедине с храпящим отцом, отправляется ее искать. Младший ждет, не отрывая взгляда от окна, и тихонько всхлипывает, когда старший возвращается за полночь ни с чем — Соми как в воду канула. До рассвета они оба не смыкают глаз. Как только небо светлеет, они тихо выбираются из дома, прихватив жалкие пожитки в одном поношенном рюкзаке, и аккуратно за домами пробираются к месту встречи, где их уже ждут — это взрослый коренастый мужчина из чистокровных. Хосок ведет себя настороженно, прячет за спиной брата и расслабляется лишь в тот миг, когда мужчина показывает им самодельную серебряную монету, на которой точно такой герб, как был на ремне Минхо — потрескавшееся Солнце. Они перебежками достигают барьера, мужчина успевает назвать свое имя и обмолвиться о двух сыновьях возраста чуть старше Хосока, которые донимают его гениальностью и обязательно с ними подружатся, ведь шебутные и падки на юношеские пакости. Чонгук даже верит в перспективу новых знакомств и почти чует в прохладном утреннем воздухе надежду. Но за сотню метров до точки, где они должны пересечь границу, пропущенные подкупленными солдатами, их резко окружают. Магия вблизи энергетического ограничителя слишком ярка, она скрывает от полукровок посторонних, потому мужчина, назвавший себя Шивоном, не успевает среагировать. Он достает странное оружие, издающие химический аромат, слишком поздно — его настигает стремительно двигающаяся женская фигура, пока вокруг мальчишек солдаты стягивая прочное кольцо. Спрятавшись за Хосоком, Чонгук жмурится, слыша лязг металла и мерзкий звук вспоротой плоти. Он вцепляется пальцами в легкую куртку брата, крупно дрожит и не сразу понимает, что шепот из уст Хосока складывается в ошарашенное: — Соми… Когда Чонгук выглядывает из-за брата, его сердце окончательно разлетается вдребезги. В присевшей к земле фигуре, держащей катану, с которой стекает ручей крови, он узнает дорогую душе девушку, вот только светлые одежды служанки на ней сменила темная солдатская форма. Соми поднимается, отточенным махом встряхивает клинок, разбрызгибая вокруг себя алые капли. Ее радужки горят хищным огнем, мнущийся рядом с ней господин Фэй, неоднократно поднимающий на нее руку, кличет ее благоговейно «госпожой». Мир мальчишек снова рушится, рушится, рушится. Сапог девушки пинает отсеченную одним ударом голову решившего им помочь мужчины, и та откатывается к ногам Хосока, застывая лицом вверх; потухшие синие глаза уставляются в небо, а с губ Чонгука все же срывается панический писк. Та, кто назвалась им фальшивым именем «Соми», передает катану подбежавшему солдату, поправляет светлые волосы, оставляя на прядях красные разводы. Она смотрит пристально на братьев, чуть склонив голову вбок, и остроугольная тиара, пересекающая ее лоб и теряющаяся в прическе высоко завязанного конского хвоста, бликует в тусклом мареве рассвета. — Блядская сука, — сипит Хосок, сильнее задвигая Чонгука за себя, но тот не поддается, ему жизненно важно видеть девичьи глаза. И ему мерещится там то, что стало за полгода знакомым — яркая искра привязанности. «Соми», ему кажется, сама с собой борется, ее радужка мерцает чуть ярче из-за осевших на ресницах слезах. Но это всего секунда, прежде чем она закрывается — с фантомным лязгом, напоминающим железный скрежет, вот только сковывающий тепло ее сердца. Ее лицо искривляется хищной улыбкой. «Соми» смеряет Хосока взглядом снизу вверх, прицокивая языком; луна, вшитая в ее корсет, напоминающий металлическими вставками доспех, сияет в первом луче встающего солнца. Заливаются мелодиями нового дня проснувшиеся птицы. А мир Чонгука осыпается вместе с приказом: — Арестовать, — стальным тоном говорит та, что лишь вчера обнимала, смеясь. — Предатель обязательно явится за щенками.