Ведьма и Чернобог

Гордана и ее изгнание.

Гордана и её изгнание из деревни Тишина в деревне у реки была обманчивой, как и утренний туман над рекой. Она таила в себе шепот за притворенными ставнями, быстрые, испуганные взгляды из-за плетней и тяжкий груз невысказанной благодарности, смешанной со страхом. А в центре этого незримого водоворота стояла она — Гордана. Они звали ее не по имени. За глаза — «та самая», «ведьма», «лесная отравительница». Но когда у коровы пропадало молоко, когда ребенок задыхался в лихорадочном бреду или когда засыхался колодец, именно к ее низкой, поросшей мхом избушке на отшибе неслись за помощью. И Гордана помогала. Она знала, какая трава снимет жар, какой корень утихомирит боль в животе, а каким дымом окурить дом, чтобы изгнать дурную скверну. Она шептала слова над колодцем, и вода возвращалась, чистая и ледяная. Она водила длинными, тонкими пальцами над сведенной судорогой спиной коня, и животное успокаивалось. Она была хранительницей, опекуншей, живым щитом между деревней у реки и безжалостным миром. Но была и другая магия. Та, что не пахла сушеными травами и дымом, а пахла озоном перед грозой и холодной сталью. Та, что жила не в котле, а в самой ее крови. Гордана стояла перед треснувшим зеркалом, ее лицо, бледное и тонкое, с огромными глазами цвета крепкого чая, было искажено гримасой боли. Она сжимала правую руку в кулак, но сквозь сомкнутые пальцы проступал тусклый, багровый свет. Она разжала ладонь. Знак пылал. Он был похож на причудливую снежинку, но не изо льда, а из расплавленного рубина. Тончайшие лучи-иглы расходились от центра, каждый испещренный древними, нечитаемыми символами. Он был не на коже, а под ней, будто сама плоть была лишь пергаментом для некоего ужасного послания. В ночи он светился ярче, отливая багрянцем, а днем был похож на свежий, странный шрам. Этот знак она носила с рождения. Он был источником ее силы — дикой, необузданной, пугающей ее саму. И ее проклятием. Именно им она, три лунных цикла назад, остановила оползень, что мог бы похоронить под собой половину деревни. Не заговорами и травами, а одним взмахом руки и огненной волей, что вырвалась из знака и с грохотом разверзла землю, перенаправив каменную лавину в сторону от домов. Люди видели. Видели, как ее глаза заполнились чернотой, как по ее телу пробежали волны нездешнего света, а с неба, с ясного неба, грянул гром. С тех пор страх пересилил благодарность. Дверь избушки с скрипом отворилась, впустив золотистый свет угасающего дня. На пороге стоял староста деревни, Войтех, могучий и седой, с лицом, изборожденным морщинами, как вспаханное поле. За его спиной кучкой жались другие — кузнец Гостислав, мельник Беломир, их жены. А дальше стояла толпа из деревни. — Гордана, — начал Войтех, не поднимая на нее глаз. Его голос, обычно громовой, теперь был тих и неуверен. — Мы пришли… поговорить. Она молча повернулась к ним, сжимая пылающую ладонь в кулак и пряча ее в складках своей темной юбки. — Говорите, Войтех-батюшка. — Это неспроста, дочка, — старик нервно облизнул губы. — Скотина дохнет. Ягнята родятся с двумя головами. У Аленки молоко в груди прокисло. А вчера… молния в сухую сосну у колодца угодила. Люди шепчутся. — Люди всегда шепчутся, — холодно отрезала Гордана. — А когда у Гостиславова сына горячка была, они шептали молитвы у моего порога. И я его спасла. Травами, что сама собирала. — Не о травах речь! — выкрикнула из-за спины старосты молодая жена мельника, Катерина. Ее глаза горели фанатичным ужасом. — Речь о дьявольской силе! О той, что в тебе сидит! Ты гладила мою корову, а наутро она кровью вместо молока доилась! Это ты наслала! Гордана вздрогнула. Она действительно гладила ту корову, пытаясь унять ее беспокойство. И чувствовала, как темная энергия знака, всегда голодная, рвется наружу. Возможно, какая-то ее капля и просочилась в несчастное животное. — Я не желала зла, — прошептала она. — Я всегда… только защищала. — Защищала? — взвизгнула Катерина. — А чью защиту мы получим от тебя? Кто поручится, что завтра твоя «защита» не обернется на нас? Ты — грех ходячий! Напасть на деревню! Толпа за спиной Войтеха зароптала, слова «ведьма», «проклятие», «сжечь» зазвучали громче. Староста поднял руку, требуя тишины. Его лицо стало жестким. — Гордана, дочь моей покойной кумы, — сказал он с формальной суровостью. — Деревня более не чувствует себя в безопасности с тобой. Сила твоя не от Бога, а от сил темных. Она приносит беду. Мы… мы изгоняем тебя. К утру тебя здесь не должно быть. Никто не даст тебе ни хлеба, ни крова. Ступай туда, откуда пришла твоя мощь. В лес. К твоим. Он бросил на порог маленький, туго набитый узелок — плату за все спасенные жизни, за все отведенные беды. Хлеб, соль, кусок сала. Подаяние. Откуп. Гордана смотрела на них — на лица, которые она знала с детства, которые улыбались ей, когда она приносила им целебные мази, и которые теперь были искажены ненавистью и животным страхом. В груди у нее что-то оборвалось, стало холодно и пусто. Знак на ладони вдруг погас, будто выпив всю ее боль, весь ужас. Она не сказала больше ни слова. Она повернулась, взяла со стола свой посох из причудливо изогнутого ясеня и старый плащ. Она прошла мимо них, не глядя, и вышла из избушки, которую называла домом. Толпа расступилась перед ней, как перед прокаженной. Последнее, что она увидела, — это испуганные глаза маленькой девочки, которую она месяц назад спасла от удушья, выглядывавшей из-за юбки матери. Мать резко дернула ребенка назад, закрывая ему лицо. Гордана пошла прочь от деревни. Не оглядываясь. Она шла в сторону Темнолесья, туда, где, как гласили предания, обитали существа, не боявшиеся ни ведьм, ни их знаков. Ветер трепал ее темные волосы, неся с собой запах дыма от очагов деревни — очагов, которые она больше никогда не будет охранять. А на ее ладони, в такт ударам сердца, знак снова начал мерцать, как одинокий, зловещий маяк в надвигающейся тьме.