А я тебе зачем

Боль была океаном. Не метафорой, нет. Это было конкретное, физическое пространство, в котором Белла тонула. Вода ледяная, черная, давящая, и она наполняла ее легкие, ее уши, мутила взгляд. Она была соленой, как слезы, и густой, как нефть. Каждый вздох был борьбой, а каждый удар сердца глухим ударом грома в этой бездне. Белла лежала на кровати, уставившись в потолок, и пыталась вспомнить, как дышать. Просто вдох. Выдох. Но даже это требовало определенных усилий. Воздух был сухим, он обжигал ноздри, пахший пылью. Она помнила вспышки. Яркие, как вспышки фотоаппарата, которые и привели ее сюда. Вспышка. Блестящая оберточная бумага. Смех. Голос Эдварда, бархатный и успокаивающий: — Не волнуйся, Белла. Все будет хорошо. Вспышка. Легкий, почти невесомый щелчок по острой полоске бумаги. Не резкость, а просто прикосновение. И затем — мир, перевернувшийся с ног на голову. Хруст. Не ее костей, а мебели. Ее тело вдруг стало тряпичной куклой. Вспышка. Запах. Медный, яркий, головокружительный. Ее собственная кровь, сочащаяся из пореза на плече. И тогда… тогда маска цивилизации слетела с Джаспера. Не его вина. Это была ее вина. Ее человечность, ее хрупкость, ее нелепая, смертная оболочка, которая так легко рвалась. Но самая страшная вспышка была не боль, не страх. Это было выражение лица Эдварда. Его глаза, обычно жидкое золото, потемнели до цвета старой бронзы, и в них читался не просто ужас, а… отвращение. Отвращение к тому, что случилось. К тому, что он чуть не позволил случиться. К ней. К ее смертности. Именно тогда, в ту секунду, когда его взгляд пронзил ее острее, чем любая игла, она поняла. Она была трещиной в их идеальном, мраморном мире. Авария, которая вот-вот произойдет. Бомба замедленного действия с бьющимся человеческим сердцем. Она медленно повернула голову на подушке. Звук трения кожи о хлопок был оглушительным в тишине комнаты. За окном моросил вечный дождь Форкса, и капли стекали по стеклу, как слезы на чьем-то лице. Ее собственные глаза были сухими. Она исчерпала все свои слезы за одну ночь. Теперь внутри была только пустота. Ее взгляд упал на розу. Одна-единственная, темно-бардовая, почти черная в сумерках. Эдвард принес ее утром, бормоча что-то о вечной любви, о том, что он никогда не простит себе(он же сам усугубил последствия пореза). Роза была идеальной. Каждый лепесток — шелковый, симметричный, вечный. Она не увядала. Она никогда не умрет. Искусственный цветок. Белла, была полной ее противоположностью. Ее кожа уже несла на себе невидимые синяки прожитых лет, ее кровь текла с определенной скоростью, отмеряя секунды до неизбежного конца. Она старела, чахла, увядала с каждым вздохом. Она была ходячим напоминанием о бренности, о тлении, о всем том, от чего они, Каллены, сбежали. Океан боли сомкнулся над ее головой с новой силой. Это был не просто океан из-за Эдварда. Это был океан из-за нее самой. Из-за того, кем она была. Или кем не была. Она зажмурилась, и перед глазами встало другое лицо. Не прекрасное, измученное лицо ее вампира, а другое. Более спокойное. Мудрое. Лицо с глазами цвета меда, в которых читалась не только вечность, но и понимание. Карлайл. Он был там, в суматохе. Его холодные и уверенные руки, крепко держали ее, пальцы сжимали ткани останавливая кровь. Его голос был подобен арфе в органном зале. — Дыши, Белла. Все в порядке. Ты в безопасности, я здесь, — проговаривал он не сводя с нее взгляда. Но это была ложь. Она никогда не будет в безопасности. Пока она была человеком, она была уязвима. Для случайностей. Для времени. Для самой себя. Она снова открыла глаза. Пустота внутри начала кристаллизоваться во что-то твердое. В решение. Они должны уйти. Все они. Эдвард был прав. Ее место не среди них. Она — ядовитый плющ, обвивающий мраморную колонну, и однажды она своей смертной сущностью разрушит их. Но прежде чем они уйдут… прежде чем он уйдет… ей нужно было сделать что-то. Закрыть эту главу. Найти способ существовать в этом новом, ужасающем одиночестве. Она медленно подняла руку, разглядывая бледную кожу на запястье, где проступали синеватые вены. Там, под кожей, текла та самая кровь, что привлекла Джаспера. Та самая хрупкость, что терзала Эдварда. — Я не могу остаться здесь, — прошептала она в тишину, и ее голос прозвучал хрипло и непривычно громко.