Ведьма и Чернобог

Гордана шла, не разбирая дороги. Ноги сами несли ее прочь от запаха изб и людской ненависти. Лес принимал ее в свои объятия без осуждения, без шёпота за спиной. Спустя цеплялись за ее плащ, будто пытаясь удержать, успокоить. Но успокоения не было. Внутри все пылало - обида, горечь, жгучее одиночество. Когда силы окончательно оставили ее, она свалилась под разлапистой елью, уткнувшись лицом в моих, пахнущий гнилью и вечностью. Слёз не было. Была лишь пустота, зияющая и холодная, как прорубь в декабре. И в этой пустыне жил только один якорь - тупая, пульсирующая боль в ладони. Знак, погасший при изгнании, теперь тлел изнутри, напоминая о себе с каждым ударом сердца. Истома сморила ее, как тяжёлое удушье. Сознание поплыло, Гордана провалилась в сон. Но это был не отдых. Это было падение. Она падала сквозь слои мрака. Не ночного, а древнего, допотопного, того, что был до звёзд. Воздух был густым и вязким, им невозможно было дышать, он Давид на глаза и заполнял уши. Вокруг не было ни звуков, ни запахов, лишь ощущение бесконечного, безразличного низа. «Я сплю», — попыталась убедить себя Гордана, но ее мысленный голос утонул в этой беспросветной гуще. И тогда из самой глубины мрака поднялся Голос. Он не звучал в ушах; он возникал прямо в сознании, обволакивая его, как черный лед. В нем не было ни тепла, ни холода. Лишь невыразимая, подавляющая тяжесть. «Маленькая свечка… Горишь так ярко на ветру… И так одиноко». Гордана попыталась сжаться, защититься, но у нее не было тела, лишь ощущение «я». «Они отринули твой свет. Испугались его. Они всегда боятся того, что не в силах понять. Что не в силах контролировать». В Голосе не было насмешки. Была констатация. Факт, жесткий и неоспоримый, как гранит. «Ты ищешь пристанища? Его нет. Ни среди людей, ни среди зверей. Твое место — у иного костра. Твоя сила жаждет иного голода». Мрак вокруг заколебался, и перед ее внутренним взором возник образ — чахлые, покореженные деревья, укутанные в клочья тумана. Болото. Запретное. То, куда не ходили даже самые отчаянные охотники. Говорили, что там живет сама Смерть, и земля под ногами — это ненадежная плоть твари, что спит вечным сном. «За Топью Забвения… — прошелестел Голос, и в его безжизненной монотонности вдруг послышалась тень чего-то древнего, алчущего. — Я жду. Древнее, чем страхи этих муравьев. Сильнее, чем их жалкие боги». Образ болота стал четче. Гордана увидела себя стоящей на его краю. Вода была черной и неподвижной, как полированное обсидиановое стекло. И в его глубине что-то шевельнулось. Не тварь, не форма. Идея. Обещание. «Приди… — звучал Голос, уже удаляясь, растворяясь в мраке. — Перейди Топь. Испей из Источника, что был до рек. И твой знак… твой жалкий, мучающий тебя знак… станет не рабством, а венцом. Ты не будешь просить у леса сил. Лес будет просить милости у тебя». Последние слова обрушились на нее тяжестью всего мироздания: «Или сгинь. Как свечка на ветру. Выбор… за тобой». Гордана вздрогнула и резко села, ударившись головой о сук. Сердце колотилось где-то в горле, выстукивая бешеный ритм. Лес вокруг был обычным — шуршали ночные звери, поскрипывали деревья, с луны струился бледный свет. Но в памяти, будто выжженное раскаленным железом, стоял тот Голос и образ черной, бездвижной топи. Она разжала кулак. Знак на ладони пылал. Но теперь это был не свет боли или страха. Это было ровное, уверенное, голодное свечение. Он откликался на зов. Он жаждал этого пути. Она подняла голову и посмотрела на восток, туда, где, как она знала из старых баек, лежала Топь Забвения. Страх сжал ее горло ледяными пальцами. Идти туда было безумием. Верная смерть. Но тогда что ей оставалось? Жить в изгнании, как затравленный зверь, вечно прячась и боясь собственной силы? Или сгинуть, как та свечка? Гордана встала, отряхивая хвою с плаща. В ее глазах, еще недавно полных слез и обиды, теперь плескалась лишь мрачная решимость. Она взяла посох и направилась на восток. Навстречу Топи. Навстречу тому, что звало ее во тьме. Навстречу Чернобогу.