Транссибирская магистраль

Гриша Копаться в промерзшей помойке посреди чистого поля, когда на термометре честные минус десять — это, скажу вам, эксперимент не для слабонервных. Если бы не Боря с его невероятно трогательным смущением, от которого у него кончики ушей краснеют ярче, чем закат в Норильске, я бы уже сто раз проклял себя за то, что решил потратить несколько часов жизни на покорение свалки. Благодаря Воробьеву действие, казавшееся тупым, превращается в нечто особенное. Знаю, виной всему волшебство влюбленности. Розовые очки со стеклами толщиной в палец и диоптриями «слабоумие и отвага» опустились на мои глаза раньше, чем я спохватился. Теперь деваться некуда, только ждать, когда магия рассеется. Если рассеется. На данный момент это кажется чем-то нереальным. Пока Воробьев порхает вокруг «очумелых ручек», изображая бурную деятельность и создавая вокруг себя ауру полезного хаоса, я не могу оторвать от него взгляда. Черт, надо же было так увязнуть на ровном месте. Никогда такого не было, и вот опять. Не стану всю ответственность скидывать на Борю. Признаю, симпатия формировалась и без его посильной помощи. Но этот поцелуй… Он дал хорошенький пинок и для того, чтобы прозреть, и для того, чтобы просраться. Теперь наши с Воробьевым взаимоотношения раскололись на контрастные «до» и «после». Где «до» — весьма непростое общее прошлое, которое не так-то просто забыть (особенно Воробьеву), а «после» — плохо предугадываемое будущее, которое до чертиков пугает (особенно меня). Мы же с Борей благополучно зависаем в настоящем и, кажется, оба не вдупляем, что с ним делать. Что делать с нами. И друг с другом. Вопрос на миллион, серьезно. Во взаимной влюбленности есть один неоспоримый плюс: она окрыляет. Буквально. Ты внезапно чувствуешь себя гребаным супергероем, способным сворачивать горы и покорять целые вселенные ради единственного человека. Но имеется в этом одухотворенном состоянии и жирный минус: влюбленность мешает оставаться на низком старте и ждать от мира мощного подсрачника. То есть, расхолаживает. Ты становишься беспечным, и это, как правило, рано или поздно аукается. Я закрываю глаза на внутренний колокольный звон тревоги, и последствия оного тут же настигают меня. Павел в порыве исследовательского зуда забирается на вершину Эвереста из ржавчины и гнилого пластика ради какой-то страсть как ему приглянувшейся железки. Он хватается за корягу и тянет ее на себя. Разумеется, горе из мусора такое варварское отношение не нравится. Да и гравитация держит пальцы на пульсе, чтобы ударить в самый неподходящий момент. Павел тужится раз. Павел тужится два. Павел тужится… и провоцирует этим не новый очаг геморроя, а чертов локальный обвал. Лавина металлического дерьма устремляется прямиком на ничего не подозревающего Арсена. Какая-то весьма увесистая деталь (судя по виду, кусок картера) приземляется горемыке аккурат на носок ботинка. Арсен визжит так, будто ему живьем удаляют аппендицит ржавой ложкой. Вслед за ним начинает голосить до усрачки перепуганный Павел, а затем к хору вопящих присоединяется и Вова. Он орет чисто за компанию, так как находится метрах в двадцати от эпицентра мусорной трагедии. Они голосят в три горла, самозабвенно и фальшиво, ровно до момента, пока в эмоциональный бедлам не врывается Боря. В режиме старшей медсестры Воробьев тут же собирает анамнез и даже пытается осмотреть ногу Арсена. Получивший ранение бедолага от попыток Бори помочь берется орать хуже прежнего. Воробьев пытается переорать его, Вову, Павла и даже, вроде бы, обращается ко мне, но окружающие меня звуки резко уходят на второй план и звучат будто бы из-под толщи воды. Я расслабился и поднял психологическое забрало. И вселенная с воплем «Открылся!» тут же поспешила прописать мне прямиком в корпус. Чтобы, сука, неповадно было. Из-под завалов мусора после обвала выглядывает скелет машины. Остов искорёжен настолько, что мимо проходящий зевака нарек бы эту груду металлолома консервной банкой. И был бы прав. Но я смотрю на искаженный металл иначе. Я вижу далеко не только вмятины, царапины и содранную краску. Не только ржавчину, вылезший синтепон и треснутый пластик. Я вижу трагедию. Машину ударили в левый бок аккурат в водительскую дверь. Стойка под мощью столкновения ушла внутрь, превращая свободное пространство в смертельные тиски. В этот момент водителю раздробило бедро и ребра. Из двери торчит кусок чужого железа. Похож на осколок от бампера фуры, хотя я в этом вопросе не эксперт. В чем я точно уверен, так это в том, что осколок с вероятностью в девяносто девять процентов, прошив дверь насквозь, отрубил водителю левую лодыжку. Была и нет. Пока, до свидания. Хотелось бы верить, что водитель в момент столкновения был в машине один и его героически спасли эмчеэсники. Но эта сраная свалка — не место для «а потом они жили долго и счастливо». В задней части кузова видны следы гидравлических ножниц, которыми часто пользуются спасатели. Кого-то из этой машины… вырезали. И в этой зияющей дыре я вижу то, от чего внутри все завязывается узлом. Против воли я разглядываю ком ткани и треснутого пластика. Это изуродованное, но все еще узнаваемое детское кресло. Если таксист говорит вам пристегнуться, а вы в ответ закатываете глаза с мыслью: «Господи, да я же на заднем сидении!», то я спешу вас предупредить — заднее сидение при столкновении так же опасно, как и переднее. Если вы думаете, что страшная авария — это не ваша история, я с такой же задротской любовью напомню, что вообще никто не застрахован от кошмара на дороге. Вы можете быть с самым аккуратным водителем в мире, но машина решит, что тормоза ей в это славное утро не нужны. А если машина абсолютно исправна, идиотов на дороге все еще предостаточно. И это мы не рассматриваем несчастные случаи самого разного сорта: от сердечного приступа за рулем соседнего автомобиля, до погодных условий. Вы можете не водить машину вовсе, но, будучи пассажиром, вы остаетесь в зоне риска. Также вы можете отказаться от передвижения на транспорте, но все еще не будете застрахованы от возможности попасть под колеса. Но сейчас поговорим о пристегивании, которое так любят игнорировать и пассажиры, и сами водители. Одни не используют ремни безопасности, потому что им «давит», другие — потому что «неудобно», третьи вообще свято верят в свою бессмертность. Я у себя в голове привык держать мысль о том, что по-настоящему сильно давит жгут на ампутированной культе, и реально неудобно лежать в закрытом гробу, когда вместо лица у тебя фарш с осколками триплекса. Я не пытаюсь напугать, лишь объясняю, как обстоят дела. При резком торможении машины ваше тело превращается в снаряд. При столкновении машина резко останавливается, а тело продолжает движение с прежней скоростью. При скорости в пятьдесят километров в час — вполне городской — сила удара о руль, панель или лобовое стекло эквивалентна падению с четвёртого этажа. Ремень растягивает это торможение во времени и распределяет нагрузку на самые крепкие части тела — грудь и таз. Если вы думаете, что задний ряд — вне зоны риска, у меня для вас хреновые новости. На заднем сиденье человек без ремня летит вперёд и врезается в спинки передних кресел или в головы людей, сидящих спереди. Сила этого удара для переднего пассажира сопоставима с ударом кувалдой. По статистике, непристёгнутый пассажир сзади увеличивает риск гибели водителя и переднего пассажира примерно вчетверо. При боковом ударе или перевороте непристёгнутого человека просто швыряет по салону — или выбрасывает через окно. А оказаться выброшенным наружу почти всегда означает гибель. Ремень снижает риск смерти при аварии примерно на пятьдесят процентов. Но это ведь не так уж и важно, когда вопрос стоит о своем удобстве, верно? Блядь, ну очевидно же, что если ремень давит или не дай бог мнет свитер, разумнее ни хрена не пристёгиваться! Если так, и вы готовы ради этой нелепости рискнуть своей жизнью, хотя бы убедитесь, что при этом не рискуете чьей-то еще. В этом изуродованном автомобиле оба ремня безопасности девственно целые. Значит, при столкновении они отсутствовали и на водителе, и на ребенке. Чье тело проделало дыру в лобовом? Не хочу об этом думать. Не хочу все это представлять. Не хочу. Каждый сам решает, как ему быть, что делать со своей жизнью и каким образом рисковать. Не хочу! Почему вы, мать вашу, не пристегнулись?! Бестолково читать нотации людям, которые уже мертвы! — Гриш, ты чего? — голос Воробьева прорывается сквозь пелену сожаления, ужаса и боли. Я вздрагиваю и перевожу на него взгляд. — А? — У тебя живот заболел? — кивает он на мои руки, и я только понимаю, что обеими ладонями рефлекторно закрываю старые раны. Живот и правда болит, но я знаю, что виной всему чистая психосоматика. О колене меня предупреждали. Оно будет ныть до самой старости. Полностью болевой синдром снять не получится. Такова плата за тяжелую травму и сбор костей почти по крупицам, как пазл из тысячи деталей. Но живот… Здесь с медицинской точки зрения все в полном порядке. Боль живет исключительно у меня в голове. — Да что-то… — я спотыкаюсь на полуслове. Боль, которую до того я ощущал на инстинктивном уровне, обретает полноценную физическую форму. Мне хочется согнуться пополам и вскрикнуть, но я лишь сжимаю зубы. Она ненастоящая. Делаю глубокий вдох, провоцируя новый спазм, а затем медленный выдох, надеясь, что меня отпустит. Не отпускает. Ощущение такое, что мои кишки сжимает стальной кулак. Он давит с такой силой, что у меня на глазах наворачиваются слезы. — Может, тебе лучше посидеть в машине? — предлагает Воробьев. Мой мозг тут же услужливо дорисовывает: «В машине? В какой? Вот в этой? Присядь-ка рядышком с детским креслом!» Взгляд сам собой упирается в искореженную железяку. Детское кресло могло быть пустым. Но таковым не было. Водителя могло не оказаться за рулем. Может, фура въехала в припаркованную машину. Ложь-ложь-ложь. По признакам, обычным людям незаметным, я слишком четко вижу картину произошедшего. Фантазия и не думает замолкать. Через сколько часов позвонили жене водителя и сообщили о трагедии? Что она почувствовала в ту секунду? Сколько ударов пропустило ее сердце? Нам очень жаль. Ненавижу эти три слова. Боль в животе копится, скручиваясь в тугую спираль. — Да, пожалуй… Видимо, съел что-то не то, — бросаю я, делая глубокий вдох, а затем заставляя свое тело двигаться. Я знаю, что эта боль — лишь форма страха, которому я не позволяю вырваться наружу. Потому что я, мать вашу, сильнее этой хуйни. Я не дам старым травмам диктовать мне, как жить. Я, блядь, запрещаю себе быть инвалидом в своей голове и отказываться от полноценной жизни из-за всего этого дерьма! Я разрешаю себе быть лучше других, выносливее, сильнее. Возможно, я слишком усерден, но не в последнюю очередь потому, что каждый гребаный день я доказываю себе, что ничем не хуже окружающих. Как-то я прочитал комментарий под видео с котиком, который, несмотря на парализованные задние лапы, благополучно бегал за хозяином. Девушка-ветеринар в ответ на восхищения котом написала: «Конечно, кот будет жить полноценной жизнью. Животные, в отличие от людей, не жалеют себя. Они приспосабливаются». Так абсолютно незнакомый человек одной фразой перевернул мое мировоззрение с ног на голову. Жалость к себе… Как же это дерьмо разрушает нас изнутри. Кто бы знал… Хотя… Знает каждый. Верно же говорю? — А как же моя нога! — слышится нытье Арсена. — Вдруг у меня перелом! Вполне возможно. Пока я ковыляю к своей машине, ненароком слушаю препирательства между трио гениев и Воробьевым. Боря предлагает Арсену отвезти его в травмпункт, на что тот тут же берется возмущаться, что не уйдет со свалки, пока они не найдут все необходимое. Либо у него реально стальные яйца и поломанные пальцы, либо он просто дешевая драма-квин. Сажусь в машину, завожу мотор, включаю печку. Сраная боль не желает отпускать. Что мне сделать, чтобы она прекратилась?! Что мне сделать, чтобы придуманная самим же собой картинка рассеялась?! Воробьев распахивает дверь и невозмутимо садится на пассажирское рядом со мной. — Сильно болит? Может, поедем в больницу? — спрашивает он. На лице его отображается искренняя тревога. Мне за эту его эмоцию становится стыдно. Моя боль фантомная, она не стоит подобных беспокойств. — Ерунда. Сейчас пройдет, — отмахиваюсь я, пока узел внутри меня сжимается с новой силой. — Если бы ты видел себя со стороны, ты бы так не говорил, — качает Боря головой. — Ты настолько бледный, что почти зеленый. Из меня вырывается горький смешок, который провоцирует еще один болезненный спазм. Невольно морщусь. — Так, все, я вызываю скорую! — заявляет Борис, хватая свой телефон. Я весьма удивляюсь его прыти. Это только в кино чуть что и люди в скорую звонят, а в реальной жизни у нас это не очень распространено. Многим звонить в скорую даже как-то неловко, так что номер набирают только, когда уже совсем припекло. (Я сейчас не говорю про отдельную касту тревожников, которые вызывают врачей даже из-за заусенца). — Не надо! — восклицаю я более эмоционально, чем следует. Боря одаривает меня хмурым взглядом. На лице его четко читается, что, либо я ему объясняю, что происходит, либо он не только вызывает скорую, но и благополучно меня в нее запихивает. — Это психосоматика, — выпаливаю я, стараясь смотреть куда угодно, только не на Воробьева. Необъяснимый стыд сковывает меня по рукам и ногам. — Из-за той машины. Я просто… слишком ярко представил, как их там переломало, — выговариваю я тихо. Очень сложно делиться своими уязвимостями даже с человеком, который этими уязвимостями не воспользуется. Наверное. Мы с Воробьевым симпатичны друг другу, но знаю ли я его, а он меня, так хорошо, чтобы беззаветно доверять? Нет. Мы лишь на пути к изучению темных сторон человека напротив. И все же я признаюсь ему. — Психосоматика? — Воробьев смотрит на меня с недоверием. Он думает, что я придумываю, чтобы рассеять его переживания. — Сейчас покажу, — решаюсь я раньше, чем в ход пойдет критическое мышление. Я спешно расстегиваю куртку и рубашку под ней. Воробьев смотрит на меня с округлившимися глазами, которые становятся еще шире, когда я задираю футболку. — Видишь? — я указываю на достаточно крупный шрам под ребрами. — Это ветка, — говорю я тихо. — А? — Ветки дерева пробили лобовое и… — я рукой указываю на свое тело. — Вошли в меня, как нож в масло. Вот вторая, — показываю я на второй шрам левее пупка, после чего поднимаю футболку еще выше. — А это третья, — шрам между плечом и грудной клеткой. Он, кстати, фантомными болями меня не мучает, в отличие от телесных вмятин ниже. — Офигеть, — выговаривает Борис спустя секунду длинною в вечность. — Как ты вообще выжил? А я выжил? — Ты не поверишь, но мне охуительно повезло. Ни одна из веток не задела важных внутренних органов и артерий. Принято считать, что человеческий организм очень хрупкий. И это конечно так, но… имеется множество исключений. И одно из них позволило мне оказаться мясом на шпажке, которое так и не сдохло даже после шести часов в… — я осекаюсь, внезапно осознавая, что сказал возмутительно много. Глаза Бори все еще широко распахнуты. В моем горле застревает конец предложения. Вот только не надо меня жалеть. Я отказался от жалости в угоду животной натуре выживальщика. — В общем… Эта боль не настоящая, — весьма криво подвожу я итог. — Если бы она была ненастоящей, ты бы так не потел и не бледнел. Такое состояние нельзя изобразить, — возражает Воробьев. — Скажи честно… — его голос тихий, но пугает меня сейчас до чертиков. Я не хочу и дальше говорить обо всем об этом, я не хочу и дальше питать свою память, я не хочу… — …На самом деле ты просто заманил меня в машину, чтобы покрасоваться прессом? Напряжение, натянутое до предела и грозящее мне новой волной боли, уходит настолько резко, что из меня вырывается вздох облегчения. Боль, острая, сжимающая, заставляющая думать только о ней, растворяется вместе с этим выдохом. Вот так Воробьев одной-единственной глупой фразой исцеляет меня. Мы лупим друг на друга глаза еще пару секунд, после чего из меня вырывается смех такой же, какой нагрянул на меня ранее на свалке. Я смеюсь до слез, сотрясаясь всем телом и разве что не ударяя кулаком по рулю. — Серь… езно? — еле-еле выдавливаю я из себя. — Я, по-твоему, соблазняю тебя чем? Сквозными шрамами? — Ну а что… — Боря пожимает плечами. Сейчас он не выглядит смущенным, что дает мне понять — на этот раз он сказал это неслучайно. Он поставил себя в неловкое положение специально, чтобы я успокоился и перестал думать о кошмаре, доступном мне одному. И вслед за смехом в груди у меня растекается тепло жгучей благодарности. Такого для меня еще никто не делал. — Я из тех больных ублюдков, которые считают, что шрамы украшают мужчину, — выдает он. — Да? Ну тогда я советую тебе запастись валокордином, прежде чем решишься увидеть меня без одежды, — ржу я, если честно, не до конца соображая, что несу. Мое веселье частично сплетено из облегчения, частично из радости, частично из ощущения собственной уязвимости. — О, уверен, я справлюсь, — усмехается Борис, смотря на меня в упор. Мы так легко меняемся ролями «смущающего» и «смущающегося», что я не успеваю проследить линию метаморфозы. — Ну… раз ты здесь не умираешь, пойду проверю, как не умирает еще и Арсен, — добавляет он. — Советую к нашему возвращению все пуговички вернуть на место. Еще гейской оргии посреди свалки для полного счастья мне и не хватало, — фыркает он, неуклюже выбираясь из машины. Лестно конечно, что Боря считает, будто бы мой вид без верхней одежды спровоцирует толпу натуралов на оргию, но верится с трудом. Тем не менее берусь застегиваться, с легким ужасом осознавая, что толщина моих розовых очков только что увеличилась на пару сантиметров. И мне это, черт возьми, нравится.