АГЕНТ ЮНИКРОНА или «Приди, забери нас домой».

*** Вой ветров над темным ущельем, стрекот дронов-разведчиков, редкие зарницы… Свет лун в промежутках между туч… Мегатронус почти остановил мысли, погрузившись в созерцание. «А, может быть, луны уже дважды ушли за горизонт и взошли снова? — Он сверился с внутренним хронометром. — Юникрон побери… Трижды!» Двенадцатый Прайм потерял счет времени. Лежа в тесной гробнице, представляя все это: и вой ветра, и охотников, отчаянно пытающихся раскрыть тайну старого склепа, о котором поколения кибертронцев стерли всю память. Мегатронус не хотел спешить, осквернять суетой момент истины, открывшийся ему здесь после долгих-долгих миллионов циклов страданий. Прима не шевелился, лежал сверху, как дезактив. После того, как старший брат рассказал историю своего катарсиса, он затих и погасил оптику. Пальцы Мегатронуса медленно, почти неосознанно гладили белый шлем с острыми антеннами. Двенадцатый не умел утешать, да и нужно ли было это? Его бывший командир был полон сил и смутной надежды. И голос его был тверд, когда он спокойно и даже небрежно поведал обо всем, что случилось после его, Мегатронуса, ухода. — Эра Эволюции длилась… — Несколько сотен ворн. — Отозвался Первый Прайм. — Для меня он прошел как один бессмысленный орбитальный цикл. А потом все эффектно закончилось. И для них и для меня. — Я был отрезан от всего. Но все, кого я потом встречал и спрашивал о тебе, говорили одно и то же: ты погиб тогда. — Как видишь — нет. – Прима включил оптику, гробница осветилась мягким бело-голубым сиянием. — Я рассказал тебе всё без утайки, чтобы ты понял: мы всё-таки братья. Чтобы ты увидел — отчаяние и разочарование в себе не приговор. Просто часть пути. И первые же шаги в «новой жизни» показали мне бесконечную спираль развития, состоящую из разбивания себя на куски и собирания себя из них вновь. Как делал Нексус. Как все мы. И как наш создатель… — Вот уж задачку задал нам Праймус. Зачем ему понадобилось красть программы Юникрона и смешивать их со своими? Ради этой расы неудачников? Или ради какой-то своей, непонятной нам философии? — Хороший вопрос, Мегатронус. Думаю, это было решено с позиции банальной физики.Праймус не мог разделиться на тысячи Искр без должного уровня хаоса внутри себя. Ты же знаешь законы фрактализации — делясь, система понижает собственную энтропию. Искрение планетарного масштаба требовало инновационных методик. — Зато теперь мы по-настоящему все — ОДНО, а Великая Искра в Колодце стала Все-Искрой. — Миссия Тринадцатого была зашифрована в Завете с самого начала. Просто никто из нас не сумел сложить все кусочки вместе. Мы с Альфа Трионом потом, задним числом, отыскали почти все разбросанные по тексту намёки. И про «необычную чистую, близкую к излучению Отца» Искру младшего брата, и про его особую роль для тех, кто придёт после. Всё это было в Завете, если читать внимательно. Потом начались дни творения, и тысячи жизнеформ хлынули из Колодца наружу. — Прима чуть приподнял голову, чтобы посмотреть младшему прямо в глаза. — Понимаешь ли, брат мой? Я не умею творить добро, или любить из принципа. Только по воле души... Мегатронус прикусил губу, вспоминая свои слова, в сердцах брошенные лидеру Праймов в самый темный их час. Похоже, Прима запомнил их на всю жизнь. — Коришь себя за то, что не смог по-настоящему полюбить своих потомков? — Стараюсь не врать себе. Я многое видел, и даже вступал в близкие контакты с некоторыми из будущих поколений, привязывался, слышал их просьбы, отвечал... но так и не научился доверять по-настоящему. Лежа здесь, в самом сердце разрушений, я понимаю, почему. Эта планета мертва. Я не чувствую в её глубине живого пламени Ядра. Я знаю, что они сами отравили его. Мне тяжело видеть кругом лишь ненависть и бесконечную войну, давно уже выплеснувшуюся в далекий космос и думать, думать, думать: способно ли это племя родить кого-то, достойного мудрости Матрицы? — Ты слишком много ждёшь от старого артефакта. Что в нём такого особенного? Знания тринадцати новорождённых «героев», скопированные из их Искр ещё до Битвы? — Я помню, что значит быть хранителем. За годы странствий я ближе подошёл к пониманию настоящей сути Матрицы — пусть и через миллионы циклов после того, как расстался с её цифровой копией. И мне больно думать, что все наши поиски могут оказаться напрасными из-за глупости нынешнего владельца, увязшего в драке с таким же глупцом, носящим твое имя. — Тогда тебя наверно удивит, что я встречал ЕГО. — Кого из них? — Нынешнего матриценосца. Того, у кого в груди торчит невероятно мудрая побрякушка с гарды твоего меча. Я уже говорил тебе, что жизнь моя была богатой на приключения. Довелось однажды побеседовать и с нынешним Праймом… — В самом деле? — Проворчал Прима. Как-то по-особенному проворчал, глухо, с волной взбунтовавшихся полей. — Как погляжу, многие с ним встречались… — Многие? — Мегатронус хмыкнул, понимая, что нащупал незащищенное место в броне брата. Подумать только, все что угодно можно было говорить Приме, не вызывая сильных эмоций, но тема наследника заботила его остро. — Жизнь научила меня другому отношению к борьбе, — Прима снова взял себя в руки. — Без необходимости выбирать чью-то сторону. Я начал понимать тот образ, о котором когда-то обмолвился Льеж. Того, кто просто сидит с мечом и не сражается. Я почти успокоился… Раньше Мегатронус непременно вступил бы в спор, долгий и бессмысленный. Сейчас же просто продолжал медленно водить ладонью по крылатому шлему брата, словно возвращая ему всю ту нежность и понимание, которые так и не успел отдать за все эти годы. — А вдруг Праймус ошибся? — тихо сказал он. — Он ведь был в отчаянии, когда решился создать нас. — Думаешь? Но разве мы с тобой ошиблись, пройдя такой путь и всё-таки встретившись снова? Ошибся ли ты, уйдя в изгнание? Ошибся ли я, отдав Меч и Матрицу? — Не знаю… — И я не знаю. И Праймус не знал. Он действовал наугад, доверяясь неопределённости. И когда создавал нас, и когда позволил Тринадцатому спуститься в Колодец. Если хочешь играть против Хаоса — играй по его правилам. Даже если это приведёт к смерти Солус. Даже если приведёт к войне на Кибертроне. — Или к ненависти между нами… — А может быть — к примирению? Вектор рассказывал мне, как видеть все варианты судьбы сразу. Это страшная, почти непосильная математика. Иногда проще надеть ониксов тотем и просто идти наугад. Есть способы… — Восьмой всегда так делал. — Я, впоследствии – тоже. — Ты? Ты — рациональный, рассудительный? Никогда не поверю. — Придётся поверить, брат… *** Звякнул металл о стекло — тихий уютный звук в этой чужой тишине. Он вырвал Первого Прайма из долгой перезарядки, похожей на смерть. Над его корпусом шевелился частокол из шести манипуляторов. Острые локтевые сочленения торчали в стороны, в центре располагалось тонкое зеленое тело. Фигурные вырезы брони, золотой обруч… — Квинтус! Десятый Прайм скрупулезно изучал оплавленный металл левой ноги Примы. — О! А вот это поистине великолепно! — Пинцет ученого вдруг взлетел вверх, как клюв хищной птицы, зажав добычу. — Невероятно! Невообразимо! — причитал Квинтус, нимало не озаботившись тем, что строгие белые линзы бывшего лидера смотрели на него в упор. И только спустя мгновение Первый догадался, ЧТО младший брат извлек из его тела. Обломок клыка! По-видимому, оставленного самим Предакингом — он пригорел к корпусу по время температурных перегрузок. Квинтус ощупал другую ногу, бесцеремонно перевернул Приму на бок, зажал щупальцами, скребя инструментами по погнутым пластинам бедренной защиты. — Как интересно… А вот этот след принадлежит уже другой особи! — он снова что-то нашёл, крепче обвил ногу. — Щупай, щупай его тщательнее. Не удивлюсь, если в броне нашего доблестного святейшества отыщется ещё много любопытного, — хихикнул голос рядом, — обломки Юникрона, например. Клянусь Матрицей, во время Битвы, когда титан сожрал Приму, я видел вспышку света, выбившую Несущему Хаос зуб! Амальгамус сидел рядом в виде четырехлопастного механизма, в центре которого, впрочем, угадывалось лицо. И даже симпатичное на вид — гладкое, с острым подбородком. Золотистые окуляры Девятого Прайма озорно поблёскивали. На этот раз они располагались не на плечах, а в традиционном месте. — Сколько я был отключён? — спросил Прима, раздражённо освобождаясь от хватки Квинтуса. — Два или три орбицикла. Я не помню. На Квинтессу ведет настолько сложная система пространственно-временных червоточин, что будить тебя не было смысла. Советами бы замучил. — На Квинтессу? Полагаю, я на твоей личной планете, Десятый? — Прима перевел взгляд на холодный лик Квинтуса. Тот высокомерно кивнул, снизойдя до приветствия. — На твоём корпусе сохранилась стружка, из которой я выделил атомарный кибер-геном первого хищника, — произнёс учёный. — Клык принадлежит второму, очень крупному. Сколько их было всего? — Три. — Невероятная удача! — Квинтус зашелестел щупальцами под столом. Он перемещался на них, как на гусеницах. — А вот этот след, я думаю, оставил третий! — Амальгамус ткнул Приму в бок и засмеялся, когда тот охнул. Квинтус тут же яростно зазвенел своими инструментами, зарывшись в рану. Положительным моментом этих научных изысков являлось то, что Десятый попутно все же лечил, а не только занимался извлечением своего «драгоценного научного материала». От Эмберстоуна исходило слабое свечение, повреждения быстро кристаллизовались, оплавленные ноги Примы приобретали первоначальный вид. Восстановились антигравы, ускорители и даже фигурная оплетка энерго-окон. — Температура Ядра выше жара предаконьей плазмы, как я погляжу. — Квинтус изобразил сложную для его лица эмоцию. В его голосе было что-то новое — почти понимание. Зеленые линзы смотрели на Приму. — Я хотел сказать, глубина проникновения инфракрасного излучения Ядра — колоссальная. Еще какое-то время и ты бы… — У меня не хватило духу расплавиться до конца, — просто ответил Прима. — Полагаю, не так это было… — Гибкое тело Квинтуса «переломилось» в талии, лицо приблизилось к бывшему лидеру Тринадцати. Одна пара рук подперла подбородок, две других пары продолжили трудиться над повреждениями. — А как? — Думаю, Ядро не калечило тех, кто следовал своей судьбе. Но оно не приняло — тебя. Жар принуждал отступить. А когда не получилось победить твое упрямство, Завет применил последнее средство. — Он применил меня! — Амальгамус шумно завозился у изголовья, возбудившись от осознания себя посланником высших сил. — Но причем здесь Завет? — У нас всех есть доступ к нему. Информация о твоем будущем исчезла изо всех его копий. Последнее, что упомянул Альфа-Трион, как ты отдал ему Звездный Меч. Далее следовал тезис о возвращении Матрицы в Ядро, кое-что странное лично про тебя, а после — молчание. — Завет никогда не отражал все наши шаги подробно. Иначе давно стал бы инструментом слежки. — Действия тех, кто был рядом с Альфа-Трионом — отражал, — замечание Примы очень развеселило Амальгамуса, он подпрыгивал на месте, задевая своими нелепыми конечностями наплечники старшего брата. — Последней записью о тебе был однозначный и печальный тезис — «Уйдет в Измерение Праймов». — Но я никуда не ушел? — Вот именно! — И ты не замечаешь ничего особенно в формулировке? — всплеснул всеми руками Квинтус. — Нет. — Фраза написана в БУДУЩЕМ времени. И она изменилась. — А вот это уже интересно. — Но где же твоя собственная копия Завета, Первый? — ехидно спросил Амальгамус. — Она пропала. — Прима не врал. После пробуждения он сразу почувствовал: что-то в самой ткани судьбы изменилось. В Искре было пусто, но не тяжело. Даже немного любопытно — словно он смотрел на себя из-за какого-то невидимого порога. Квинтус вызвал голограмму из огненных знаков, сформировал адресный запрос. — Смотри. Теперь запись звучит иначе: «Отыщет путь в Измерение Праймов». Разница между иероглифами «уйдет» и «отыщет путь» была почти неразличима. Тонкий лингвистический нюанс. Неужели они меняли свою форму, исходя из контекста? Живая книга умела метаморфозировать письмена похлеще, чем Девятый Прайм свое тело. Трое братьев долго вглядывались в запись. Приме уже приходилось однажды пробовать на вкус чистую информацию Бытия — когда ему, смертельно раненному, привиделось что-то про агента Юникрона, новую расу, учителей и какой-то дом. Часть сбылась. Часть — нет. А часть исполнилась совсем не так, как он ожидал. И вот снова — слова меняли оттенок. Что могло так незаметно сдвигать их смысл? Перетекание символов друг в друга, их преобразование? И почему вообще он тогда выжил? Только лишь мастерство Солус помогло? Отрезвляюще медленно до бывшего лидера Тринадцати начал доходить смысл... — А далее, смотри, – Квинтус махнул тонкими щупальцами в сторону голограммы. – Завет пуст! Он пишет относительно всех, оставшихся на Кибертроне. Всех, кто сгорел, и всех, кто выжил. Но относительно твоей судьбы — бессодержательное белое поле. Ни символа. Ни точки. Вакуум. — Ты умер, старший! – Амальгамус полез обниматься. Прима был ошеломлен настолько, что даже сопротивляться не мог. — Думаю, Альфа Трион применил Стилус, — констатировал он после длительной паузы. — Вот! А я говорил тебе! Говорил! Девятый и Десятый братья шумно заспорили. Амальгамуса страшно радовала сама возможность игры с Реальностью. Квинтус поджимал губы, пытаясь возразить, что подобное делать вообще неприемлемо. Они, похоже, тут еще и ставки делали, на то, как Прима их рассудит. — На моей памяти Альфа Трион сделал это первый и единственный раз, — объявил Десятый и скривился в сторону Амальгамуса, мол, выиграл. Прима потянулся, распрямляя сочленения. Поудобнее устроился на высокотехнологичном прозекторском столе. Нарочито громко звякнул наручами, скрестив руки на груди, посмотрел на младших с лёгкой, усталой усмешкой. — Не впервые. Уже второй раз. И только касаемо меня. А что мешает нашему тихому архивариусу, имеющему личный канал связи с Праймусом, делать это и в других случаях? Он уже не раз не давал мне покинуть этот мир. После Битвы, когда я умирал на столе у Солус, он впервые переписал мою участь. Квинтус присвистнул, покосившись на самодовольного Амальгамуса, видимо, Девятый выиграл еще один спор. — Этот прохиндей Третий, что? Видит нашу судьбу и подталкивает? — Знать бы только — куда? И причем здесь Измерение Праймов? Сомнительно, что оно вообще существует. Не однозначно — находится ли в Ядре. И не факт, что Стилусом управляет… И тут Прима внезапно понял. Не Альфа Трион. И даже не Праймус. А та сила, что стоит за всем. Вечно подвижное сознание Вселенной, отпечатанное где-то на краю космоса. В символах, переплетённых с Заветом на квантовом уровне. Он понял: дорога в скрытые измерения Отца лежит совсем не через центр Кибертрона. «Но что вывело меня на этот путь? То, что я вспомнил перед тем, как потерять сознание? То, что спрятало меня от книги Альфа Триона… от предначертания живых…» Первый Прайм нервно ощупал свое лицо, сдвинул боковые панели с шипами, убрал защиту носа и затем — три створки, закрывающие подбородок и щеки. «Проклятье, Оникс давно все знал...» Прима продолжил трогать свои скулы, края оптограней. Квинтус и Амальгамус с интересом смотрели на бывшего лидера Тринадцати. – Вы ничего не видите? — Не выдержал Первый. — Ничего странного? — Нет, — хихикнул Девятый, — ну кроме того, что ты точно так же царапал свою физиономию все время, пока я тебя тащил, даже в беспамятстве. Бил себя по лицу руками, звал Оникса… Космическая блоха под броню залезла? Помнишь, однажды, когда Оникс натащил их с неведомой планеты, каждый из нас тогда… — Заткнись, Праймуса ради, — беззлобно шикнул на него Прима, в душе радуясь, что Амальгамус ни о чем не догадался. Квинтус внимательно разглядывал старшего всеми шестью линзами. Слишком внимательно. Десятый Прайм слыл самым умным из братьев… — Хм… — Отстранено пожал плечами ученый, — а  Льеж не врал, когда говорил, что под маской у тебя есть лицо. Это действительно так… — Дурак ты, Десятый. — Выдохнул Прима. Амальгамус принялся хохотать в полный голос. — Держу пари, этот трехстворчатый ужас под самые глаза и эту пластину на нос Отец сконструировал заранее, зная, что Двенадцатый будет бить тебя исключительно по лицу. Прима не выдержал и рассмеялся тоже. Младшие не поняли главного. Не увидели излучения Морнсонга, создавшего вокруг его головы невидимое поле. Виденье третьей маски Оникса уже работало — изнутри процессора. «Это было неспроста. Стилус и Маска Смерти — всего лишь помощники. Но в чём? Чтобы помочь трижды оступившемуся первенцу найти смысл? Или чтобы опровергнуть ту жестокую правду, которую жизнь написала для всех нас — существ из чистого света, разочаровавшихся и в себе, и в своём Создателе…» *** Ничего не объясняя, Прима приподнял голову. Моргнул пару раз. Трехмерный рисунок из бледных геометрических линий вырос вокруг его головы. Мегатронус вздрогнул всем телом, голограмма маски была до боли знакомой. — Это действительно он? — Морнсонг. Его вполне рабочая проекция. — Ответил бывший лидер Тринадцати. — Не знаю, насколько полноценная, но знаю, что мои видения в тоннелях Кибертрона не были бредом. Тотем интегрировался в мой процессор однажды из-за слишком близкого контакта, но был неактивен, пока я не полез в Ядро. Возможно, Оникс приложил к этому руку. Или крыло. Или копыто. Триптих масок, в конце концов, может иметь собственный разум. Его ведь создал не кто-нибудь, а сам Праймус. — Да. Восьмой родился со своей пернатой и глазастой колонной на голове. — Помнишь наши первые мгновения? Когда мы стояли под звёздами, перепуганные и вдохновенные, и почти ничего не умели, кроме как таращиться друг на друга? Только один из нас тогда не смотрел на соседей. Он смотрел в космос. Оникс. Он просто сразу увидел живое в живом. Не строил гипотез. Просто знал. И уже тогда отслеживал пути каждого — понимая, что жизнь бесконечна, в каком бы измерении существо ни пребывало. Помнишь, как он вдруг опустился на одно колено и торжественно поздоровался с небом, как с живым существом? Мы тогда решили, что Отец в наказание дал нам «брата-дурачка». Но Оникс оказался проницательнее самых искушенных физиков, лириков и математиков нашего новорожденного сообщества. Он сразу и бескомпромиссно увидел мировую душу. Его Маска Смерти на долгие годы стала моим проводником. Благодаря ей я нашел вход в Измерение Матрицы. Мегатронус почувствовал, как внутри одновременно вспыхнуло и обожгло. Прима не сказал ничего особенного. Но Двенадцатый Прайм понимал — продолжи тот свой рассказ дальше, дай он ему, Мегатронусу, надежду — и он, не раздумывая, отдаст жизнь за это знание… Имя той, о ком они оба думали в этот момент, не произносилось, но звенело в процессорах обоих, пульсировало в Искрах, рискуя взорвать окружающий мир, распугать десептиконские дроны, расплавить гробницу и все ущелье. Прима нащупал в темноте пальцы младшего и тихо сжал их. Шепот Двенадцатого был похож на скрип песка на дентопластинах: — Ты нашел их? Тех, кто… ушел? — Не сразу, — ответил Первый. — Потребовалось кое-что посильнее простого виденья. — Тогда, ради всего святого — помолчи… Судорога сдавила горловые магистрали. Мегатронусу пришлось долго вентилировать корпус. Он думал: если Прима сейчас начнет навязчиво утешать его или еще хуже — вселять надежду… если старший брат, не дай Праймус, что-то скажет сейчас про Солус, про освобождение… — Мегатронус точно врежет ему еще раз. И налить топливом на разведчиков, армии,фракции, их глупую возню на планете. И на саму планету — тоже. Но Прима молчал. Просто лежал рядом и крепче сжимал его руку. — Ты слишком бесстрашен, — наконец хрипло сказал Мегатронус. — Я? — Смог так близко подойти к Ядру. Посмел пролить слезу… Я — не решился. После нашей беспамятной драки в Яме лишь один раз видел Колодец — проклятое место. Дополз до него израненный, таща на себе Квинтуса и еще кого-то. Упал как можно дальше от этой сияющей дыры, прожженной ее телом. Потолок и стены пещеры Кузницы уже тогда были сами на себя похожи, изменили форму из-за расплавившегося пола. Совесть рвала меня на части. Я не мог осознать, что это то самое место, где Солус умерла от моей руки… Ты смелее меня. Смог долго смотреть своим ошибкам в глаза и не сгореть. — Почти не сгореть. Но в этом не было ни правды, ни толку. Правда оказалась в долгом и тяжелом пути наверх. И хорошо, что ты тогда не подошёл ближе. Ты смог пройти свой путь. — Он оказался бессмысленным… — Думаешь? Мегатронус придвинулся ближе и зашептал, почти касаясь решеточки аудиосенсорана шлеме брата. Голос его дрожал от горечи и иронии. — Мой путь был АБСОЛЮТНО бессмысленным. Я прожил миллион жизней, дорогой брат, тысячу возрождений, ну и, конечно, новых падений. Жил, как умел и знал, то есть – противоречиво и глупо. Имея пятно на совести, скатиться в хаос было несложно. Когда-то во время Битвы Юникрон так глубоко проник в мой разум, что я услышал его мысли. Его бытие было наполнено абсолютной тьмой. Воля — единственное, что удерживало это несчастное существо от того, чтобы не взорваться изнутри, и являлась она не волей к жизни, а волей к смерти. Это так потрясло меня, что выкинуть эту философию из своего нутра полностью я так и не смог. И чем больше я погружался в одиночество, тем сильнее мне хотелось подчиниться такому же хаосу. Если все желания бесконечно поглощают сами себя, если всё живое в конечном итоге распадается, то почему же принято считать, что жизнь хочет продолжаться? — И что ты делал с этими видениями? — Ничего. Я отдался на их волю, как корабль с поврежденными двигателями. Был отшельником на покинутых астероидах, дичал, становясь ржавым чудовищем. Бичевал себя. Уходил в стазис, просыпался и снова уходил — от ненависти к себе. Пытался давать обеты и всегда срывал их. Крушил все. Стал богом противоречий. Амальгамус бы мной гордился, пока, наверное, не пристрелил бы из жалости. Я нападал на невинных, я защищал невинных. Был жалким, был высокомерным, был просто тенью. Бесцельно скитался, прячась от разумных существ. Примыкал к космическим кочевникам, чтобы работать в группе и не слышать шепот совести. Я менял имена, модифицировал корпус. Шли ворны, тысячелетия. Миллион звездных циклов, другой… «Смерть — это главный космологический принцип», — вещал Юникрон во мне. Но вот незадача — я не умирал, всегда находя силы возродиться, чтобы страдать. «Единый не породил нас, — говорил Юникрон — он совершил акт самоубийства, как и Праймус, когда зажег тебя и твоих братьев». Но я жил и жил, пытаясь заставить себя забыть свои преступления. Стал пиратом. Потом военачальником. Строил города и сжигал их. Искал утешения в милосердии и в разврате. Проходили тысячи наложниц и наложников — умные, глупые, трепетные, израненные. Ни один из любовников не коснулся моей почерневшей Искры. В конце концов я понял: никакое удовлетворение желаний не способно заполнить ту пустоту, что была во мне. Мне потребовалось долгое время, чтобы это осознать. Но всё же — не так долго, как тупице Юникрону. В отличие от своего проклятого родственника — такого же не очень умного существа, отягощенного бессмертием и вседозволенностью — я слишком быстро понял свою никчёмность без… любви. Я больше не мог быть один. И я прошёл весь этот путь, который никуда меня не привёл. — Святое ты чудовище, Мегатронус. — Спокойный чистый свет линз старшего брата освещал лицо Двенадцатого Прайма. — Ужасное, и все же… в своих страданиях нашедшее главное. Тоже, что и я… — Ты шутишь? — Руководствуясь ненавистью, ты пришел к пониманию единства. Осознал лучше нас всех. И… на фоне всего этого мои заметки о твоем стремлении к разрушению кажутся теперь одномерными. Простишь ли ты меня за ту невообразимо пошлую глупость? — Простить? Твои старые схемы оказались правдой. Всё случилось именно так. — Это если смотреть только с одной стороны. За эти годы я составил другой Список. — Снова пророческий? — Не знаю. Он ещё не закончен. Как и наше путешествие. — Тогда расскажи мне свою часть. Про Девятого и Десятого. Чем закончился ваш разговор? Зачем ты демонтировал линейные ускорители с рук? Что за след от удара на твоём мече? Откуда на тебе следы лавы и чужой растительности? Говори о чем угодно, только молю — не смей давать мне надежду на исцеление. Не сейчас… — Хорошо, — тихо ответил Прима. — Тогда просто слушай… ______